Mise en abyme

Больница пахла антисептиками и страхом. Я лежала на жесткой койке, глядя в потолок, и пыталась сосчитать трещинки на штукатурке. Нога, закованная в гипс, тупо ныла. Запястье горело под повязкой. Но это была фоновая, почти незначительная боль по сравнению с той, что я чувствовала, исходящей от него. Джаспер не отходил от меня ни на шаг. Пока Карлайл, с лицом профессионального и обеспокоенного врача, объяснял Чарли легенду о моем падении с лестницы, пока Белла и Эдвард создавали фон из сбивчивых и полных драматизма объяснений, Джаспер просто был рядом. Он сидел на стуле у моей кровати, прямой, как солдат на посту, и его молчание было громче любых криков. Я чувствовала его вину. Она была не просто эмоцией. Она была физической сущностью — холодной, тяжелой, удушающей. Она заполняла палату, вытесняя запах лекарств. Это была вина солдата, не уберегшего гражданского. Вина мужчины, подпустившего монстра к своей женщине. Вина чудовища, которое, уничтожив другого, вспомнило о своей собственной природе. Когда нас наконец оставили одних, он поднялся и подошел к кровати. Он не касался меня. Просто стоял и смотрел. Его янтарные глаза были мутными от страдания. — Прости меня, — его голос был хриплым, словно он не говорил несколько дней. — Тебе не за что извиняться, — ответила я, мой собственный голос был слаб. — Ты спас меня. — Я подвел тебя, — отрезал он. — Я позволил этому случиться. Он протянул руку, но остановил ее в сантиметре от моей щеки. Дрожащую руку убийцы, которая боялась коснуться того, что не смогла защитить. — Джаспер… Я потянулась к нему, игнорируя вспышку боли в плече, и накрыла его ледяную руку своей. В тот же миг я почувствовала, как волна моего спокойствия, ослабленная, но все еще существующая, хлынула в него. Он вздрогнул, как от удара, и судорожно выдохнул. Он вцепился в мою руку, как в спасательный круг, и опустился на колени у кровати. Он не плакал. Вампиры не плачут. Но я чувствовала, как его душа содрогается от беззвучных рыданий. Он прижался лицом к моей ладони, и его холодная, твердая, как мрамор, щека была мокрой от слез. В ту ночь, и во все последующие дни моего «выздоровления» в доме Калленов, он не отходил от меня. Он стал моей тенью, моим молчаливым стражем. Он носил меня на руках по лестницам, словно я была сделана из тончайшего фарфора. Он сидел рядом, пока я ела, не сводя с меня глаз. Он читал мне вслух, его низкий южный акцент превращал страницы «Грозового перевала» в гипнотическую мелодию. И он использовал свой дар. Постоянно. Любая вспышка боли от сломанной ноги тут же гасилась волной умиротворения. Любой укол страха при воспоминании о красных глазах Джеймса растворялся в теплом тумане безмятежности. Он окутал меня коконом из покоя и блаженства. Он строил вокруг меня рай, чтобы я не видела ада, в котором он сам пребывал. Я была его искуплением. Его работой. Его проектом по восстановлению собственной человечности. И я позволяла ему это. Потому что видела, как отчаянно он в этом нуждается. Потому что моя тишина была единственным, что удерживало его на плаву. Но чем крепче становились стены его рая, тем отчетливее я понимала, что это не только крепость. Это была еще и клетка. Золотая, уютная, но все же клетка. *** Первая ночь после того, как Карлайл снял гипс, была знаковой. Нога все еще была слабой, но я могла ходить, опираясь на его руку. Он привел меня в свою комнату — огромное пространство с панорамными окнами, выходящими на лес, и стеллажами, забитыми книгами по военной истории и философии. Здесь не было кровати. Вампиры не спят. Но посреди комнаты стоял огромный, мягкий диван, застеленный светлым пледом. Атмосфера была заряжена до предела. Мы перешли черту. Мы пережили войну, пусть и крошечную, личную. И теперь наступил мир. Хрупкий, выстраданный мир, который требовал своего подтверждения. Он усадил меня на диван и опустился на колени передо мной. Его руки легли на мои колени, ледяные и твердые. — Бетти… мэм… — он иногда сбивался на это старомодное обращение, когда был особенно взволнован. — Я… я не хочу причинить тебе боль. Никогда больше. — Ты и не причинишь, — прошептала я, запуская пальцы в его светлые, удивительно мягкие волосы. Я видела борьбу в его глазах. Желание, смешанное с животным ужасом. Он помнил свою силу. Он помнил, как легко ломаются человеческие кости. Он боялся себя рядом со мной. — Позволь мне… — начал он, и я почувствовала это. Первая волна. Теплая, обволакивающая волна чистого, незамутненного желания, исходящая не из моего тела, а из его дара. Она прокатилась по мне, смывая остатки тревоги, заставляя мышцы расслабиться, а дыхание — участиться. Он наклонился и коснулся моих губ. Этот поцелуй не был похож на тот, первый, под дождем. Тот был вопросом. Этот был утверждением. Он был глубоким, уверенным, и под его напором таяли последние крупицы моего сопротивления. Его холодные губы были везде — на моих губах, на шее, на ключицах, и каждое прикосновение сопровождалось новой волной блаженства, которую он посылал мне. Он раздел меня медленно, благоговейно, словно распаковывал бесценный дар. Его каменные пальцы скользили по моей коже, и я не чувствовала холода. Я чувствовала лишь огонь, который он зажигал внутри меня. Не мой собственный, нет. Его огонь, который он транслировал мне, как радиостанция транслирует музыку. Его любовь была тщательно выверенной картой. Географией наслаждения, где каждый меридиан, каждая параллель были прочерчены с единственной целью — доставить мне удовольствие. Он был опытным стратегом, и мое тело стало его полем битвы за мое же блаженство. Он знал, где атаковать нежностью, где применить легкий напор. Он чувствовал малейший отклик моего тела и тут же усиливал его своим даром, превращая крошечную искорку в ревущее пламя. Это было растворение. Полная, безоговорочная капитуляция. Я не думала. Я не анализировала. Я просто чувствовала. Я тонула в океане ощущений, который он создавал для меня. Его холодная, твердая кожа контрастировала с жаром, бушевавшим внутри меня. Его движения были выверенными, точными — движения солдата, знающего свою цель. И его цель была — мой пик, мое забвение. Он окутал меня волнами чистого экстаза, приглушив малейший отзвук страха, малейшую тень сомнения. Я была в его власти, и эта власть была абсолютной, потому что я сама отдала ее ему. Когда он наконец вошел в меня, медленно и осторожно, я вскрикнула не от боли, а от переполнявших меня чувств. Он тут же окутал меня новой волной покоя, смешанного с острой, пронзительной нежностью. Он двигался во мне, и это было похоже на танец двух стихий — его холодного камня и моего податливого тепла. Но это был танец, где он был ведущим, хореографом и композитором одновременно. Он вкладывал в меня не только себя, но и сами эмоции, которые я должна была испытывать. И я испытывала. О, еще как. Когда волна оргазма накрыла меня, она была не моей. Она была его даром. Идеальной, совершенной, сконструированной кульминацией, от которой потемнело в глазах и перехватило дыхание. Это было слишком. Слишком прекрасно. Слишком идеально. Я обмякла в его руках, чувствуя, как он замирает во мне, впитывая эхо моего удовольствия. Я чувствовала его облегчение. Глубокое, всепоглощающее облегчение от того, что он не сломал меня. Что он смог дать мне рай, а не боль. Он лежал рядом, прижимая меня к своей холодной груди, и гладил по волосам. Я чувствовала, как его собственный шторм утихает, убаюканный моим, им же созданным, блаженством. Он нашел идеальное лекарство. Он лечил себя через меня. Я лежала, укутанная в кокон его покоя, и слушала тишину. Но на пике этого блаженства, в самой глубине сознания, там, куда не дотягивались волны его дара, родился крошечный, неудобный, как камушек в ботинке, вопрос. А где в этой карте — я? Где мои бури? *** Этот вопрос не уходил. Он остался со мной, когда я проснулась на следующее утро одна на диване, укрытая пледом. Он был со мной за завтраком, когда Джаспер смотрел на меня с нежностью и обожанием, от которых у любой другой девушки закружилась бы голова. Он был со мной, когда мы гуляли по лесу, и он держал мою руку так, словно боялся, что я растворюсь в воздухе. Наша близость стала ритуалом. Каждую ночь он строил для меня этот идеальный мир наслаждения. И каждую ночь я с готовностью в него погружалась. Это было как наркотик. Идеальный секс, идеальные эмоции, полное отсутствие тревог. Я была самой счастливой девушкой на свете. Но это была не я. Однажды, лежа в его объятиях после очередной безупречной ночи, я попыталась нащупать себя. Я попыталась вспомнить страх, который испытала в балетной студии. Попыталась почувствовать горечь от предательства собственного тела, которое так легко сломалось. Попыталась вызвать в себе злость на Джеймса, на весь этот проклятый мир, в который я вляпалась. И не смогла. Все острые углы моих эмоций были сточены, отполированы его даром. На месте бури был штиль. На месте крика — безмолвие. Он не просто успокаивал меня. Он меня редактировал. Вырывал все сложные, неудобные, болезненные главы, оставляя лишь пасторальную идиллию. Я посмотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами, его лицо было умиротворенным. Он впитывал мой покой. Он был похож на зависимого, получившего свою дозу. И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что я — его доза. Мое, им же созданное, счастье было его антидепрессантом. В груди зародился протест. Тихий, но настойчивый. Я любила его. Любила так, как никогда не думала, что способна любить. Я любила его израненную душу, его вековую боль, его отчаянную борьбу. Но я не хотела быть его лекарством. Я хотела быть его партнером. Я села на диване, отстраняясь от него. Он тут же открыл глаза. Тревога мгновенно исказила его идеальные черты. — Что-то не так? Тебе больно? Я почувствовала, как он пытается нащупать мои эмоции, чтобы тут же их исправить. — Нет, — сказала я и сделала то, чего никогда не делала раньше. Я выставила щит. Не такой, как у Беллы, — бессознательный и непробиваемый. А свой собственный, осознанный. Я представила тихую, гладкую поверхность озера и окружила себя ею. Я не блокировала его, я просто не давала ему залезть внутрь. Он замер, его глаза расширились от удивления. Он впервые наткнулся на закрытую дверь. — Бетти? — Нам нужно поговорить, Джаспер. Я встала и подошла к окну. Лунный свет заливал лес, превращая его в призрачное, серебряное кружево. — Твоя любовь… она прекрасна, — начала я, тщательно подбирая слова. — То, что ты для меня делаешь… это больше, чем я могла мечтать. — Но? — он уже стоял за моей спиной. Я чувствовала его напряжение. Он не мог прочитать меня, и это его пугало. — Но в этом раю, который ты для меня строишь, нет места для меня. Настоящей меня. Я обернулась и посмотрела ему в глаза. — Ты помнишь, что я сказала тебе в лесу? Что тебе нужен якорь, а не клетка? Он кивнул, не понимая, к чему я веду. — Ты создал для меня идеальную, золотую клетку из блаженства, Джаспер. Ты запер меня в ней, чтобы защитить от мира. И от самой себя. От моих страхов, от моей боли, от моих бурь. — Я не хочу, чтобы ты страдала! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Я не вынесу этого. Чувствовать твою боль… после всего… — А я не хочу быть идеальной фарфоровой куклой! — мой голос дрогнул. — Я хочу чувствовать! Все. Даже боль. Даже страх. Потому что это делает меня живой. Это делает меня мной. Ты влюбился не в безмятежное озеро, Джаспер. Ты нашел отклик в моей тишине, потому что она была моей силой, а не твоим творением. А теперь ты пытаешься превратить меня в свое отражение. В свой собственный покой. Он смотрел на меня, и я видела, как мои слова доходят до него. Видела боль и растерянность в его глазах. Он делал это из любви. Из самой чистой, самой отчаянной любви. И я только что сказала ему, что его любовь меня душит. — Я не… я не знаю, как по-другому, — прошептал он, опуская голову. — Когда я не контролирую твои эмоции… я чувствую твои. И свои. И жажду. Это… слишком. Я боюсь, что потеряю контроль. Что сделаю что-то не то. Что сломаю тебя. — Тогда доверься мне, — я подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони. Его кожа была ледяной. — Доверься не своему дару. Доверься мне. Моей силе. Я не фарфоровая. Я пережила укус вампира и не сошла с ума. Я могу пережить и твои страхи. И свои собственные. Но я хочу пережить их вместе с тобой. По-настоящему. Я смотрела в его глаза, полные муки. Я просила его о невозможном. Я просила солдата сложить оружие и выйти на поле боя безоружным. Я просила эмпата, полтора века тонувшего в чужих эмоциях, добровольно погрузиться в них, не пытаясь их изменить. — Я не хочу карту рая, нарисованную тобой, Джаспер, — прошептала я, прижимаясь лбом к его лбу. — Я хочу вместе с тобой нарисовать нашу собственную карту. Со всеми нашими рифами, ураганами и безднами. Географию нашего доверия. Он молчал. Долго. Я чувствовала, как в нем борются полтора века инстинктов и одно мое слово. Солдат против возлюбленного. Страх против доверия. Наконец он поднял глаза. В них все еще был страх. Но под ним пробивалось что-то новое. Решимость. — Хорошо, — выдохнул он. — Я… я попробую. *** Это была самая страшная и самая прекрасная ночь в моей жизни. Он снова привел меня к дивану. Но в этот раз все было по-другому. Воздух не гудел от спроецированных эмоций. Он был наполнен звенящей, почти невыносимой тишиной. И страхом. Его страхом. И моим. — Никакого дара, — прошептала я, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня. — Только ты. И я. Он кивнул, и я увидела, как он сглотнул. Он был напуган до смерти. Его поцелуй был неуверенным, почти робким. Он не пытался зажечь во мне огонь. Он просто касался моих губ, словно спрашивая разрешения. И я отвечала ему, вкладывая в поцелуй всю свою нежность, все свое доверие. Он прикасался ко мне так, словно я действительно была сделана из стекла. Каждый его жест был медленным, осторожным. Я чувствовала дрожь его рук. И я чувствовала его эмоции. Не как волны, которые он на меня обрушивал, а как далекое эхо. Его страх. Его отчаянное желание. И его жажду, которая была фоновым шумом, низким, опасным гулом. И я не испугалась. Я взяла его руки и положила их себе на талию. — Не бойся, — прошептала я. — Я здесь. Я не сломаюсь. Я стала ведущей. Я целовала его, показывая, чего хочу. Я направляла его руки, его тело. Я учила его доверять не только мне, но и самому себе. Учила его тому, что его сила не обязательно разрушительна. Что его прикосновения могут быть нежными без вмешательства магии. Это было медленно. Это было неловко. Это было несовершенно. Когда он вошел в меня, я почувствовала укол боли, смешанный с удовольствием. И он почувствовал это. Я увидела, как его лицо исказилось от ужаса, как он инстинктивно захотел все исправить, затопить меня блаженством. — Нет! — прошептала я, вцепившись в его плечи. — Не смей. Останься со мной. Почувствуй это со мной. Он замер, его глаза были полны муки. Он чувствовал мой легкий дискомфорт, и для него это было пыткой. — Посмотри на меня, — приказала я. Он подчинился. — Это нормально. Это реально. И это… хорошо. Я двинулась ему навстречу, и боль ушла, сменившись нарастающим теплом. Моим теплом. Рожденным моим собственным телом, моими собственными желаниями. И он сдался. Он перестал бороться. Он просто был со мной. Он двигался, следуя за моим ритмом, и я чувствовала, как его страх медленно отступает, сменяясь изумлением. Он открывал для себя нечто новое. Неконтролируемую, живую, несовершенную близость. Мое удовольствие нарастало медленно, неровными волнами. Это не был тот идеальный шторм, который он создавал раньше. Это был мой собственный, хаотичный, настоящий прилив. И когда он накрыл меня, я закричала — отрывисто, хрипло. Это был не крик идеального оргазма. Это был крик освобождения. Я чувствовала, как его собственное тело отзывается на мой пик, как он конвульсивно впивается пальцами в мои бедра, и его собственная, сдерживаемая веками, страсть наконец находит выход. Мы лежали, тяжело дыша, хотя ему и не нужен был воздух. Мое тело гудело от усталости и настоящего, выстраданного удовольствия. Его тело было напряжено, но по-другому. Не от страха, а от потрясения. Он отстранился и посмотрел на меня так, словно видел впервые. — Я… я чувствовал, — прошептал он. — Все. Твою боль. Твое удовольствие. Твое… все. И я не… я не сломал тебя. — Нет, — я улыбнулась, чувствуя невероятную нежность к этому сильному, сломленному существу. — Ты не сломал меня. Ты наконец-то увидел меня. Он осторожно коснулся моей щеки. В его глазах больше не было ужаса. Только благоговение. И безграничная любовь. Настоящая. Не та, что защищает, а та, что доверяет. Это был лишь первый шаг на нашей новой, неизвестной карте. Я знала, что впереди будет еще много бурь. Его прошлое никуда не делось. Его природа не изменилась. И где-то там, в далекой Италии, древние существа с глазами цвета старого вина уже знали о том, что на севере Америки был убит один из их вида. Их интерес был лишь вопросом времени. Но сейчас, лежа в объятиях Джаспера, чувствуя не только его холодную кожу, но и его обнаженную, доверчивую душу, я знала, что мы справимся. Мы будем рисовать нашу карту вместе. Штрих за штрихом. Поцелуй за поцелуем. Шторм за штормом. Якорь больше не был просто якорем. Он стал картографом. И шторм впервые за полтора столетия не боялся своего собственного ветра. Он учился им дышать.