Mise en abyme

Холодная война превратилась в вялотекущую партизанскую вылазку. Мы больше не кричали друг на друга. Мы вообще почти не говорили. Мы существовали в параллельных плоскостях, изредка соприкасаясь в точках быта: за ужином с Чарли, где мы оба играли роли почти нормальных подростков; в школьных коридорах, где он провожал меня до класса с лицом телохранителя, которому поручили охранять ценный, но своенравный груз. Его любовь, лишенная инструментария дара, стала похожа на тяжелую, дорогую кольчугу. Она защищала, но ее вес давил на плечи, сковывал движения, натирал кожу до ссадин. Он больше не пытался редактировать мои эмоции, но его постоянное, бдительное присутствие было формой контроля, куда более изощренной. Он не лез мне в душу, но он держал ее в осаде. И я знала, что он ждет. Ждет, когда я оступлюсь, когда выдам себя, когда невидимый враг, чье присутствие он ощущал каждой фиброй своего бессмертного тела, наконец покажет свое лицо. Белла и Эдвард, окутанные сияющим коконом своего воссоединения, казалось, не замечали ледяного фронта, пролегшего через наш дом. Их мир был полон вздохов, взглядов, тихих обещаний и подготовки к главному событию — превращению Беллы в одну из них. Голосование в доме Калленов прошло предсказуемо. Почти единогласно. Только Розали и Эдвард были против, каждый по своим причинам. Белла была счастлива. Она получила свой приз, свою вечность, свою сказку с идеальным принцем. А я… я жила в ожидании писем. Это стало ритуалом. Моей тайной, постыдной зависимостью. Раз в неделю, иногда чаще, они появлялись. Маленькие послания из мрамора и тьмы, каждое из которых было одновременно и ядом, и противоядием. Ядом для моих отношений с Джаспером, и противоядием от той серой, удушающей реальности, в которой я барахталась. Очередное письмо я нашла, засунутым под щетку стеклоочистителя нашего пикапа после уроков. Снова плотный кремовый пергамент, но на этот раз без конверта, просто сложенный вчетверо листок. Я спрятала его в карман, чувствуя, как бумага обжигает кожу сквозь ткань джинсов. Весь остаток дня я ощущала его там, как чужеродный, вибрирующий объект. Я прочла его ночью, запершись в ванной, под шум воды. Я не хотела, чтобы Джаспер, который наверняка уже стоял где-то у кромки леса, почувствовал всплеск моих эмоций. «Твой солдат держит тебя в осаде. Он называет это любовью. Я называю это страхом потери контроля над единственным, что приносит ему облегчение. Он видит в тебе лекарство, а я вижу в тебе болезнь. Болезнь, которой я хочу заразиться. Болезнь, что станет погибелью для его жалкого, выстраданного покоя». Я сидела на холодном кафельном полу, и меня трясло. Каждое слово было хирургически точным ударом. Кай не просто препарировал меня. Он препарировал Джаспера. Он видел его насквозь. Видел его страх, его зависимость от моего покоя, его отчаянную попытку удержать меня, как единственное, что отделяет его от безумия прошлого. Он видел любовь Джаспера не как дар, а как слабость. Как уязвимость, в которую можно и нужно бить. И самое страшное было в том, что он был прав. Я смыла письмо в унитаз, наблюдая, как обрывки пергамента исчезают в водовороте. Но слова, как и прежде, остались. Они присоединились к остальным, составив в моей голове целую библиотеку запретных текстов. Библиотеку имени Кая Вольтури. *** Джаспер почувствовал перемену в тот же вечер. Я была слишком тихой, слишком погруженной в себя. Я пыталась выстроить внутри себя стену, окружить себя гладью озера, но он знал все мои уловки. Он чувствовал тончайшие трещины в моем щите, ощущал хаос, который бушевал за ним. Он не стал ничего говорить при Чарли. Он просто смотрел. Его янтарные глаза потемнели, превратившись в два колодца, на дне которых затаился шторм. Весь ужин я чувствовала на себе этот взгляд. Он не давил. Он буравил. Ночью, когда Чарли ушел спать, а дом погрузился в тишину, он пришел ко мне. В мою спальню, на мою территорию. Я сидела на подоконнике, глядя на мокрые ветви деревьев. Он вошел без стука и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. – Хватит, – сказал он. Голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. Я не обернулась. – О чем ты? – Хватит этой игры. Хватит лжи. Я больше не могу. Он подошел и встал рядом. Я чувствовала холод, исходящий от него. Не только физический. Это был холод отчуждения. – Я дал тебе то, что ты просила, – продолжил он, глядя туда же, куда и я, — в темноту за окном. – Я отступил. Я перестал пытаться тебя исправить. Я пытался… довериться. Я верил, что ты сильнее этого. Что мы сильнее. Но я ошибся. – Я не просила тебя ни во что верить, – ответила я, и слова прозвучали резче, чем я хотела. – Нет. Ты просила о большем. Ты просила меня быть безоружным рядом с тобой. И я сложил оружие. А ты, – он сделал паузу, и я наконец повернула голову, чтобы посмотреть на него. Его профиль в лунном свете был похож на профиль с древнеримской монеты — идеальный, холодный, жестокий. – Ты позвала в наш дом врага. – Здесь нет никакого врага. – Есть! – он резко повернулся ко мне, его глаза вспыхнули. – Я чувствую его! Я чувствую его запах на тебе, на твоей душе! Это что-то чужое, древнее, холодное. Оно поселилось в тебе в Вольтерре и с тех пор пускает корни. Оно меняет тебя. И ты это позволяешь. Он шагнул ко мне, вторгаясь в мое личное пространство, и я инстинктивно отпрянула, упираясь спиной в холодное стекло. – Что это, Беатрис? Кто это? Это он? Кай? Что он тебе пишет? Мое сердце ухнуло вниз. Он знал. Он не мог знать наверняка, но его инстинкты, отточенные веком войн и выживания, кричали ему правду. – Я не понимаю, о чем ты. – Не понимаешь? – он горько усмехнулся. – Ты стала ужасной лгуньей. Но ты не умеешь скрывать запах. Запах пергамента и чужих, ядовитых чернил. Он был в доме в тот вечер. И он был на тебе сегодня. Он был ищейкой. Ищейкой, которая учуяла след. Я была загнана в угол. – Это ничего не значит, – прошептала я. – Ничего не значит? – он протянул руку и коснулся пряди моих волос. Его прикосновение было обжигающе холодным. – Каждое его слово, которое ты читаешь, – это еще один гвоздь в крышку гроба того, что было между нами. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? С жалостью. С виной. Ты смотришь на меня, а видишь его. Это было неправдой. Но в его словах было столько боли, столько отчаянной ревности, что возражения застряли у меня в горле. Он вдруг отстранился, его взгляд забегал по комнате. Солдат, ищущий засаду. Стратег, оценивающий диспозицию. Его глаза остановились на книжной полке. На старом, потрепанном томике «Унесенных ветром». Книге, которую он читал мне вслух в первые дни после нападения Джеймса. Книге, которая стала символом нашего хрупкого, выстраданного мира. И он понял. Я увидела это по тому, как напряглись мышцы на его челюстях. Как его тело подобралось, готовясь к удару. Он пересек комнату в два шага. Его рука, не дрогнув, сняла книгу с полки. Он открыл ее. И письма посыпались на пол. Семь или восемь листков кремового пергамента, которые я так тщательно прятала. Мои маленькие, грязные секреты. Мои послания из тьмы. Они лежали на старом ковре, как лепестки ядовитого цветка. Тишина. Она была абсолютной. Даже дождь за окном, казалось, перестал стучать. Я не могла дышать. Он не смотрел на меня. Он медленно, очень медленно, наклонился и поднял один из листков. Тот, который я хранила дольше всех. «Всякая сила требует огранки. Твой солдат видит в тебе хрусталь, который боится разбить. Я же вижу в тебе алмаз, который ждет своего ювелира». Он читал. Я видела, как его глаза бегают по строчкам. Я видела, как каменеет его лицо, как уходит из него последняя капля тепла, последняя тень человека, которого я любила. Передо мной стоял Майор Джаспер Уитлок. Во всем своем ледяном, безжалостном великолепии. Он поднял следующий листок. «Тишина – это не отсутствие звука. Это идеальный баланс. Ты – идеальный баланс». Он не кричал. Он не рвал их на части. Он делал нечто худшее. Он собирал их все, один за другим, и читал. Методично. Внимательно. Он изучал тактику врага. Когда он прочел последний, он сложил их в аккуратную стопку и повернулся ко мне. Его лицо было лишено всякого выражения. – Ювелир, – сказал он. Голос был ровным, безэмоциональным. – Какая изящная метафора. И какая точная. Он не лжет, ты знаешь. Он действительно видит в тебе алмаз. Сырье. Ресурс. Он хочет не любить тебя. Он хочет тебя использовать. Твой дар уникален. В его руках он может стать абсолютным оружием. Представь себе армию новообращенных, обезумевших от жажды, которых ты одним своим присутствием можешь превратить в послушных, хладнокровных солдат. Идеальный инструмент для завоевания. Он подошел ко мне, держа в руке стопку писем. – Он не видит в тебе женщину, Беатрис. Он видит в тебе стратегическое преимущество. А ты… – он заглянул мне в глаза, и в его взгляде я увидела бездну презрения. Не ко мне. К себе. – Ты купилась на эту дешевую лесть. На красивые слова о твоей уникальности. Потому что он дал тебе то, чего не мог дать я. Он дал тебе ощущение власти. Он был прав. До тошноты, до головокружения прав. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, возразить, оправдаться. Но слов не было. – Я любил тебя, – продолжил он тем же ледяным тоном. – Я любил твою хрупкость. Твою силу. Твою тишину. Я любил тебя так, что был готов стать монстром, чтобы тебя защитить. И я был готов перестать быть монстром, чтобы тебя не потерять. Я был готов на все. А он… он просто предложил тебе красивую клетку взамен моей. Только его клетка не из покоя и заботы. Его клетка — из амбиций и власти. И она тебе понравилась больше. Он бросил письма мне на колени. – Выбирай своего тюремщика, мэм. Я смотрела на эти листки, на этот ядовитый гербарий моей измены, и слезы застилали мне глаза. Я подняла на него взгляд. Маска майора треснула. Под ней я увидела отчаяние. Безграничное, как океан. – Джаспер, я… прости… – Не надо, – он поднял руку, останавливая меня. Он отошел к окну, провел рукой по волосам. Он глубоко, судорожно «вздохнул», хотя воздух ему был не нужен. Он боролся за контроль. Боролся с бурей, которая грозила вырваться наружу и смести все на своем пути. Когда он снова заговорил, его голос был другим. Не ледяным. А сломленным. – Я проиграл эту битву, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Я пытался воевать с призраком, но он оказался реальнее, чем я думал. Он в твоей голове. В твоей крови. Я не могу с ним состязаться. Он предлагает тебе величие. А что могу предложить я? Только свою сломанную душу и жизнь в этом богом забытом городишке. Он замолчал, глядя в темноту. Я сидела, парализованная его словами, его болью. – Но есть еще один выход, – внезапно сказал он и обернулся. В его глазах горел лихорадочный, безумный огонь. Огонь последней надежды. – Один последний маневр. Он подошел ко мне и опустился на колени, так же, как я помнила его в первые дни. Он взял мои руки, но на этот раз его хватка была стальной. – Уедем отсюда. Слова повисли в воздухе. – Что? – Уедем. Прямо сейчас. Только ты и я. Оставим все это. Форкс, Калленов, школу, Беллу, Чарли. Все. Мы можем исчезнуть. Уехать туда, где нас никто не найдет. Ни моя семья, ни… он. Мы начнем заново. Я найду способ. Я смогу контролировать себя. Я буду работать. Я буду делать все, что ты захочешь. Я не буду тебя касаться, если ты не захочешь. Я буду просто рядом. Но мы будем вместе. Вдали от всего этого. Вдали от него. Это было безумие. Это была агония. Это был крик утопающего, который пытался утащить меня за собой на свой спасательный плот, не замечая, что плот давно прогнил. Он предлагал мне не новую жизнь. Он предлагал мне побег. Он предлагал мне другую клетку, еще более тесную — клетку из его страха и его отчаянной любви. Он смотрел на меня, и его янтарные глаза молили. Не приказывали. Не требовали. Молили. Он отдал мне все, что у него было. Свое сердце. Свою волю. Свое последнее тактическое решение. Свой последний патрон. – Бетти… пожалуйста, – прошептал он. – Скажи «да». Просто скажи «да», и мы исчезнем до рассвета. Я смотрела в его лицо, искаженное мукой. Я видела в нем все, что мы пережили. Первую встречу, когда его боль отозвалась во мне. Первый поцелуй под дождем. Ужас в балетной студии. Ночи, когда он строил для меня безмолвный рай. Его отчаянную попытку довериться мне. Мое предательство. Я любила его. В этот момент я была уверена, что люблю его больше жизни. Я хотела сказать «да». Хотела вцепиться в него и бежать, куда глаза глядят, подальше от холодных глаз цвета вина, подальше от мраморных писем, подальше от самой себя. Но я не могла. Потому что ювелир из Вольтерры был прав. Он увидел во мне алмаз. И теперь я тоже его видела. И я хотела увидеть, во что он может превратиться после огранки. Этот темный, греховный интерес, это желание познать предел собственной силы, собственной тьмы — оно было сильнее любви. Сильнее жалости. Сильнее всего. Я смотрела на него. На своего израненного, прекрасного, отчаявшегося солдата. На мужчину, который предлагал мне всю свою жизнь в обмен на побег. И я молчала. Мое молчание длилось секунду. Две. Вечность. И я видела, как в его глазах гаснет огонь. Медленно, неотвратимо. Как гаснет последняя свеча в пустом, холодном храме. Он все понял. Мое молчание было громче любого отказа. Он медленно отпустил мои руки. Поднялся с колен. Его лицо снова стало маской. Пустой, непроницаемой. Но это была не маска майора. Это была маска мертвеца. Он не сказал больше ни слова. Просто повернулся и вышел из моей комнаты, оставив за собой открытую дверь. Я осталась сидеть на подоконнике, окруженная разбросанными письмами. Мой выбор был сделан. Я не выбрала Кая. Я просто не выбрала Джаспера. Я стояла между двумя безднами, и обе они звали меня по имени.