Mise en abyme

Наш разговор в библиотеке не разрушил плотину, он лишь проделал в ней крошечную, едва заметную трещину. Но даже через нее теперь сочилась реальность — опасная, холодная и странным образом притягательная. Мир больше не был прежним. Джаспер перестал меня избегать. Но он и не приближался. Он завис в странном лимбе, на полпути между бегством и притяжением. Теперь, когда я шла по коридору, он не сворачивал в сторону. Он замирал, провожая меня взглядом, в котором смешивались страх, тоска и отчаянное любопытство. Он был похож на дикого зверя, который впервые видит огонь — он знает, что тот может сжечь дотла, но не может отвести глаз от гипнотического танца пламени. Я чувствовала его присутствие постоянно. Это было похоже на низкочастотный гул на периферии слуха — его эмоциональный фон, его вечная внутренняя война. Но теперь в этом шуме появилась новая нота. Если раньше это была исключительно боль, то теперь к ней примешивалось что-то еще — ожидание. Он ждал. Ждал, когда я снова предложу ему свою тишину. Я не делала этого. Я понимала, что это не игрушка. Я не могла просто так, посреди школьного хаоса, «включать» и «выключать» свое странное умение. Это было слишком интимно. Слишком мощно. То, что произошло в библиотеке, было актом отчаяния. Повторять его на публике было бы все равно что проводить сложнейшую хирургическую операцию на глазах у толпы зевак. Белла, поглощенная своей драмой с Эдвардом, почти не замечала моего состояния. Ее мир вращался вокруг его противоречивых поступков: сегодня он спасает ее от фургона, демонстрируя нечеловеческую силу, завтра — игнорирует, глядя на нее с мукой в глазах. Их история была громкой, полной восклицательных знаков и резких поворотов. Моя же разворачивалась в тишине, в многоточиях и недосказанности. — Он снова на меня не смотрит, — жаловалась Белла вечером, ковыряя вилкой салат. — Вчера он говорил со мной так, будто я — центр его вселенной. А сегодня… ничего. Как будто меня не существует. — Может, у него раздвоение личности? — предположила я, глядя в окно на темнеющую стену леса. — Или он просто козел. Оба варианта весьма вероятны. — Бетти, ты не понимаешь! — она посмотрела на меня с обидой. — Это не просто так. Я чувствую, что за этим что-то стоит. «О, я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь, сестренка», — пронеслось у меня в голове. Я понимала, что Эдвард борется с жаждой, которую вызывает в нем запах Беллы. Я понимала, что его холодность — это отчаянная попытка защитить ее от самого себя. Но я не могла ей этого сказать. Это была не моя тайна. Моей тайной был светловолосый солдат с глазами цвета янтаря. Прошла еще неделя. Неделя взглядов через всю столовую. Неделя случайных «столкновений» у шкафчиков, когда воздух между нами трещал от невысказанных слов. Элис посматривала на нас с понимающей и немного нетерпеливой улыбкой. Розали — с удвоенной ненавистью. Она видела во мне угрозу, но, в отличие от меня, не понимала ее природы. Она думала, я очередная глупая девчонка, позарившаяся на красоту ее брата. Она не знала, что меня привлекла не красота. Меня привлекло уродство его боли. В пятницу я больше не могла этого выносить. Атмосфера в доме, пропитанная страданиями Беллы, и напряжение в школе, исходящее от Джаспера, — все это давило, душило. После уроков, вместо того чтобы сесть в наш рычащий пикап, я сказала сестре, что пройдусь. — Куда? Дождь начинается, — Белла удивленно посмотрела на меня. — Именно поэтому, — ответила я и, закинув рюкзак на плечо, пошла не в сторону дома, а к кромке леса, окружавшего школу. Мне нужен был воздух. Мне нужна была тишина, но не та, которую я создавала для него, а моя собственная. Та, что жила в шелесте ветра и стуке капель по листьям. Я шла по едва заметной тропинке, углубляясь в зеленый, сырой полумрак. Небо, затянутое пепельными тучами, роняло первые редкие капли. Они пахли свежестью, землей и покоем. Я шла, не разбирая дороги, позволяя ногам самим нести меня. Мои мысли, обычно четкие и упорядоченные, превратились в спутанный клубок. Кто я для него? Лекарство? Наркотик? Опасная зависимость? И кто он для меня? Научная загадка? Объект для сочувствия? Или что-то большее? Я остановилась на небольшой полянке, окруженной мшистыми валунами и гигантскими папоротниками. Дождь усилился, его капли забарабанили по капюшону моей куртки. Я сняла рюкзак и села на влажный, покрытый хвоей камень, запрокинув голову и подставив лицо холодной воде. Это отрезвляло. Именно в этот момент я его почувствовала. Он не издал ни звука. Ни одна ветка не хрустнула под его ногами. Но воздух изменился. Гул его присутствия, его эмоциональный шторм, возник из ниоткуда, заполнив собой всю поляну. Я медленно открыла глаза и повернула голову. Он стоял у кромки деревьев, метрах в десяти от меня. Неподвижный, как изваяние. Капли дождя стекали по его светлым волосам, по идеальным чертам его лица, но он, казалось, не замечал их. Вся его поза была воплощением борьбы. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки по бокам. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала настоящая буря. — Ты не должна была приходить сюда одна, — его голос был низким и хриплым, он с трудом пробивался сквозь шум дождя. — Я не одна, — спокойно ответила я, не двигаясь с места. — Теперь здесь ты. Он вздрогнул, словно от удара. — Я… я не должен был идти за тобой. Это ошибка. — Почему? Боишься, что я заблужусь? — в моем голосе не было сарказма, только искренний вопрос. Он сделал шаг вперед, выйдя из-под сени деревьев на открытое пространство. Теперь я видела его отчетливее. Видела, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы, сведенные судорогой. Видела, как потемнели его янтарные глаза. — Я боюсь не за тебя. Я боюсь за себя, — выдохнул он. — Рядом с тобой… это слишком. Я не могу… я не могу ясно мыслить. Его агония была почти осязаема. Она волнами расходилась от него, заставляя воздух вибрировать. Я чувствовала его жажду, усиленную одиночеством леса. Я чувствовала его страх потерять контроль. И я чувствовала его отчаянную, нечеловеческую тоску по тому покою, который я могла ему дать. В этот момент я могла бы встать и уйти. Сбежать от этой опасности, от этой боли. Любой здравомыслящий человек так бы и поступил. Но я никогда не считала себя особенно здравомыслящей. Я медленно поднялась с камня. И сделала шаг. Не от него. К нему. Он отшатнулся, выставив вперед руку, словно пытаясь остановить меня невидимой стеной. — Не подходи! Бетти, пожалуйста… Но я не остановилась. Я сделала еще шаг. И еще. Я шла медленно, не отрывая от него взгляда, транслируя ему всем своим существом то самое спокойствие, ту самую тишину, которой он так жаждал и так боялся. Я остановилась всего в шаге от него. Так близко, что могла бы коснуться, просто протянув руку. Я видела капли дождя на его ресницах. Видела отражение серого неба в его расширенных зрачках. Он не дышал. Он застыл, превратившись в статую из мрамора и страдания. — Ты — шторм, Джаспер, — прошептала я, и мой голос потонул в шуме дождя. — Вечный, изматывающий шторм. Ты не можешь его остановить. Ты можешь только пытаться удержать его внутри, но он все равно разрушает тебя по кусочкам. Он смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло узнавание. Я говорила то, что он сам знал о себе лучше кого-либо. — Ты не можешь сражаться с ним вечно, — продолжала я так же тихо. — Тебе не нужна новая клетка. Тебе нужен якорь. Он шумно выдохнул, и облачко пара вырвалось из его губ. Слово «якорь» повисло между нами, обретая вес и смысл. — Позволь мне быть твоим якорем, — сказала я. И протянула руку. Я не пыталась схватить его. Я просто раскрыла ладонь перед ним. Это было приглашение. Предложение. Выбор оставался за ним. Он смотрел на мою руку так, словно это было одновременно спасение и орудие пытки. Я видела, как он борется. Видела, как в его глазах проносятся тени полуторавековой войны. Войны с самим собой. Его тело дрожало от нечеловеческого напряжения. А потом, очень медленно, мучительно медленно, он поднял свою руку. Я видела, как она дрожит. Он поднес ее к моей, но не коснулся. Он замер в миллиметре от моей кожи. Я чувствовала холод, исходящий от него. Ледяной холод гробницы. — Я… причиню тебе боль, — его шепот был сломанным, полным отчаяния. — Ты причиняешь себе боль прямо сейчас, — так же тихо ответила я. — Доверься мне. Хоть раз. И тогда он коснулся меня. Его пальцы легли на мою ладонь. Ощущение было шокирующим. Это был не просто холод. Это была твердость и холод полированного камня. Словно я коснулась древней статуи, простоявшей под дождями сотни лет. Но под этой каменной кожей я почувствовала дрожь. Непрерывную, высокочастотную вибрацию его сдерживаемой силы и эмоций. В тот миг, когда наша кожа соприкоснулась, он замер. Его глаза широко распахнулись. Буря в них не утихла, но она словно замерла на месте, как стоп-кадр урагана. Я почувствовала, как волна моего спокойствия хлынула в него, как пресная вода вливается в соленое море. Я видела, как напряжение покидает его лицо. Как разглаживается складка между бровями. Как расслабляется линия его челюсти. Он смотрел на наши соединенные руки с выражением абсолютного, неверящего изумления. — Тише, — прошептала я. — Вот так. Просто позволь этому быть. Я сделала еще один, последний шаг, сократив дистанцию между нами до минимума. Мои пальцы осторожно сжались вокруг его ледяной руки. Он не отстранился. Наоборот, он сжал мою руку в ответ. Его хватка была нечеловечески сильной, но в ней не было угрозы. В ней было отчаяние утопающего, ухватившегося за спасательный круг. Мы стояли так посреди леса, под проливным дождем, держась за руки. Мир сузился до этого прикосновения. До холода его кожи и тепла моей. До его замершего шторма и моей нарастающей тишины. Он медленно поднял на меня глаза. Боль из них никуда не ушла, она была частью его, въелась в самую суть. Но сейчас она была на заднем плане. На переднем плане было что-то новое. Что-то хрупкое и трепетное. Благоговение. Он свободной рукой, так же медленно и осторожно, словно боясь меня спугнуть или разбить, коснулся моей щеки. Его пальцы были как лед, но от их прикосновения по моей коже побежали мурашки тепла. Он провел большим пальцем по моей скуле, по линии подбородка. Он изучал. Запоминал. — Ты настоящая, — выдохнул он, и в его голосе звучало детское удивление. — Более чем, — я слабо улыбнулась. Его взгляд опустился на мои губы. И я поняла, что сейчас произойдет. Мое сердце забилось чаще, но не от страха. От предвкушения. Он медленно наклонился. Это было самое мучительное, самое долгое движение в моей жизни. Он давал мне время отстраниться, оттолкнуть его. Но я не сдвинулась с места. Я стояла, вцепившись в его холодную руку и ждала. И его губы коснулись моих. Это не было похоже ни на один поцелуй, о котором я читала в книгах или видела в кино. В нем не было ни огня, ни страсти, ни напора. Его губы были холодными, как камень, и твердыми. И неподвижными. Он просто прижался к моим губам, застыв, словно боясь сделать неверное движение. Это был не поцелуй, а вопрос. Исследование. Я ответила на него, едва заметно шевельнув губами. И тогда он выдохнул. Длинный, дрожащий выдох, который я почувствовала на своей коже. Он не целовал меня. Он, казалось, пил тишину с моих губ. Вдыхал мой покой, мое спокойствие. Это было похоже на причастие. На тихое слияние двух одиночеств. Моего — осознанного, интеллектуального. И его — оглушительного, кровавого, растянувшегося на полтора столетия. Я прикрыла глаза и ответила на его поцелуй. Так же нежно. Так же осторожно. Это был не поцелуй любовников. Это был поцелуй-прощение. Прощение, которое он так долго не решался дать самому себе, и которое я теперь предлагала ему от всего сердца. Я целовала не вампира, не монстра. Я целовала измученного солдата, который наконец-то нашел минуту отдыха на поле боя. Он почувствовал это. Я ощутила, как последняя капля напряжения покинула его тело. Он обмяк в моих руках, его свободная рука легла мне на талию, притягивая ближе. Его поцелуй стал глубже, но не требовательнее. Он оставался таким же исследующим, нежным. Он изучал изгиб моих губ, их мягкость, их тепло. И я отвечала ему тем же, изучая холод и твердость его губ, чувствуя под ними вековую печаль и отчаянную, только что обретенную надежду. Дождь лил как из ведра, его струи стекали по нашим лицам, смешиваясь со слезами, которые я даже не заметила на своих щеках. Мир вокруг растворился в серой водной пелене. Был только он. Была только я. И эта хрупкая, звенящая тишина между нами. Когда мы наконец отстранились друг от друга, мы тяжело дышали, хотя ему и не нужен был воздух. Он не отпустил меня. Его рука все так же лежала на моей талии, а моя рука все так же сжимала его ладонь. Он прижался своим лбом к моему, наши ресницы почти соприкасались. Он молчал. Просто смотрел мне в глаза. И я впервые увидела их без бури. Без боли. Без голода. В них была только бездонная, чистая, как вода в горном озере, благодарность. И что-то еще. Что-то, что пугало и влекло одновременно. Зарождающееся чувство абсолютной, безоговорочной принадлежности. — Бетти, — его шепот был почти беззвучным. Просто движение холодных губ, произносящих мое имя так, словно это была молитва. Я не ответила. Слова были не нужны. Я просто смотрела в его обновленные глаза, и эхо его боли в моей груди сменилось эхом его облегчения. Я пришла в этот лес, чтобы найти свою тишину. А вместо этого подарила ее другому. Я шагнула в эпицентр его бури, ожидая, что меня разорвет на части. А вместо этого… заставила ее утихнуть. Я еще не знала, к чему приведет это прикосновение. Не знала, что этот поцелуй под дождем станет не концом, а лишь началом куда более сложной и опасной истории. Я не знала о ревности его семьи, о древних законах, которые мы нарушили, и о глазах цвета старого вина, что однажды обратятся в мою сторону из далекой, залитой солнцем Италии. Я знала лишь одно. В этот момент, стоя посреди промокшего насквозь леса в объятиях бессмертного хищника, я впервые за долгое время чувствовала себя не просто наблюдателем. Я чувствовала себя на своем месте. Якорь нашел свой шторм. И шторм обрел свой покой.