Mise en abyme

Возвращение в Форкс было похоже на погружение в холодную, мутную воду после ожога. Солнце Италии, безжалостное и острое, как лезвие, осталось за тысячи миль, но его фантомный след все еще горел на моей сетчатке. Здесь, под вечно плачущим небом, мир снова обрел привычные размытые контуры, и тени, в которых я так привыкла прятаться, вновь стали густыми и безопасными. Но что-то изменилось. Я изменилась. Джаспер встретил меня на пороге нашего дома. Он не сказал ни слова, просто шагнул вперед и заключил меня в свои объятия. Его тело было холодным и твердым, как всегда, но под этой каменной оболочкой я ощутила дрожь. Неконтролируемую, мелкочастотную вибрацию облегчения, которое было так велико, что почти граничило с болью. Он зарылся лицом в мои волосы, вдыхая мой запах, словно пытался убедиться, что я настоящая, что я здесь, что я вернулась. Я обняла его в ответ, но мои руки легли на его спину безвольно. Я была истощена. Пуста. Все мои силы ушли на то, чтобы поддерживать Беллу, на перелет, на страх, на столкновение с древней, как мир, властью. – Ты дома, – прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Ты в безопасности. Он отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо, и я увидела, как его янтарные глаза жадно сканируют мое лицо, ищут следы пережитого ужаса, травмы. Он был готов. Готов окутать меня своим даром, смыть боль, залатать трещины в моей душе волнами своего покоя. Он ждал от меня крика, слез, истерики — чего угодно, что он мог бы исцелить. Но он не нашел ничего. Я была тихой. Слишком тихой. Я видела, как замешательство сменило облегчение в его взгляде. Он нахмурился, его дар, как чувствительный локатор, пытался нащупать мои эмоции, но натыкался на странную, вязкую пустоту. Это была не та тишина, которую я дарила ему. Это была тишина выжженной земли. В последующие дни пропасть между нами, которая начала формироваться еще до моей поездки, превратилась в каньон. Он был рядом. Он был нежен, заботлив до одержимости. Он готовил для меня — жалкие человеческие попытки накормить меня, которые я ценила. Он следил, чтобы я отдыхала. Он читал мне, пытаясь своим голосом заполнить тишину, которая поселилась во мне. Но каждую ночь, когда мы оставались одни в его комнате, наш хрупкий мир рушился. Его прикосновения были неуверенными. Он целовал меня, и я отвечала, но это был поцелуй двух призраков. Он пытался, как мы договорились, не использовать свой дар, доверять мне. Но он не мог выносить моего состояния. Моей отстраненности. Однажды ночью он не выдержал. Мы лежали на диване, и лунный свет, пробиваясь сквозь стекло, рисовал на полу холодные узоры. Он притянул меня к себе и начал целовать — отчаянно, почти грубо, словно пытаясь силой разбудить во мне жизнь. И я почувствовала это. Легкую, почти неощутимую волну его дара. Он не хотел. Он делал это инстинктивно, как человек отдергивает руку от огня. Он пытался зажечь во мне искру желания, чтобы убедиться, что я все еще способна гореть. Но его дар, прежде бывший для меня океаном, в который я погружалась с головой, теперь ощущался иначе. Он разбился о невидимую преграду внутри меня. О ледяной, гладкий осколок, который я привезла с собой из Вольтерры. Образ. Образ мужчины на балконе. Его высеченное из мрамора лицо, светлые волосы и глаза цвета старого вина. Его беззвучный голос в моей голове. «Ты – моя». Этот образ не был романтическим воспоминанием. Он был клеймом. Холодным, чужеродным объектом, вплавленным в мою душу. Он не вызывал ни страха, ни влечения. Он просто был. Константа. Точка отсчета новой реальности. И дар Джаспера, его теплая, живая волна, натыкаясь на этот лед, искажался, превращаясь в неприятную, диссонирующую вибрацию. Я вздрогнула и отстранилась. – Не надо, – прошептала я. Джаспер замер. Его рука застыла на моей щеке. – Что? – в его голосе прозвучала раненая обида. – Что не так? – Не делай этого. Не используй свой дар. – Я не… – он осекся, потому что мы оба знали, что он лжет. – Я просто хочу тебе помочь. Я чувствую твою пустоту, Бетти. Она убивает меня. – Я справлюсь, – ответила я, садясь и отворачиваясь к окну. – Ты не справляешься! – его голос стал жестким. – Ты здесь, но тебя нет. Ты смотришь сквозь меня. Что с тобой произошло в Италии? Что они с тобой сделали? Я молчала. Что я могла ему сказать? Что древний вампирский король заглянул мне в душу и объявил ее своей собственностью? Что его образ преследует меня, как навязчивый мотив, который я не могу выбросить из головы? Что его холодная, анализирующая оценка моей сути показалась мне более интимной, чем самые страстные объятия? Джаспер видел во мне спасение. Лекарство. Свет в своей тьме. Кай увидел во мне загадку. Уникальный механизм, который ему не терпелось разобрать на части. И эта разница, пугающая и странным образом притягательная, была моей тайной. Тайной, которая отравляла все между мной и Джаспером. Он поднялся с дивана и начал мерить шагами комнату. Его движения были резкими, рваными. Движения зверя в клетке. – Это он, да? – спросил он, внезапно остановившись. – Эдвард сказал, что Аро читал твои мысли. Но он не мог. У тебя, как и у Беллы, есть какой-то щит. Но был и другой. Кай. Он смотрел на тебя. Эдвард это почувствовал. Что он сделал? – Ничего, – мой голос прозвучал глухо. – Он просто смотрел. – Просто смотрел? – Джаспер издал короткий, злой смешок. – Вампиры его уровня не «просто смотрят», Беатрис. Их взгляд – это оружие. Это инструмент. Что он тебе сказал? – Ничего. Ложь. Густая, тяжелая ложь повисла в воздухе. Я почувствовала, как он ощутил ее. Его дар был острым мечом — он не только влиял на других, но и делал его самого невероятно чувствительным к эмоциональному фону. Он не мог прочесть мои мысли, но он мог почувствовать вонь лжи, как хищник чувствует запах крови. Его лицо окаменело. Шторм в его глазах сменился ледяным штилем, который был гораздо страшнее. – Хорошо, – сказал он тихо. – Не хочешь говорить — не надо. Он ушел. Не из комнаты. Он просто отодвинулся в самый дальний угол, сел в кресло и уставился в темноту. Он снова возвел стену. Но теперь эта стена была не только вокруг него. Она была между нами. *** Первое письмо пришло через две недели. Это был обычный день, серый и унылый. Белла, после возвращения Эдварда, медленно возвращалась к жизни. Их любовь, пережившая смерть и воскрешение, была всепоглощающей, почти болезненной в своей интенсивности. Они жили в своем собственном мире, и я, как и все остальные, была лишь размытым фоном для их великой драмы. Я вернулась из школы, промокнув под очередным дождем. Чарли сидел на кухне, разбирая почту. – Бетти, тебе тут какое-то странное письмо, – сказал он, протягивая мне тяжелый кремовый конверт. – Без марки. Наверное, курьер доставил. Кто-то из твоих богатых друзей? Я взяла конверт. Мои пальцы сразу ощутили необычную плотность бумаги. Она была толстой, бархатистой на ощупь, как старинный пергамент. На лицевой стороне каллиграфическим, острым, как игла, почерком было выведено одно слово: «Беатрис». Ни адреса, ни фамилии. Ничего. Холод пробежал по моей спине. Я знала. Еще до того, как вскрыла его, я знала, от кого оно. Я поднялась к себе в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Дрожащими пальцами я сломала восковую печать — простой, гладкий оттиск без герба. Внутри лежал один-единственный лист, сложенный вдвое. Я развернула его. Бумага пахла. Не духами. Не пылью. Она пахла чем-то древним. Озоном после грозы и холодным камнем. На листе была всего одна строчка. Те же чернила, тот же безупречный, хищный почерк. «Ты — загадка, ради разгадки которой я согласился бы на вечное скитание. Три тысячи лет ожидания нашли в тебе свою цель». Я читала эту фразу снова и снова. Слова впивались в мозг, как раскаленные иглы. Это не было признанием в любви. Это не была серенада. Это было заявление о намерениях. Декларация. Он не говорил о своих чувствах ко мне. Он говорил о моей роли в его вечности. Я не была объектом его страсти. Я была целью его существования. Меня затошнило. И одновременно… по позвоночнику пробежала темная, запретная дрожь. Быть просто любимой, быть желанной — это одно. Но быть смыслом трехтысячелетней жизни… Это была ноша и привилегия такого масштаба, что мой разум отказывался ее постигать. Джаспер любил меня, потому что я приносила ему покой. Эдвард любил Беллу, потому что она была его личным сортом героина и его величайшей слабостью. Их любовь была человеческой в своей основе, эгоистичной и отчаянной. А это… это было что-то иное. Это была одержимость коллекционера, нашедшего не просто редкий, а уникальный, единственный в своем роде экспонат. Это была воля короля, который не просил и не предлагал. Он констатировал факт. Я должна была уничтожить это письмо. Сжечь. Избавиться от улики. Я бросилась к небольшому камину в своей комнате, который мы никогда не использовали. Чиркнула спичкой. Огонек жадно вцепился в край пергамента. Я смотрела, как пламя пожирает изящные буквы. Бумага чернела, сворачивалась, превращаясь в хрупкий, невесомый пепел. Но это ничего не изменило. Пепел осел на дно камина, но слова выжглись на внутренней стороне моих век. *** В тот вечер Джаспер был напряжен, как натянутая струна. Он приехал, как обычно, после ухода Чарли. Я сидела в гостиной, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Я все еще чувствовала на пальцах фантомную гладкость пергамента. Он вошел и остановился в дверях. Он не смотрел на меня. Он втягивал носом воздух. – Чем пахнет? – спросил он тихо. – Дымом? – Я… я жгла старые бумаги в камине, – мой голос прозвучал на удивление ровно. Он медленно подошел ко мне. Опустился на колени передо мной, взял мои руки в свои. Его взгляд был тяжелым, испытующим. – Что-то случилось сегодня, – это был не вопрос. – Твои эмоции… они как шторм после затишья. Страх. Смятение. И что-то еще… что-то похожее на… восторг. Я выдернула руки. – Перестань меня анализировать, Джаспер. Я устала. – Ты лжешь мне, Беатрис. Он произнес мое полное имя, и это прозвучало как приговор. Он поднялся на ноги, его лицо стало холодным и отстраненным. – Я не знаю, что происходит. Я не знаю, какую игру ты ведешь. Но я знаю, что ты что-то скрываешь. Что-то, что пришло извне. Что-то, что изменило тебя. Он смотрел на меня, и в его глазах была не только ярость. В них была боль. Боль преданного доверия. Он отступил, дал мне свободу, которую я просила, а я использовала эту свободу, чтобы за его спиной впустить в нашу жизнь новую, неведомую угрозу. – Я люблю тебя, – сказал он, и эти слова прозвучали, как прощание. – Я люблю тебя так, что готов был разорвать на части весь мир, чтобы вернуть тебя из Италии. Я готов был пойти против своей семьи, против самого себя, чтобы дать тебе то, что ты просила — доверие. Но ты, – он сделал паузу, и его голос упал до ледяного шепота, – ты в него плюнула. Он развернулся и ушел. В этот раз он хлопнул дверью. Звук эхом прокатился по пустому дому, оглушая. Я осталась сидеть в тишине, обхватив себя руками. Я дрожала. Он был прав. Во всем. Я предала его. Я выбрала свою тайну, свою загадку, свою темную, волнующую связь с монстром из Вольтерры. Я сожгла письмо. Но я не сожгла мост, который оно перекинуло через тысячи километров, через пропасть между двумя мирами. Наоборот. Я стояла на этом мосту, и за моей спиной рушился мой старый мир, а впереди, в тумане, виднелись мраморные шпили чужого королевства. Пути назад не было. *** Второе письмо пришло через неделю. Оно просто лежало на моем подоконнике, когда я проснулась. Словно материализовалось из ночного тумана. Тот же кремовый пергамент, та же восковая печать. Я не стала его сжигать. Я спрятала его в книгу, которую Джаспер мне когда-то читал, — в старый, зачитанный том «Унесенных ветром». В нем снова была лишь одна строка. «Тишина – это не отсутствие звука. Это идеальный баланс. Ты – идеальный баланс». Я начала ждать его писем. Ждать с замиранием сердца, со смесью ужаса и нездорового любопытства. Они стали моим личным наркотиком, моей тайной жизнью. Они приходили раз в неделю, всегда по-разному. Одно я нашла в своем школьном шкафчике. Другое мне передал незнакомый мальчик-первоклассник, сказав, что «красивый дядя со светлыми волосами» попросил его. Их содержание было странным. Он никогда не писал о себе. Он никогда не задавал вопросов. Он писал обо мне. Но не о той Бетти Свон, которую знали все. Он писал о моей сути, о моем даре, о той тишине, которую я носила в себе. Он препарировал мою душу с точностью хирурга и с восхищением поэта. «Твой покой – не пассивен. Это активная сила, способная искривлять реальность. Щит, который может стать оружием». «Я видел, как рушатся империи. Я слышал предсмертные крики богов. Но тишина, которую я почувствовал в тебе, была громче всего этого». Я читала их, и мир вокруг меня расплывался. Джаспер… наши отношения превратились в холодную войну. Мы виделись. Мы говорили. Мы даже занимались любовью — отчаянной, голодной, молчаливой, где каждый пытался доказать другому свое право на боль. Он больше не пытался меня исцелить. Он просто наблюдал, как я меняюсь, с холодным бешенством в глазах. Он знал, что причина этих перемен — не он. И это сводило его с ума. Он стал еще более замкнутым, еще более похожим на того майора Уитлока, которого я так боялась. Он снова был на войне. Только теперь его враг был невидимым, а поле боя — моя душа. А я… я жила двойной жизнью. Днем я была девушкой из Форкса, сестрой, дочерью, возлюбленной вампира-эмпата. А ночами, перечитывая письма на пергаменте, я становилась чем-то другим. Загадкой. Целью. Уникальным артефактом, который желал заполучить в свою коллекцию трехтысячелетний король. Он не соблазнял меня. Он не угрожал. Он просто… описывал меня. И в его словах я видела себя такой, какой никогда не видела прежде. Не просто девушкой, способной успокаивать. А силой. Непознанной, опасной, уникальной. Он давал мне то, чего не мог дать Джаспер. Джаспер хотел меня защитить, спрятать, исцелить. Кай хотел меня понять. Изучить. И, возможно, использовать. В одном из писем было написано: «Всякая сила требует огранки. Твой солдат видит в тебе хрусталь, который боится разбить. Я же вижу в тебе алмаз, который ждет своего ювелира». Я закрыла книгу, в которой прятала это письмо. Мои руки дрожали. Я посмотрела в окно, на темную стену леса, за которой, я знала, где-то там, в своем доме, сидит Джаспер, раздираемый болью и ревностью. Я любила его. Я все еще любила его израненную душу. Но ювелир из Вольтерры уже прислал за своим алмазом. И я знала, что рано или поздно мне придется сделать выбор. Между тихой гаванью, которая стала тюрьмой, и бескрайним, холодным океаном, который обещал мне не покой, но величие. Я сожгла первое письмо, пытаясь уничтожить прошлое. Но каждое следующее я хранила. Потому что они были моим будущим.