Mise en abyme

Дверь осталась открытой. Этот простой факт был оглушительнее любого крика, сокрушительнее любой пощечины. Он не хлопнул ею, не запер ее за собой. Он просто ушел, оставив в моей комнате зияющую, прямоугольную рану, ведущую в темный коридор. Он оставил мне путь к отступлению, которого у меня не было. Он оставил мне выбор, который я уже сделала своим молчанием. Я сидела на подоконнике, парализованная. Письма, ядовитый гербарий моей измены, были разбросаны у моих ног. Каждое слово на плотном пергаменте, казалось, светилось в лунном свете, выжигая на сетчатке узоры моего предательства. «Ювелир». «Алмаз». «Стратегическое преимущество». Он был прав. Во всем. Он сорвал с красивых метафор Кая позолоту, обнажив холодный, утилитарный расчет. И он сорвал с меня маску жертвы обстоятельств, показав мне мое собственное отражение — отражение девушки, опьяненной ощущением собственной значимости, власти, которую ей предложили. Слезы высохли, оставив на коже стягивающее чувство. Я поднялась на ватных ногах и механически собрала письма. Пальцы не слушались. Я не стала их перечитывать. Я знала их наизусть. Я сложила их в аккуратную стопку, засунула обратно в том «Унесенных ветром» и поставила книгу на полку. Улика была спрятана. Но место преступления — моя душа — было залито несмываемой кровью его боли. Я не спала в ту ночь. Я сидела, глядя в открытую дверь, и слушала тишину. Это была не моя тишина, не его покой. Это была геометрия пустоты. Холодная, выверенная, абсолютная. Рассвет пришел, как всегда в Форксе, неохотно. Серый, акварельный свет просочился в комнату, делая предметы плоскими и безжизненными. Я услышала, как внизу проснулся Чарли, как заработала кофеварка. Я услышала, как подъехала машина Эдварда, чтобы забрать Беллу в школу. Джаспер не приехал. Впервые за все время, что мы были вместе. *** В школе его не было. Его место рядом с Элис за столиком в столовой пустовало. И эта пустота была материальной. Она была похожа на черную дыру, которая всасывала в себя свет, звук и тепло. Каллены сидели напряженные, неестественно прямые. Даже Розали, обычно излучающая ледяное высокомерие, выглядела встревоженной. Эмметт не шутил. Эдвард не смотрел на Беллу со своим обычным обожанием; его взгляд был тяжелым, и он то и дело бросал в мою сторону короткие, осуждающие взгляды. Элис нашла меня у шкафчиков после уроков. Ее лицо, обычно живое и подвижное, как у эльфа, было похоже на застывшую маску скорби. – Что ты наделала, Бетти? – ее голос был тихим, почти беззвучным, но в нем звенела сталь. – Элис, я… – Не надо, – она подняла свою крошечную ладонь, останавливая меня. – Я ничего не видела. Он заблокировал меня. Он заблокировал все. Ты понимаешь, что это значит? Я отрицательно покачала головой. – Джаспер… его дар – это не только проекция. Это еще и восприятие. Он как губка, впитывающая все эмоции вокруг. Всю жизнь он тонул в этом хаосе. Твоя тишина была для него островом, единственной твердой землей в бушующем океане. А теперь… – она сделала паузу, и ее золотистые глаза наполнились слезами, которые никогда не прольются. – Теперь он перестал впитывать. Он начал поглощать. – Поглощать? – Он стал черной дырой. Он не просто не чувствует нас. Он высасывает из нас эмоции. Рядом с ним… пусто. Карлайл пытался с ним поговорить — и через минуту почувствовал себя так, словно у него амнезия на все чувства. Я подошла к нему сегодня утром, и моя радость от того, что светит солнце, просто… исчезла. Растворилась. Он не делает это специально. Он просто… сломался. Его дар вышел из-под контроля и работает в обратную сторону. Он создает вокруг себя вакуум. Эмоциональный вакуум. Я прислонилась спиной к холодным ячейкам шкафчиков. Ноги подкашивались. Я сделала это. Я не просто разбила ему сердце. Я сломала его суть. Я превратила его дар, его проклятие, в нечто новое и чудовищное. – Ты его убила, Бетти, – продолжила Элис, и каждое ее слово было иглой, впивающейся мне под ребра. – Не физически. Ты вырвала из него душу и оставила пустую оболочку, которая теперь отравляет все вокруг. Мы не знаем, что делать. Он не говорит. Он просто сидит в своей комнате и смотрит в стену. И вокруг него… тишина. Мертвая тишина. Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Во взгляде не было ненависти. Была лишь бездонная, всепоглощающая печаль. – Я любила тебя как сестру. Я видела наше будущее. Я видела тебя рядом с ним, на вашей свадьбе, видела тебя… одной из нас. Я видела, как он счастлив. Впервые за сто лет по-настоящему счастлив. А ты… ты променяла это на стопку писем от монстра, который видит в тебе лишь красивую игрушку. Она развернулась и ушла, оставив меня одну в гулком коридоре. *** Дома был ад. Белла, узнав от Эдварда о том, что произошло, попыталась со мной поговорить. – Бетти, я не понимаю. Джаспер… он так тебя любит. Мы сидели на кухне. Она смотрела на меня с искренним недоумением. Она, которая ради своей любви была готова умереть и поставить под угрозу всех, не могла понять, как я могла отказаться от любви, которая сама шла ко мне в руки. – Это сложно, Беллс. – Что сложного? Ты любишь его, он любит тебя. Все остальное — детали. – Иногда детали имеют значение, – ответила я устало. – Ты боишься? Боишься стать одной из них? Я тоже боялась. Но ради Эдварда я готова. – Дело не в этом. – А в чем тогда? В этих письмах? Эдвард сказал… он сказал, что ты позволила Вольтури влезть тебе в голову. Зачем, Бетти? Разве тебе мало того, что у тебя есть? Я посмотрела на свою сестру. На ее сияющее от счастья лицо. Она получила все, о чем мечтала. И в ее черно-белом мире не было места для моих серых полутонов. Для моей темной, эгоистичной тяги к познанию собственной силы. Для моего предательства. – Ты права, – сказала я тихо. – Я совершила ошибку. Я солгала ей. И себе. Я не считала это ошибкой. Я считала это выбором. И теперь я расплачивалась за него. Обстановка в доме Калленов стала невыносимой. Эдвард был мрачен и молчалив. Он привозил и увозил Беллу, но больше не заходил в дом. Его семья переживала кризис, и виновницей этого кризиса была я. Я стала персоной нон грата. Негласным врагом. Я не видела Джаспера неделю. Он не ходил в школу. Он не появлялся у нас. Он просто исчез. И его отсутствие было более ощутимо, чем чье-либо присутствие. Оно было дырой в реальности, которая затягивала в себя все тепло и свет. Я тонула. В вине, в одиночестве, в осуждении, которое читалось в глазах каждого члена его семьи. Рай, который он строил для меня, был клеткой, но за ее пределами не оказалось свободы. За ее пределами оказалась ледяная пустыня. Я перестала есть. Я почти не спала. Я бродила по дому, как призрак, и постоянно чувствовала на себе взгляд Чарли, полный тревоги и беспомощности. Он не понимал, что происходит, но видел, что его дочь угасает на глазах. А потом пришло последнее письмо. Оно было не похоже на остальные. Это был не сложенный листок пергамента. Это была плоская коробка из черного картона, обернутая в простую коричневую бумагу. Ее доставил курьер, когда я была дома одна. Я открыла ее дрожащими руками. Внутри, на подложке из черного бархата, лежал билет на самолет. Первый класс. Портленд — Рим. На мое имя. И маленький, сложенный вдвое, кремовый листок. Я развернула его. Почерк был тот же. Каллиграфический, острый, безжалостный. «Огранка не может ждать вечно. Ювелир ждет свой алмаз». И ниже, другим, более деловым почерком, были написаны инструкции. Дата вылета — через три дня. Номер рейса. И указание, что в аэропорту Рима меня встретят. Это был не вопрос. Не предложение. Это был вызов. Я сидела на полу, держа в руках билет, который был моим единственным путем к спасению. И моим окончательным приговором. Уехать. Оставить этот ад позади. Оставить боль, вину, осуждение. Оставить сломанного мной Джаспера и его семью, которую я разрушила. Это был побег. Трусливый, эгоистичный побег. И я знала, что воспользуюсь им. *** Сказать Чарли было самым трудным. Я солгала, глядя ему в глаза. Сказала, что наша мама, Рене, позвала меня к себе во Флориду. Что она беспокоится обо мне, что мне нужно сменить обстановку. Я видела, как ему больно отпускать меня, но он видел мое состояние, и мысль о том, что солнце Флориды и забота матери могут мне помочь, перевесила его нежелание. – Конечно, детка. Если тебе это нужно… Конечно, поезжай. Он обнял меня, и я чуть не разрыдалась у него на плече от собственной лжи. Сказать Калленам было проще и сложнее одновременно. Я позвонила Карлайлу. – Я уезжаю, – сказала я, не вдаваясь в подробности. – На неопределенный срок. В трубке на мгновение повисла тишина. – Мы понимаем, – наконец ответил он. Его голос был полон сочувствия, но в нем слышалась и усталость. – Возможно, так будет лучше. Для всех. Для всех. Это означало — для Джаспера. Мой отъезд был единственным способом убрать из их дома источник яда. – Береги себя, Беатрис, – добавил он перед тем, как повесить трубку. Белла плакала. Она не понимала, почему я уезжаю так внезапно, но она была слишком поглощена своим счастьем и подготовкой к грядущему бессмертию, чтобы копать глубже. Она обнимала меня, обещала звонить каждый день, и я чувствовала себя чудовищем. В последний вечер я собрала небольшую сумку. Самое необходимое. Я оставляла позади всю свою жизнь. Я знала, что должна его увидеть. В последний раз. Я не знала, где он. Я просто вышла из дома и пошла к кромке леса. Туда, где он ждал меня в первые дни. Туда, где мы впервые поцеловались. Дождь моросил. Мелкий, холодный, назойливый. Я стояла под деревьями, и капли стекали по моим волосам и лицу. Я не звала его. Я просто ждала. Он появился из темноты. Неслышно, как всегда. Он был одет в темную куртку, капюшон был накинут на голову, скрывая лицо. Он остановился в нескольких шагах от меня. Он не был черной дырой. Не сейчас. Я чувствовала его. Не его дар. А его самого. Его боль. Она была не штормом. Она была тихим, замерзшим озером. Глубоким, темным, безжизненным. – Ты уезжаешь, – это был не вопрос. Элис, несмотря на блокаду, наверняка увидела билет, мое решение. – Да. – К нему. – Я уезжаю, Джаспер. Это все, что имеет значение. Он молчал. Долго. Просто стоял и смотрел на меня из-под тени капюшона. – Я проиграл, – сказал он наконец. Голос был тихим, лишенным всяких эмоций. Словно он констатировал результат шахматной партии. – Мой последний маневр провалился. Король загнан в угол. Мат. – Здесь нет победителей и проигравших. – Есть, – он сделал шаг ко мне, и я увидела его лицо. Оно было бледным, осунувшимся. Даже для вампира. Под глазами залегли тени. Его янтарные глаза были мутными, как старый янтарь, потерявший свой блеск. – Он победил. Он получил то, что хотел. Свой алмаз. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были ледяными. – Я надеюсь, его огранка не будет для тебя слишком болезненной, – прошептал он. В его голосе не было сарказма. Только бесконечная, вселенская усталость. – Прости меня, – выдохнула я, и слеза, горячая и соленая, скатилась по щеке, смешиваясь с холодным дождем и холодом его прикосновения. – За все. – Не за что извиняться, – он убрал руку. – Каждый солдат сам выбирает свою войну. Я свою выбрал. И проиграл. Это честь, а не позор. Он смотрел на меня еще мгновение. Взглядом, который говорил больше, чем все слова, что были между нами. В нем было все: наша первая встреча, наши ночи, его боль, моя вина, его любовь, мое предательство. Вся география нашей разрушенной вселенной. – Прощай, Беатрис. Он развернулся и так же беззвучно растворился в темноте леса. Не оставив после себя ни звука. Только холод. Я осталась стоять под дождем, пока не промокла до нитки. Я оплакивала не его. Я оплакивала нас. Я оплакивала тот мир, который мы могли бы построить, и который я сама разрушила. *** В аэропорту Портленда я была похожа на беженку. Бледная, с темными кругами под глазами, в простой одежде, с одной сумкой через плечо. Я прошла регистрацию, сдала багаж, прошла контроль безопасности. Все как в тумане. Когда я села в свое кресло в первом классе, я впервые за много дней почувствовала что-то, кроме вины и тоски. Облегчение. Я убегала. И это было сладко. Самолет взмыл в ночное небо, унося меня прочь от дождливого Форкса, прочь от моей разрушенной жизни, прочь от мужчины с глазами цвета янтаря. Я смотрела в иллюминатор на удаляющиеся огни городов. Я летела навстречу неизвестности. Навстречу мужчине с глазами цвета старого вина, который ждал свой алмаз. Я не знала, что он со мной сделает. Превратит ли в оружие, сделает ли королевой или разобьет на тысячу осколков в процессе своей безжалостной огранки. И мне было все равно. Любая боль была лучше той пустоты, которую я оставляла позади. Я летела не к нему. Я летела к себе. К той, которой мне только предстояло стать. И я знала, что эта новая я не будет иметь ничего общего с девушкой, которая когда-то нашла покой в глазах израненного солдата. Та девушка умерла. Я убила ее сама. И теперь, на высоте десяти тысяч метров, я летела на собственные похороны. И на свое рождение.