dirt and stars.

‎Майк вдавил пятки в его поясницу, двинувшись навстречу с отчаянной силой. Боль преломилась, превратившись в нечто ослепительное и острое — единственное, что доказывало, что он еще жив. Его пальцы вцепились в волосы Уилла, затягивая его в поцелуй, который был похож на битву, на вкус соли и дыма. ‎ ‎— «Не прячься, Майк» — прошептал Уилл, отрываясь на мгновение. Его глаза сияли в полумраке. — «Смотри на меня. Смотри, кто тебя держит. Смотри на свою погибель.» ‎ ‎И Майк смотрел. Видел, как его собственное отражение, искаженное болью и чем-то еще, темнеет в зрачках Уилла. Тело его вздрогнуло, охваченное судорогой, которая была не концом, а новым рождением в огне. Уилл почувствовал это, его собственный ритм сбился, став глубже, грубее, и его рука скользнула между их тел.. ‎ ‎Уилл чувствовал, как трепещет плоть Майка под его ладонью, будто отдельная, испуганная вселенная. Его собственное дыхание было горячим и ровным – единственная подлежащая объяснению вещь в этом хаосе. ‎ ‎— «Вот так,» — прошипел Уилл, и Майк почувствовал, как его собственная рука, будто против воли, поднялась и вцепилась в влажные от пота волосы Уилла, прижимая его сильнее к своей шее. Это был жест соучастия. Признания. Принятия своих чувств. ‎ ‎—«Я… я ненавижу тебя», — выдохнул Майк, и это была ложь, которая жгла губы слаще любой правды. ‎Уилл оторвался, его глаза блестели в полумраке триумфом и чем-то ещё — почти нежностью, искажённой одержимостью. ‎ ‎— «Лжешь,»— он провёл большим пальцем по мокрым ресницам Майка, собирая слёзы. — «Ты боишься себя. Того, что я в тебе пробудил. Сейчас ты свободнее, чем был с ней.» С ней ты бы не сделал подобного, правда же? Она не та, кто может так грубо брать тебя, выбивая из тебя чёртовы стоны, Майк.» ‎ ‎— «Я..ах.. правда.. люблю ее»..— Задыхаясь от новой порции стонов, произнес Майк закусывая губы. ‎ ‎— «Ты думал, что её любовь спасёт? ‎«Если вы потрахаетесь, будете сосаться до потери пульса и держаться за ручки, ваши отношения встанут на место или сдвинутся с мертвой точки?» — голос Уилла был низким, вибрирующим у самого уха. —« Она любила твой образ спасателя, Майк. Ту удобную картинку. А я… я вижу тебя настоящего. И всегда видел, принял тебя таким, какой ты есть, придурок.» ‎ ‎Он резко опустил голову, и его зубы снова впились в то же место на шее, делая метку ярче, глубже. Боль была ослепительной белой вспышкой, за которой хлынула волна такого стыдного, такого всепоглощающего сладкого облегчения. Майк застонал, и его голова откинулась назад, подставляя Уиллу больше себя. ‎ ‎Мир сузился до точки касания — до грубых ладоней, сжимающих его бока, до жёстких бёдер, прижавших его к постели. Мысли об Оди, о её добрых глазах, рассыпались, как пепел. На их месте росло что-то грязное и всепоглощающее.