Mise en abyme

Возвращение было похоже на декомпрессию. Слишком быструю, слишком болезненную. Мое тело, привыкшее к сухому, древнему воздуху Вольтерры, к холоду мрамора и запаху озона, бунтовало против сырой, живой плоти Форкса. Влажный воздух, пахнущий мхом, прелой листвой и дождем, казался густым, как сироп. Он забивал легкие, лип к коже. Я летела через полмира, но по-настоящему вернулась, только когда колеса пикапа Чарли зашуршали по гравию подъездной дорожки. Я вышла из машины и замерла, глядя на наш дом. Простой, деревянный, с облупившейся краской на крыльце. Обычный. Нормальный. И до тошноты чужой. В Вольтерре я была экспонатом в музее вечности. Здесь, в Форксе, я сама была музеем. Музеем фантомных прикосновений и воспоминаний, которые не имели права на существование в этом мире. Моя кожа все еще помнила холод его пальцев, ладони — гладкость шрамов на его спине, а тело — ритм, который он задавал, методичный и безжалостный, как ход старинных часов. Его извинение, сорвавшееся с губ трехтысячелетнего божества, звенело в ушах громче любого признания в любви. Он сломал меня, а потом извинился за то, что я почувствовала боль. Эта инверсия, эта невозможная крупица человечности в абсолютном монстре, пугала меня больше, чем его власть. – Ты в порядке, детка? – голос Чарли вырвал меня из оцепенения. Он стоял на крыльце, глядя на меня с тревогой. – Выглядишь так, будто призрака увидела. Я заставила себя улыбнуться. – Просто устала, пап. Длинный перелет. Ложь. Первая из многих. Она легла на язык легко, как привычное заклинание. Я стала искусной лгуньей. Кай был прав — страх очищает. А вина делает изобретательной. Внутри дома меня ждала Белла. Она бросилась мне на шею, сжимая в объятиях с такой силой, что у меня захрустели кости. – Бетти! Я так скучала! Ну как там мама? Как Фил? Ты загорела! Она щебетала, и ее счастье, чистое, беспримесное, было почти физически болезненным. Она сияла. Ее кожа светилась, глаза блестели. Любовь Эдварда была для нее эликсиром, превращавшим ее из неуклюжей, застенчивой девушки в сияющее божество. Она была прекрасна. И я ее почти ненавидела за это. – Все хорошо, – снова солгала я. – Мама передает привет. В дверях появился Эдвард. Он не улыбался. Его лицо было холодным и непроницаемым, как у Кая, но в его золотистых глазах плескалось неприкрытое осуждение. Он знал. Он не мог знать всего, но он чувствовал эхо Вольтерры на мне, как трупный запах. Он смотрел на меня так, словно я была болезнью, которую притащила в его стерильный, идеальный мир. – Добро пожаловать домой, Беатрис, – сказал он, и мое полное имя из его уст прозвучало как обвинение. Я провела в Вольтерре всего пять дней. Пять дней, которые растянулись в вечность и изменили геометрию моей души. Мой отъезд был побегом. Мое возвращение — капитуляцией. Я вернулась в свою старую тюрьму, но теперь знала, что за ее стенами есть другой мир. Другая тюрьма, стены которой были из власти и обещаний. *** Две недели я жила в чистилище. Дни слились в один серый, бесконечный поток. Школа, домашние задания, ужины с Чарли, пустые разговоры с Беллой. Я двигалась, говорила, улыбалась. Я была идеальной симуляцией Беатрис Свон. Но внутри была пустота. Не тишина, которую я дарила Джасперу. А именно пустота. Вакуум, который остался после того, как он вырвал из меня свое сердце, а Кай попытался заполнить образовавшуюся дыру своим холодным, как космос, совершенством. Я видела его. Джаспера. Один раз. Это случилось на четвертый день после моего возвращения. Я ехала домой из школы, и мой старенький пикап заглох на обочине, в паре миль от дома Калленов. Пока я безуспешно пыталась его завести, из леса вышла Элис. – Он не придет, – сказала она вместо приветствия. Она выглядела измученной. Ее эльфийское лицо осунулось, в глазах застыла тень. – Ему все еще… плохо. – Я знаю. Я виновата. – Да, – просто ответила она, не пытаясь смягчить удар. – Но он просил передать, чтобы ты не винила себя. Он сказал, что это его война. И его поражение. Она помогла мне завести пикап — легкое прикосновение ее тонких пальцев к какому-то проводу под капотом, и мотор взревел, как раненый зверь. Я поблагодарила ее, и уже собиралась уехать, когда увидела его. Он стоял у кромки леса, в тени гигантской пихты. Всего на мгновение. Призрак в джинсах и темной толстовке. Его светлые волосы казались седыми в тусклом свете. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь деревья, сквозь сам мир. Его лицо было абсолютно лишено выражения. И я почувствовала это. Дар Элис не мог описать этого в полной мере. Это была не просто пустота. Это была анти-эмоция. Черная дыра, которая не просто не излучала ничего, а активно поглощала все вокруг. Я инстинктивно, по старой привычке, попыталась послать ему волну покоя. Мой дар, мой щит, мое единственное оружие. Но эта волна, едва коснувшись его ауры, просто… исчезла. Растворилась без следа. Словно я плеснула стакан воды в жерло вулкана. Он даже не вздрогнул. Он просто повернулся и исчез в лесу. Я сидела за рулем, вцепившись в него так, что побелели костяшки. Я сделала это. Я превратила самого эмпатичного, самого чувствующего из них в ходячий вакуум. Я сломала его. Окончательно. – Он поправится, – сказала Элис, но ее голос дрожал. – Карлайл говорит, это защитная реакция. Его дар перезагружается. Ему просто нужно время. И расстояние. Расстояние. Я была ядом. И единственным лекарством для него было мое отсутствие. Белла, тем временем, порхала на крыльях счастья. Свадьба была назначена через месяц. Платье, кольца, список гостей. Она пыталась вовлечь меня, показывала эскизы, которые нарисовала Элис, спрашивала моего совета по поводу цветов. Я кивала, улыбалась и говорила: «Очень красиво, Беллс». А в голове стучало только одно: «Он сломался. Он сломался. Он сломался». Мир Беллы был сказкой. Мой — готическим романом ужасов. Мы были близнецами, двумя сторонами одной монеты, но теперь между нашими вселенными пролегла бездна. Ее ждала вечность любви. Меня — вечность вины. Я перестала ждать писем из Вольтерры. Я знала, что их больше не будет. Билет был последним посланием. Ультиматумом. Я не воспользовалась им. Я выбрала это чистилище. Это было мое наказание. Моя епитимья. Я заслужила эту боль. Я заслужила эту пустоту. Но мое тело думало иначе. *** Сначала я не обратила внимания. Легкая тошнота по утрам, которую я списывала на стресс и почти полное отсутствие нормальной еды. Обострившееся обоняние — запах жарящегося бекона, который готовил Чарли, казался невыносимым, а аромат духов миссис Коуп вгонял в мигрень. Я стала быстрее уставать. После школы у меня не было сил даже на то, чтобы делать уроки. Я просто ложилась на кровать и смотрела в потолок. «Акклиматизация», – говорила я себе. Мое тело, побывавшее в другом мире, в руках другого вида, перестраивается. Приходит в себя. А потом я поняла, что у меня задержка. Сначала на пару дней. «Нервы, – решила я. – Перелет, смена часовых поясов, стресс». Мой цикл никогда не был идеально точным. Но когда прошла неделя, а потом десять дней, в моей душе поселился холодный, липкий страх. Это было невозможно. Абсурдно. Антинаучно. Вампиры были мертвы. Их тела были холодными, твердыми, как мрамор. Они не менялись. Их клетки не делились. Карлайл, врач, подтвердил бы это. Эдвард говорил Белле, что они не могут иметь детей. Это была одна из трагедий их бессмертия. Цена, которую они платили за вечность. Значит, это не могло быть ЭТО. Но что тогда? Болезнь? Какая-то неведомая реакция моего человеческого организма на контакт с ним? Яд, который он оставил в моей крови? Я вспомнила его слова: «Он видит в тебе лекарство, а я вижу в тебе болезнь. Болезнь, которой я хочу заразиться». Может, он заразил меня? Своей вечностью? Своей смертью? Я смотрела на себя в зеркало. Мое лицо похудело, под глазами залегли тени. Я выглядела больной. Но моя грудь… она стала чувствительной, немного увеличилась. А живот… я клала на него руку и пыталась что-то почувствовать. Ничего. Плоский, как и всегда. Но под ладонью было странное, едва уловимое ощущение… тепла. Словно там, глубоко внутри, тлел уголек. Я не могла больше жить в этой неизвестности. Купить тест было пыткой. Я поехала в Порт-Анджелес, в большую аптеку, где меня никто не знал. Я бродила между стеллажами с витаминами и средствами от простуды, не решаясь подойти к нужному отделу. Сердце колотилось так, словно я собиралась ограбить банк. Наконец, я схватила первую попавшуюся коробку, сунула ее под мышку, набрала еще кучу ненужных вещей — шампунь, зубную пасту, журнал — и пошла на кассу. Девушка-кассир пробила все с безразличным видом, не удостоив меня даже взглядом. Но мне казалось, что у меня на лбу написано: «Шлюха. Дура. Совершила нечто невозможное». Дома я дождалась, когда Чарли уедет на дежурство, а Белла отправится к Калленам. Я заперлась в ванной. Руки дрожали так, что я едва смогла распечатать коробку. Пластиковая палочка в моих пальцах казалась инопланетным артефактом. Оружием. Инструментом для вынесения приговора. Инструкция была простой. Но мой мозг отказывался ее воспринимать. Я перечитала ее трижды, прежде чем поняла, что нужно делать. Я сделала все, как было написано. Положила тест на край раковины. Две минуты. Сто двадцать секунд. Целая жизнь. Я не могла на него смотреть. Я уставилась на свое отражение в зеркале. На бледную, испуганную девушку с огромными, запавшими глазами. Кто ты? Что ты наделала? Ты пошла за ним, за своим солдатом, в его мир, полный боли и опасности. Ты выжила. Ты нашла в себе силу. А потом ты предала его. Ты полетела в пасть к другому монстру, еще более древнему, еще более опасному. Ты позволила ему… что? Изучить тебя? Огранить? Осквернить? Что это было, в его холодных, роскошных покоях? Насилие? Нет. Я могла уйти. Я могла сказать «нет». Соблазнение? Тоже нет. Он не соблазнял. Он констатировал. Он брал. Это было… посвящение. Темный, извращенный ритуал, в котором я была и жертвой, и жрицей. И я позволила ему случиться. Мое любопытство, мое тщеславие, моя жажда познать собственную тьму оказались сильнее инстинкта самосохранения. Я посмотрела на тест. В маленьком окошке медленно, неотвратимо, как приговор, проступала краска. Одна полоска. Яркая, четкая. Контрольная. Я выдохнула. На секунду. Всего на одну блаженную секунду мне показалось, что все обошлось. Что это просто гормональный сбой. Истерика моего истерзанного тела. А потом начала появляться вторая. Сначала бледная, как призрак. Едва заметная тень. Я прищурилась, наклонилась ближе. Может, мне кажется? Может, это просто брак? Но тень становилась все отчетливее. Все ярче. Через несколько секунд она уже не уступала по интенсивности первой. Две полоски. Две розовые линии на белом пластике. Плюс. Да. Беременна. Мир накренился. Воздух вышел из легких со свистом. Я схватилась за раковину, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. Две полоски. Этого не может быть. Это ошибка. Дешевый, бракованный тест. Я выскочила из ванной, на ходу одеваясь. Я снова поехала в Порт-Анджелес. В ту же аптеку. На этот раз я не пряталась. Я подошла к стеллажу и взяла три самых дорогих теста. Цифровых. Тех, что не оставляют сомнений. Тех, что пишут слова. Вернувшись, я повторила ритуал. Трижды. Первый тест лежал на краю ванны. Второй — на стиральной машине. Третий — на бачке унитаза. Я сидела на полу, обхватив колени руками, и ждала. Через три минуты раздался тихий писк. Первый. Я зажмурилась. Потом второй. И третий. Я заставила себя открыть глаза. На маленьком экране первого теста светилось слово. «Pregnant». На втором. «Pregnant». На третьем. «Pregnant». Это не была ошибка. Это не был сбой. Это была реальность. Новая, чудовищная, невозможная реальность. Я беременна. От него. От Кая. От существа, которое было мертво три тысячи лет. От мраморной статуи, в чьих жилах вместо крови течет яд. Я носила в себе его ребенка. Его… эхо. Эхо в моей крови. Что росло внутри меня? Что может родиться от союза смертной девушки и существа из чистого мрамора и вечности? Не полукровка. Нечто иное. Нечто, для чего в языке еще не было названия. Паника, холодная и острая, как лезвие, пронзила меня. Я бросилась к унитазу, и меня вырвало. Желчью и страхом. Я стояла на коленях на холодном кафельном полу, и меня трясло так, что стучали зубы. Что мне делать? Сказать Белле? Эдварду? Они убьют меня. Или убьют то, что внутри меня. Для них это будет монстр. Порождение Вольтури. Враг. Сказать Джасперу? Я не могла. Это было бы последним, смертельным ударом. Это было бы запредельной жестокостью. Сказать ему, что пока он страдал, я не просто предала его, а принесла в своем чреве плод этого предательства. Сказать Чарли? Как? «Пап, я беременна от трехтысячелетнего вампирского короля из Италии, с которым переспала, пока была в гостях у "мамы"»? Я была одна. Абсолютно, тотально одна с этой чудовищной тайной. Я поднялась, шатаясь. Подошла к зеркалу. И снова посмотрела на свое отражение. На бледное лицо, на расширенные от ужаса глаза. Я положила руку на живот. Туда, где тлел уголек. Где зародилась невозможная жизнь. Эхо его прикосновения. Печать его власти. Его самое ценное приобретение для коллекции. Он не просто изучил меня. Он не просто огранял свой алмаз. Он заклеймил меня. Посадил в меня свое семя, свой флаг, объявив эту территорию своей. Навеки. Я смотрела на свое отражение, на чужое, испуганное лицо. И в оглушительной тишине пустого дома я услышала свой собственный шепот. Один-единственный вопрос, который был и ответом, и приговором. – Что я наделала?