dirt and stars.

‎Каждый толчок выбивал из Майка память, имя, стыд, оставляя лишь его дрожащее нутро. Он понял — это и есть обнажение. Не когда с тебя сдирают кожу, а когда с души снимают все слой за слоем, пока не остаётся лишь эта стонущая правда. ‎Уилл двигался с методичной, такой порочной жестокостью, но в его глазах, поймавших отблеск уличного фонаря, стояло не торжество. Стоял тот же испуганный голод, что горел в нем год назад. Это была не просто жажда власти. Это была жажда подтверждения — ты здесь, ты со мной, мы всё ещё эти два мальчика, разбивающие мир вдребезги одним взаимодействием. ‎ ‎— «Как сильно? »— прохрипел Уилл, и голос его дал трещину, обнажив ту самую пропасть, которую он пытался закрыть силой. — «Скажи, как сильно ты хотел этого все эти годы.» Как сильно ты хотел, чтобы все твои страхи разбились именно так, Майк?» ‎ ‎— «Я..н-не..»—Майк не мог говорить. Воздух был свинцом. Но его тело говорило за него, встречая каждый удар встречным движением, предательски издавая из горла непрошенные стоны согласия. Это был диалог на языке, невысказанных слов. Каждая слеза была признанием. Каждый вздох — клятвой. ‎ ‎Рука Уилла обвила его горло, не сжимая, а просто держа. Владение. Порочность. Майк почувствовал, как пульсация внутри него сливается с яростным ритмом сердца Уилла у самого виска. Он откинул голову, подставляя шею, и в этой позе беззащитности была такая дикая, вспышка свободы, что мир перевернулся. Уилл наклонился, и его губы, снова коснувшись уха Майка, прошептали что-то ломающееся и тёплое, прямиком в темноту его густых волос. ‎—« Видишь? Твоё тело никогда не лжёт. Оно знает своего хозяина.» «Знает, что прямо сейчас, тебе крышу рвет от того, чем мы занимаемся.» Майк зажмурился, пытаясь сбежать в воспоминание о запахе духов Оди, о её мягких волосах. Но вместо этого перед веками всплывает лицо пятнадцатилетнего Уилла — полумрак их любимого подвала, первое касание, украденное и жгучее. ‎ ‎— «Думаешь о ней? — Уилл приблизился к нему вплотную, прикусив его губу до крови, заставив сдавленно вскрикнуть. — «Зря. Каждая твоя клетка кричит моё имя. Ты горишь для меня. Весь. Твоё тело создано для меня, для моих рук и фантазий.» Слёзы текли по вискам, впитываясь в подушку. Это не была боль от насилия. Это была агония признания. Руки Уилла, шершавые и сильные, выжигали на его коже карту того порочного рая, куда Майк всегда мечтал сбежать. Когда Уилл снова вошёл в него одним резким, разрывающим движением, Майк издал звук, похожий на расстроенную струну — отчаянный, пронзительный, счастливый. ‎ ‎—« Твой…» — выдохнул Майк, его ногти впились в мокрые от пота лопатки мужчины. ‎ ‎— «Мой, Майк» — произнёс Уилл в такт следующему толчку, и это прозвучало как клятва, как приговор, как единственная истина во всей вселенной. Свобода обретала форму целостности, а падение — вкус бесконечности.