Mise en abyme

/пропуск времени/ Мир после ухода Эдварда сжался до размеров одной комнаты. Комнаты Беллы. Она перестала существовать вовне, превратившись в безмолвную тень, прикованную к креслу у окна. Ночи напролет она кричала во сне, а дни проводила, уставившись на стену леса, словно ждала, что он вернется из этой зеленой, равнодушной пустоты. Я стала ее сиделкой, ее тюремщиком, ее единственной связью с реальностью, которую она больше не признавала. Я готовила еду, которую она не ела. Я заставляла ее принимать душ, переодеваться, делая это почти насильно, с той механической деловитостью, с какой медсестра обрабатывает безнадежного пациента. Я врала Чарли, придумывая оправдания ее состоянию, видя, как его сердце разрывается от беспомощности. Мой дар, моя способность дарить покой, работал на износ. Я постоянно транслировала его в сторону сестры — неясный, фоновый шум умиротворения, который, как я надеялась, хоть немного приглушит остроту ее кошмаров. Это выматывало. Я чувствовала себя пересохшим колодцем, из которого продолжают черпать воду. Мой сарказм, мой защитный щит, истончился, обнажая нервы. Джаспер видел это. Он видел все. Он стал моей тенью, так же, как я стала тенью Беллы. После школы он не ехал домой. Он приезжал к нам. Он не входил, пока Чарли был дома, соблюдая негласные правила. Он просто ждал. Иногда сидел в своей машине, иногда стоял у кромки леса, неподвижный, как серая цапля на мелководье. Его присутствие было константой. Успокаивающей и… удушающей. Когда Чарли уезжал на дежурство, Джаспер появлялся в доме. Он не говорил много. Он просто был рядом, наблюдая, как я пытаюсь накормить Беллу, как убираю нетронутую тарелку, как сажусь на диван, закрыв лицо руками от бессильной усталости. И тогда он начинал свою работу. Сначала это было спасением. Его рука на моем плече, и волна чистого, незамутненного покоя смывала с меня напряжение дня. Его тихий голос, читающий мне вслух, пока я лежала, положив голову ему на холодные колени. Его близость ночью, когда он забирал меня к себе, в свою комнату без кровати, и строил для меня наш безмолвный рай, где не было места боли и тревоге. Но постепенно что-то изменилось. Его забота начала приобретать иные очертания. Она становилась строже, требовательнее. Она перестала быть предложением. Она стала предписанием. – Ты ничего не ела сегодня, – его голос был тихим, но в нем слышались стальные нотки майора, констатирующего нарушение устава. Он стоял на кухне, глядя на мой нетронутый сэндвич. – Я не голодна, Джаспер. – Ты истощена. Я это чувствую. Он не просил. Он взял тарелку, сел напротив и ждал, не сводя с меня своих янтарных глаз, пока я, вздохнув, не начала механически жевать. Потом начались запреты. – Я хочу прогуляться, – сказала я однажды вечером, когда дождь наконец прекратился, оставив после себя влажный, озоновый воздух. – Слишком поздно. И сыро. Ты можешь простудиться. – Я не промокну. И я не ребенок. – Ты останешься здесь, – его тон не допускал возражений. И я почувствовала это — легкую, едва заметную волну апатии, которую он направил на меня. Желание спорить угасло, сменившись свинцовой усталостью. Я подчинилась. Он делал это из любви. Я знала. Он видел, как я таю, разрываемая между горем сестры и собственной жизнью. Он видел во мне хрупкий хрустальный сосуд, в котором уже появилась трещина после схватки с Джеймсом. И он пытался склеить его, уберечь от любого толчка, от любого неосторожного движения. Он строил вокруг меня невидимую стену из ваты и покоя. Но я задыхалась в этой вате. Наш выстраданный мир, где мы договорились быть честными, где я просила его доверять мне, а не своему дару, снова дал крен. Он снова стал врачом, а я — его пациенткой. Он снова редактировал мои чувства, вырывая все, что считал «вредным»: усталость, раздражение, гнев, печаль. Он оставлял мне только одобренный им спектр эмоций — безмятежность, нежность, спокойное удовольствие. Майор Уитлок снова заступил на пост. Объект «Беатрис» под круглосуточным наблюдением. Цель — обеспечить стабильное эмоциональное состояние. Любой ценой. Протест зрел во мне медленно, как нарыв. Я любила его. Боже, как я его любила. Я видела его страх в каждом жесте, в каждом взгляде. Страх снова меня потерять, снова не успеть, снова увидеть меня сломленной. Этот страх был эхом его прошлого, эхом сотен проигранных битв и потерянных жизней, которые он носил в себе. Я была его шансом на победу. Его единственным выигранным сражением. И он не собирался рисковать результатом. Но я не была трофеем. Взрыв произошел в субботу. Белла впервые за несколько недель произнесла осмысленное предложение. Она попросила меня отвезти ее к обрыву в Ла-Пуш. Место, где она когда-то гуляла с Джейкобом Блэком. Это была искорка. Крошечная, слабая, но искорка жизни. Я вцепилась в нее, как утопающий в соломинку. – Конечно, Беллс. Прямо сейчас. Я уже натягивала куртку, когда в дверях возник Джаспер. Он приехал раньше обычного. Его лицо было непроницаемым, но я почувствовала, как изменился воздух. – Куда вы собрались? – В Ла-Пуш. Белла хочет… – Нет. Слово прозвучало, как выстрел. Коротко. Резко. Окончательно. Белла, услышав его, вздрогнула и снова уставилась в одну точку. Искорка погасла. И во мне что-то оборвалось. – Что значит «нет»? – спросила я, мой голос был опасно спокоен. – Вы не поедете в Ла-Пуш. – Это еще почему? – Это территория резервации. По нашему договору с Квилетами… – Меня ваш договор не касается, Джаспер. Я человек. – Они нестабильны, – отрезал он, делая шаг в комнату. – Особенно сейчас. Их патрули повсюду. Я не могу гарантировать твою безопасность там. – Мою безопасность? – я рассмеялась. Сухо, безрадостно. – О, я уверена, ты можешь. Ты можешь окутать меня коконом блаженства, и я даже не замечу, если рядом разорвется бомба. Ты ведь это умеешь, правда? Он вздрогнул, словно я его ударила. В его глазах промелькнула боль. – Я пытаюсь тебя защитить. – Ты пытаешься меня контролировать! – я больше не сдерживалась. Слова, которые я так долго глотала, хлынули наружу. – Я не могу дышать, Джаспер! Я не могу сделать ни шагу без твоего одобрения! Ты решаешь, что мне есть, когда мне спать, что мне чувствовать! – Потому что ты себя разрушаешь! – его голос повысился, в нем зазвенел металл. – Ты отдаешь ей все! Ты пуста, Бетти! Я чувствую это! Если я не буду тебя поддерживать, ты просто… сломаешься. – Так позволь мне сломаться! – закричала я, и эхо моего крика ударилось о стены тихого, сонного дома. – Это моя жизнь! Моя боль! Мое право — чувствовать себя опустошенной! Ты не можешь вечно затыкать дыры в моей душе своим проклятым даром! Мы стояли друг напротив друга посреди гостиной. Два полюса. Моя ярость и его холодный, отчаянный контроль. – Ты не понимаешь, – прошептал он, и в его голосе было столько страдания, что мое сердце на миг сжалось. – Позволить тебе чувствовать боль… это все равно что самому держать нож, который тебя режет. Я не могу. Я не вынесу этого снова. И тут я все поняла. Его страх был не только за меня. Он был за себя. Моя боль была его пыткой. И чтобы прекратить свою пытку, он должен был прекратить мою боль. Это был инстинкт самосохранения, доведенный до абсолюта. Он лечил не меня. Он лечил себя. Эта мысль была острой, как осколок стекла. И она принесла с собой холодную, злую ясность. – Я не твоя пациентка, Джаспер, – мой голос упал до ледяного шепота. Я смотрела ему прямо в глаза, вкладывая в каждое слово вес всего нашего прошлого. – И я не проект по исправлению твоих прошлых ошибок. Тишина. Это не была та тишина, которую я дарила ему. Это не была та тишина, в которой мы обрели друг друга. Это была мертвая, вакуумная тишина. Тишина, в которой умирает звук. Я увидела, как что-то в нем… щелкнуло. Словно внутри него повернули выключатель. Его лицо, до этого живое, искаженное болью и страхом, превратилось в маску. Идеальную, мраморную маску, лишенную всяких эмоций. Его янтарные глаза стали стеклянными. Пустыми. Волна покоя, которая постоянно, фоном, исходила от него, исчезла. Просто исчезла. И я ощутила это как физический удар. Воздух в комнате стал разреженным, холодным. Все звуки стали резче — тиканье часов, шум дождя за окном, мое собственное прерывистое дыхание. Я осталась одна. Совершенно одна со своими собственными, настоящими, уродливыми эмоциями. Это было то, чего я хотела. Свобода. И это было невыносимо. – Как скажешь, мэм, – его голос был абсолютно ровным. Голос адъютанта, получившего приказ. Он развернулся и вышел из дома. Не хлопнув дверью. Не сказав больше ни слова. Просто исчез. Майор Уитлок покинул пост. Я осталась стоять посреди комнаты, дрожа всем телом. Ярость схлынула, оставив после себя ледяную пустоту и острую, как нож, боль от содеянного. Я ударила его в самое уязвимое место. Я взяла его любовь, его страх, его травму — и бросила ему в лицо, как обвинение. Я посмотрела на Беллу. Она сидела все в той же позе, но ее глаза были широко раскрыты. Она все слышала. На ее бледной щеке блестела одинокая слеза. – Бетти… – прошептала она. Я не смогла ей ответить. Я выбежала из дома под дождь, не накинув куртки. Мне нужен был воздух. Мне нужно было что-то, что могло бы заглушить оглушительную тишину, которую он оставил после себя. Я бежала, пока не выдохлась, и рухнула на мокрую траву на заднем дворе, у самой кромки леса. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами. Я получила то, за что боролась. Я была свободна от его контроля. И я никогда в жизни не чувствовала себя более несчастной и одинокой. Рай, который он построил для меня, был клеткой. Но за ее пределами был только холодный, безразличный дождь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Трещина в хрустале, которую он так отчаянно пытался склеить, прошла через весь сосуд. И теперь он был разбит. *** Прошла неделя. Неделя оглушительного молчания. Джаспер не появлялся. Не звонил. Не писал. Элис, встречая меня в школьном коридоре, смотрела на меня с таким сочувствием и болью, что хотелось провалиться сквозь землю. – Он… ему нужно время, – прошептала она однажды, коснувшись моей руки своей ледяной ладонью. – Ты… ты задела за самое больное. За то, кем он был. За то, кем он боится стать снова. – Я знаю, – выдавила я. Дома царил ад. Без эмоциональной поддержки Джаспера, без моего собственного, истощенного до предела, дара, я осталась один на один с горем Беллы. И оно меня поглощало. Я стала раздражительной, резкой. Я срывалась на Чарли, который смотрел на меня с испуганным недоумением. Я почти не спала, потому что теперь кошмары Беллы были и моими кошмарами. Я слышала каждый ее крик, каждый всхлип, и они эхом отзывались в моей собственной душе. Я была свободна. И я тонула. Я похудела. Под глазами залегли темные круги. Я смотрела на себя в зеркало и видела чужое, изможденное лицо с безумными глазами. Та самая фарфоровая кукла, которой я так боялась стать, теперь была разбита вдребезги, и ее осколки резали меня изнутри. Я поняла его. О, как же я его поняла. Его отчаянное желание все исправить, все сгладить, все исцелить. Потому что чувствовать чужую боль в ее первозданном, нефильтрованном виде было пыткой. И я, со своей слабой человеческой эмпатией, едва выдерживала боль одного человека. А он жил с болью всего мира целую вечность. Я скучала по нему. Я скучала по его тишине. По его тяжести. По его холодной коже. Я скучала даже по его дару. По той искусственной безмятежности, которая сейчас казалась мне единственным спасением. Я была наркоманкой, которая сама отказалась от дозы, а теперь умирала от ломки. В пятницу вечером я больше не могла этого выносить. Белла спала, накачанная снотворным, которое я выпросила у Карлайла через Элис. Чарли был на ночной смене. Дом был пуст и тих. И эта тишина давила, душила. Я села в свой старый пикап и поехала. Без цели. Просто по мокрому шоссе, сквозь стену дождя. Стеклоочистители монотонно скрипели, отсчитывая секунды моего одиночества. Сама не заметив как, я свернула на дорогу, ведущую к дому Калленов. Я не собиралась ничего делать. Не собиралась выходить из машины, стучать в дверь, просить прощения. Я просто хотела быть рядом. Побыть в зоне действия его гравитации, даже если он этого не узнает. Я остановила машину на обочине, не доезжая до их дома, и заглушила мотор. Впереди, сквозь завесу деревьев, горели огни. Огромный, светлый, стеклянный дом, похожий на корабль пришельцев, приземлившийся в лесу. Их дом. Его дом. Я сидела, глядя на эти огни, и чувствовала, как по щекам снова текут слезы. Я была так поглощена своим горем, что не сразу заметила движение у кромки леса, рядом с машиной. Он просто материализовался из темноты. Не вышел, а проявился. Как будто всегда был там. Джаспер. Он стоял под дождем, в нескольких метрах от водительской двери. На нем была та же одежда, что и в школе, — простая серая футболка и джинсы. Он был абсолютно неподвижен. Я не могла видеть выражение его лица в темноте, но я знала, что он смотрит на меня. Я не чувствовала его эмоций. Стена между нами была по-прежнему на месте. Непробиваемая, ледяная. Но я чувствовала его присутствие. Физическое. Неотвратимое. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьет ребра. Руки, лежавшие на руле, похолодели. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Ждал. Я не знала, чего он ждет. Что я уеду? Что я выйду из машины? Что я сломаюсь и начну умолять его о прощении? Я сделала глубокий вдох, вытерла слезы тыльной стороной ладони и опустила стекло. В салон ворвался холодный, влажный воздух, пахнущий хвоей и дождем. – Привет, – мой голос прозвучал слабо и надтреснуто. Он молчал. – Я… я просто ехала мимо, – солгала я. Глупо, по-детски. Он снова не ответил. Я видела его силуэт на фоне темного леса. Прямой, напряженный. Силуэт солдата. – Джаспер, пожалуйста, – прошептала я. – Скажи что-нибудь. Он медленно сделал шаг к машине. Потом еще один. Он остановился у открытого окна. Теперь я могла видеть его лицо в слабом свете приборной панели. Оно было таким же, как и в тот день. Каменным. Пустым. Но в глубине его глаз, которые казались почти черными в этой темноте, я увидела… что-то. Не боль. Не гнев. Что-то гораздо хуже. Усталость. Бездонную, вселенскую усталость существа, которое прожило слишком долго и видело слишком много. Усталость от борьбы. От любви. От самого себя. – Чего ты хочешь, Беатрис? – его голос был тихим, лишенным всякой интонации. И то, что он назвал меня полным именем, резануло больнее пощечины. – Я… я хотела… – я запнулась. Что я хотела? Вернуть все как было? Но как было — было неправильно. Оставить все как есть? Но как есть — было невыносимо. – Я хотела сказать, что была неправа, – наконец выдавила я. – Я не должна была… говорить те слова. Я знаю, что ты делал это из любви. – Я всегда все делаю из любви, – ровно ответил он. – Или из страха. Это одно и то же. Он посмотрел куда-то сквозь меня, на мокрое шоссе позади. – Ты была права. Ты не мой пациент. И не мой проект. Ты — человек. Со своим правом на боль. Я это понял. – Джаспер… – Возвращайся домой, Беатрис, – он перебил меня. – Здесь небезопасно. Он уже начал отступать обратно в тень, когда я, повинуясь отчаянному импульсу, протянула руку и схватила его за предплечье. Его кожа была ледяной. Его мышцы под моей ладонью были твердыми, как сталь. Он замер. – Не уходи, – прошептала я, вкладывая в эти два слова всю свою душу. – Пожалуйста. Не оставляй меня одну в этой тишине. Он медленно опустил взгляд на мою руку, лежащую на его предплечье. А потом — на меня. И я увидела, как в его глазах что-то дрогнуло. Ледяная маска треснула. На долю секунды я увидела его. Моего Джаспера. Измученного, страдающего, любящего. Он наклонился, и я подумала, что он меня поцелует. Но он лишь на мгновение прижался своей холодной щекой к моей руке. Это было прикосновение-прощание. – Я не могу, – выдохнул он, и в его голосе я впервые за эту неделю услышала живую эмоцию — боль. – Я не знаю, как быть с тобой, не причиняя вреда. Ни тебе, ни себе. Я… я должен научиться. Один. Он осторожно высвободил свою руку из моей. – Поезжай домой. Пожалуйста. И он отступил в темноту. Растворился в ней так же беззвучно, как и появился. Я осталась сидеть в машине, глядя на то место, где он только что стоял. Моя рука горела от холода его прикосновения. Он не простил меня. И не отверг. Он дал мне нечто гораздо худшее. Он дал мне пространство. Время. Он отпустил меня, чтобы попытаться спасти нас обоих. Я завела мотор и поехала домой. Дождь все так же стучал по крыше. Но теперь я знала, что это не конец. Это было что-то другое. Начало нового, неизвестного сражения. Сражения не за мою свободу, а за наше общее будущее. Трещина прошла через наш хрустальный мир. Но, может быть, только разбив его, мы сможем построить что-то новое. Что-то настоящее. Из камня. Способное выдержать любой шторм.