Mise en abyme

Его покои не были похожи на тронный зал. Если там царил холодный, подавляющий порядок, созданный для внушения трепета и страха, то здесь… здесь царила сама история. Пространство было огромным, разделенным на несколько зон не стенами, а уровнем пола, светом и расстановкой мебели. Это был не пентхаус и не королевские апартаменты. Это был музей. Личный, интимный музей одного существа, прожившего три тысячи лет. Меня провели сюда двое из стражи, Деметрий и Феликс, с той же безликой эффективностью, с какой доставили из аэропорта Рима в самое сердце Вольтерры. Они оставили мою единственную сумку у массивной резной двери и испарились, словно их никогда и не было. Дверь закрылась за ними с тихим, тяжелым щелчком, отрезая меня от всего мира. От моей прошлой жизни. От Джаспера. От вины. Я осталась одна в тишине, которая была плотнее и тяжелее, чем любая тишина, что я знала прежде. Воздух был прохладным, неподвижным, пропитанным слабым, почти неуловимым ароматом старого камня, пергамента и озона — тот самый запах, что я чувствовала на письмах. Я сделала несколько неуверенных шагов вперед. Мои кроссовки, все еще влажные от дождя Портленда, казались кощунством на мраморном полу, испещренном тонкими, как паутина, золотыми прожилками. Слева, в нише, подсвеченной скрытым источником света, на постаменте из черного обсидиана лежал глиняный осколок с клинописью. Напротив, на стене, висел гобелен, изображавший сцену охоты, но вместо оленей и кабанов на нем были существа, смутно напоминающие людей, с горящими глазами и слишком длинными конечностями. Вдоль стен стояли стеллажи из темного дерева, заполненные не книгами, а свитками, артефактами, оружием. Я увидела короткий римский гладиус, египетский хопеш, катану с рукоятью из слоновой кости. Каждый предмет был не просто старым. Он был живым. Он дышал историями войн, интриг и смертей. Я была экспонатом, который только что поместили в новую коллекцию. Чужеродным, дрожащим, смертным экспонатом. – Тебе нравится? Его голос раздался из тени у дальнего окна, и я вздрогнула, едва не вскрикнув. Я не слышала, как он вошел. Он был частью этого места, как и все эти древние вещи. Кай Вольтури отделился от темноты. Он был одет не в темный церемониальный плащ, а в простые черные брюки и шелковую рубашку цвета ночного неба, расстегнутую у ворота. Его светлые волосы были слегка растрепаны, словно он провел по ним рукой. Без официальных регалий он выглядел моложе и… опаснее. Не как король на троне, а как хищник в своем логове. – Это… впечатляет, – выдавила я, мой голос прозвучал слабо и неуверенно. – Это просто вещи, – он пожал плечами, его винные глаза изучали меня с тем же холодным, анализирующим любопытством, с каким я разглядывала его артефакты. – Фрагменты времени. Напоминания о том, что все проходит. Империи, религии, целые цивилизации. Остается только то, что имеет истинную ценность. Он медленно подошел ко мне. Я замерла, не в силах пошевелиться. Страх, который я так долго подавляла, поднялся из глубин души ледяной волной. Я была в логове монстра. Одна. За тысячи миль от всего, что я знала. И я сама выбрала этот путь. Он остановился передо мной, так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. Он не пытался меня коснуться. Он просто смотрел. – Ты боишься, – это был не вопрос. Констатация факта. – Да, – прошептала я. Лгать ему казалось бессмысленным. Он видел меня насквозь. – Хорошо, – кивнул он, и в уголке его тонких, идеальных губ промелькнула тень улыбки. – Страх – это честная эмоция. Он очищает. Он оставляет только суть. Я ждал этого момента дольше, чем ты можешь себе представить, Беатрис. И я не хочу, чтобы он был омрачен ложью. Он протянул руку, но не коснулся меня. Его пальцы зависли в паре сантиметров от моей щеки. – Твой солдат научил тебя бояться. Он научил тебя тому, что близость вампира – это угроза. Потеря контроля. Боль. Он судил по себе. Он видел в тебе хрупкий сосуд, который нужно беречь от его собственной чудовищной природы. Его рука опустилась, и он сделал шаг назад, давая мне пространство. – Я не он. Я не боюсь своей природы. И я не вижу в тебе хрупкости. Я вижу в тебе силу, которая еще не осознала себя. Я не собираюсь тебя ломать. Я собираюсь тебя огранить. Он повернулся и пошел вглубь покоев, в спальню, которая была отделена от основной зоны тяжелой бархатной портьерой. – Иди за мной. Это был приказ. Тихий, ровный, не допускающий возражений. И я подчинилась. Мои ноги двигались сами по себе, неся меня через эту сокровищницу мертвых эпох вслед за ее живым богом. *** Спальня была одновременно и аскетичной, и роскошной. В центре, на небольшом возвышении, стояла огромная кровать, покрытая темно-красным шелком. Изголовье было вырезано из цельного куска черного дерева и изображало переплетение змей. Кроме кровати и двух низких столиков из оникса, в комнате не было ничего. Стены были из того же серого мрамора, что и во всем крыле, но здесь они были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и отражали тусклый свет, исходящий от скрытых в потолке светильников. Он стоял у кровати, спиной ко мне, и расстегивал рубашку. Я видела в мраморной стене его отражение. Его спина была покрыта сетью тонких, серебристых шрамов. Не таких, как у Джаспера, — следов укусов, рваных ран. Нет. Эти были другими. Они были похожи на фрески. Древние, полустертые узоры, оставленные оружием, которого я никогда не видела. Это была карта его войн, его поражений, его выживания. Он сбросил рубашку на пол. Его тело было совершенным. Не мускулистым, как у Эмметта, не жилистым, как у Джаспера. Оно было подобно статуе, высеченной из мрамора гениальным скульптором. Каждая мышца была на своем месте, каждая линия была безупречна. Это было тело, созданное не для грубой силы, а для скорости, точности и смертоносной грации. Он повернулся ко мне. – Раздевайся. Мои пальцы онемели. Я смотрела на него, на его обнаженный торс, на винные глаза, в которых не было ни похоти, ни страсти. В них было… ожидание. Ожидание ученого перед началом важнейшего эксперимента. – Я… я не могу. – Можешь, – ровно ответил он. – Ты можешь все. Ты просто еще не знаешь об этом. Он не торопил меня. Он просто ждал, и его терпение было страшнее любой угрозы. Медленно, как во сне, я подняла руки и стянула через голову свитер. Потом футболку. Я расстегнула джинсы, и они упали на пол с глухим стуком. Я осталась стоять перед ним в одном белье, дрожа от холода и страха. Я чувствовала себя голой. Не телом. Душой. Он подошел. Протянул руку и коснулся моего плеча. Его кожа была холодной, как и у всех вампиров, но его холод был другим. Холод Джаспера был холодом зимы, холодом потери. Холод Кая был холодом мрамора, холодом вечности. – Ты дрожишь. Но твое сердце бьется ровно. Ты боишься, но не паникуешь. Интересно. Его пальцы медленно скользнули вниз по моей руке, к запястью. Он приложил два пальца к моей вене, измеряя пульс. – Сто двадцать ударов. Учащенный, но стабильный. Твое тело готовится к битве или к бегству. Но ты не сделаешь ни того, ни другого. Ты останешься. Потому что твое любопытство сильнее твоего страха. Он был прав. До ужаса прав. Он отпустил мою руку и провел ладонью по моей щеке, заправив прядь волос за ухо. – Ты прекрасна. Не той кукольной красотой, что ценилась в прошлом веке. Твоя красота – в симметрии. В чистоте линий. В обещании скрытой силы. Его рука опустилась ниже, на шею, его большой палец легко коснулся яремной вены. Мое тело инстинктивно напряглось. – Не бойся, – прошептал он. – Я не пью у людей уже два тысячелетия. Это… неэстетично. Он отступил на шаг. – В кровать. Я подчинилась. Шелк под моим обнаженным телом был холодным и скользким. Я легла на спину и уставилась в потолок, чувствуя себя агнцем на алтаре. Он лег рядом, не касаясь меня. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на меня. Шли минуты. Пять. Десять. Я не знала. Время потеряло свой смысл. Я слышала только стук собственного сердца. – Твой солдат, – заговорил он наконец, его голос был тихим, вкрадчивым, – он любил тебя за то, что ты давала ему. За покой. За тишину. Он использовал тебя как лекарство. Он целовал тебя, и в его поцелуе всегда был страх – страх потерять контроль, страх причинить боль, страх своей собственной жажды. Когда он касался тебя, он боролся с собой. Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по моей ключице. Я вздрогнула. – Я не борюсь с собой, Беатрис. Я – это я. Когда я касаюсь тебя, я не думаю о жажде. Я думаю о текстуре твоей кожи. О том, как она теплеет под моими пальцами. О том, как сокращаются мышцы под ней. Его рука медленно скользнула ниже, на мой живот. Я втянула воздух. – Он хотел обладать твоей душой, чтобы исцелить свою. Мне не нужна твоя душа. Мне нужно твое тело. Как карта. Как ландшафт, который я хочу изучить. Каждый изгиб. Каждую реакцию. Каждую дрожь. Его рука опустилась еще ниже, и мои бедра непроизвольно сжались. – Не сопротивляйся, – прошептал он, его губы были почти у моего уха. – Не мне. Себе. Я хочу видеть тебя настоящую. Не ту, что ты показывала ему. Не ту, что ты показывала миру. Я хочу видеть ту, что скрыта под всеми этими слоями страха и воспитания. Я хочу видеть зверя, которого ты прячешь. Он поцеловал меня. Это не было похоже ни на один поцелуй в моей жизни. В нем не было нежности. В нем не было страсти в человеческом понимании. Это был поцелуй-исследование. Его губы были прохладными, твердыми. Он не пытался проникнуть в мой рот. Он изучал форму моих губ, их реакцию на его прикосновение. А потом он начал свою работу. Работу ювелира. Работу картографа. Его руки и губы исследовали мое тело с методичностью ученого. Это не было похоже на ласки. Это было похоже на калибровку. Он находил точку на моей коже, касался ее, и ждал. Ждал моей реакции. Легкого вздоха, дрожи, стона. И когда он получал ее, он запоминал. И двигался дальше. Он был похож на полководца, который не бросается в атаку сломя голову, а методично захватывает один плацдарм за другим, укрепляя позиции, изучая оборону противника, прежде чем нанести решающий удар. Мое тело, которое я считала своим, которое так отчаянно пытался «исцелить» Джаспер, превратилось в поле битвы. Но врага не было. Был только он. И его безжалостное, холодное знание. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Он знал, где проходят нервные окончания, где кожа наиболее чувствительна, где простое прикосновение может вызвать взрыв ощущений. Сначала я пыталась сопротивляться. Мой разум кричал, что это неправильно, что это унизительно. Я была объектом. Инструментом. Но мое тело… мое тело предавало меня на каждом шагу. Оно отзывалось на его прикосновения. Оно жаждало их. Он довел меня до грани, а потом отступил. Я лежала, тяжело дыша, на грани безумия, умоляя его без слов. А он просто смотрел. – Ты почти готова, – прошептал он. – Еще немного. Он перевернул меня на живот и начал целовать мою спину. Каждый позвонок. Каждую лопатку. Его холодные губы были мукой и блаженством. Он нашел точку у основания моего черепа, и когда он прижался к ней губами, по моему телу пробежала такая волна, что я вскрикнула. Он снова перевернул меня. Его глаза горели. Не страстью. Триумфом. Триумфом ученого, чья гипотеза подтвердилась. – Теперь смотри на меня, – приказал он. Он вошел в меня. И это снова было не похоже ни на что. Не было боли. Не было грубости. Была только… полнота. Ощущение завершенности. Словно недостающий фрагмент встал на свое место. Он начал двигаться. Медленно, размеренно, с той же методичной точностью. Он не пытался доставить удовольствие себе. Он делал это для меня. Он вел меня. Как дирижер ведет оркестр. Он усиливал темп, следя за каждой моей реакцией, за каждым вздохом, за каждым изменением выражения моего лица. Это было опустошительно. Это было всепоглощающе. Мир сузился до его глаз, до ощущения его тела внутри моего, до ритма, который он задавал. Я потеряла себя. Беатрис Свон, девушка из Форкса, перестала существовать. Осталось только тело, которое он превратил в один натянутый, вибрирующий нерв. Когда оргазм накрыл меня, это было не облегчение. Это был взрыв. Короткое замыкание. Вселенная схлопнулась в одну слепящую точку света, а потом исчезла. Я кричала. Я не знала, что кричу. Я просто растворилась. Превратилась в чистую, первобытную энергию. *** Я очнулась от холода. Сознание возвращалось медленно, неохотно. Я лежала на шелковых простынях, которые теперь казались липкими. В комнате было почти темно, лишь слабый свет пробивался из-за портьеры. Он спал рядом. Нет, не спал. Вампиры не спят. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Я медленно села. Каждое движение отдавалось в теле странной, сладкой болью. Я посмотрела на него. На его идеальный профиль, на шрамы, покрывавшие его грудь и плечи. На фрески его вечной войны. И меня накрыло. Волна стыда. Горячего, липкого, удушающего. Что я наделала? Я позволила ему это. Я хотела этого. Мое тело, мое предательское, развратное тело откликнулось на его холодную, расчетливую механику. Я была не партнером. Я была полигоном для испытаний. Объектом исследования. И я позволила ему довести себя до животного состояния, до потери личности, до полного растворения в ощущениях, которые он мне навязал. Я почувствовала себя грязной. Оскверненной. Не им. Собой. Я быстро, стараясь не шуметь, сползла с кровати и начала искать свою одежду, разбросанную по полу. Мне нужно было в душ. Мне нужно было смыть с себя этот запах. Запах шелка, его холодного тела и моего собственного унижения. – Ты ни в чем не виновата. Его голос застал меня врасплох. Я замерла, сжимая в руках свою футболку, как спасательный круг. Я медленно обернулась. Он сел на кровати и смотрел на меня. И в его глазах, в его винных, бесконечно древних глазах, я увидела то, чего никак не ожидала. Не триумф. Не удовлетворение. Не холодное любопытство. В них мелькнула тень… раскаяния. – Твои эмоции снова стали штормом, – сказал он тихо. – Но на этот раз он направлен внутрь. Стыд. Отвращение к себе. Почему? Я молчала, кусая губы. – Потому что тебе понравилось? – он склонил голову набок, как любопытная птица. – Потому что твое тело испытало удовольствие, которое твой разум считает запретным? Потому что ты не была партнером, а была… объектом? Я вздрогнула. Он снова прочел меня, как открытую книгу. Он поднялся с кровати. Обнаженный, совершенный, неземной. Он подошел ко мне, и я не отпрянула. Я была слишком опустошена. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его прикосновение было на удивление нежным. – Я не хотел этого, – сказал он. – Этого… стыда. Этого саморазрушения. Я хотел показать тебе твою природу. Показать тебе, что твое тело – не враг. Что удовольствие – это не грех. Что сила может рождаться из полного подчинения. Он заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде такую глубину веков, такую тоску, что у меня перехватило дыхание. – Боль никогда не была моей целью, mia perla,– прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не повелительная, а просящая нота. – Я хотел дать тебе свободу. Освободить тебя от теней твоего солдата. От его страхов, которые стали твоими. Я хотел, чтобы ты увидела, что близость может быть не борьбой, а исследованием. Не потерей, а обретением. Mia perla. Моя жемчужина. Еще одно слово в лексиконе коллекционера. Но то, как он это сказал… – Я думал, ты поймешь, – продолжил он, и в его голосе слышалась горечь. Не на меня. На себя. – Я думал, ты готова. Я ошибся. Я пропустил один важный элемент в уравнении. Твою человечность. Твою способность к рефлексии. К вине. Я был слишком увлечен процессом. Огранкой. И не заметил, как резец зашел слишком глубоко. Он убрал руку и отступил на шаг. – Прости меня. Это слово, произнесенное им, трехтысячелетним королем, монстром, божеством, прозвучало в оглушительной тишине его покоев как раскат грома. Оно изменило все. Оно сместило полюса. Оно перевернуло вселенную с ног на голову. Он не был просто коллекционером. Он не был просто ученым. Он был… чем-то еще. Чем-то, что было способно на ошибку. На сожаление. Я смотрела на него. На его обнаженное, покрытое шрамами тело. На фрески его войн. И я поняла, что прошлой ночью я изучала не только свое тело. Я изучала его. И под слоями мрамора, под броней вечности и власти, я нащупала трещину. Уязвимость. Он извинялся не за то, что он сделал. Он извинялся за то, что я почувствовала. И эта тонкая, но невероятно важная разница вдруг заставила меня посмотреть на все произошедшее под другим углом. Он не хотел причинить мне боль. Он просто не знал, как ее не причинить. Он был ювелиром, который всю жизнь работал с камнями, и впервые взял в руки живой цветок. Стыд не ушел. Но он перестал быть удушающим. Он стал другим. Он стал частью нового, сложного ландшафта, который разворачивался передо мной. – Я… мне нужен душ, – прошептала я. Он кивнул, и в его глазах промелькнуло облегчение. – Дверь слева. Там есть все, что нужно. Он отвернулся, давая мне иллюзию уединения, и подошел к окну, вглядываясь в предрассветную мглу, окутавшую Вольтерру. Я пошла в ванную, и мои шаги были уже не такими неуверенными. Прошлой ночью он был картографом, а я – неизведанной землей. Но теперь роли поменялись. Теперь я была исследователем. А передо мной лежала самая загадочная, самая опасная и самая манящая территория во вселенной. Его душа.