Mise en abyme

Ночь в Форксе была чернильной и вязкой. Дождь, прекратившийся пару часов назад, оставил после себя тяжелую влажность, которая просачивалась сквозь щели в окнах, оседала на стеклах и мебели. Я сидела в своей комнате, в самом центре этой влажной, удушающей тишины. На столе, под слабой лампой, лежали они. Три белых пластиковых гроба для моих надежд. Три приговора, выписанных на цифровых экранах. «Pregnant». Слово пульсировало в полумраке, насмехаясь надо мной. Я была заперта в этой комнате, в этом доме, в этом теле, которое меня предало. Паника, которую я пыталась подавить последние несколько часов, больше не была волнами. Она стала океаном, в котором я тонула. Ледяным, бездонным, без единого островка. Именно в этот момент я это почувствовала. Перемену. Тишина в доме была привычной. Храп Чарли из его спальни, тихое гудение холодильника на первом этаже. Но эта новая тишина пришла извне. Она была активной, хищной. Она пожирала звуки. Она пожирала тепло. Она пожирала сам воздух. Я подняла голову, сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Я знала эту тишину. Это был его новый дар. Его сломанная суть. Эмоциональный вакуум. Он был здесь. Я не слышала, как он вошел. Не было ни скрипа половицы, ни шороха. Он просто материализовался в углу моей комнаты, как сгустившаяся тень. Призрак, сотканный из боли и ночи. Джаспер. Он стоял неподвижно, и даже в тусклом свете я видела, как он изменился за эти две недели. Он стал тоньше, резче, словно из него выпарили всю воду, всю жизнь. Его светлые волосы казались почти белыми, а лицо — высеченным из серого, пористого камня. Он был похож на статую солдата, оставленную на поле боя после проигранной битвы, и время, и горе вытравили с нее все черты, кроме скорби. Но его глаза… Они не были пустыми. Они были сфокусированы на мне. Два колодца расплавленного янтаря, на дне которых больше не было шторма. Там была черная дыра, нацеленная прямо на меня. – Этот ужас… – его голос прозвучал в тишине комнаты, хриплый, словно он не говорил много веков. – Он твой. Он настолько сильный, что пробил мою… тишину. Он кричит. Он затопил все. Что это, Беатрис? Что случилось? Он не спрашивал. Он требовал. Его сломанный дар, который должен был защищать его от чужих эмоций, дал сбой. Мой страх, моя паника, мой животный, первобытный ужас оказался той частотой, на которую он все еще был настроен. Моя боль стала ключом, который отпер его клетку. Я не могла говорить. Слова застряли в горле комком из стыда и страха. Я просто подняла дрожащую руку и указала на стол. На три маленьких белых алтаря моего падения. Он проследил за моим жестом. Его взгляд на мгновение оторвался от меня и упал на стол. Он не сразу понял. А потом его тело напряглось. Медленно, очень медленно, он подошел к столу. Он двигался так, словно шел по минному полю. Словно боялся, что один неверный шаг, и все вокруг взорвется. Он протянул руку и взял один из тестов. Его пальцы, длинные, изящные пальцы пианиста и убийцы, казались слишком большими, слишком неземными для этого убогого куска пластика. Он поднес его к свету. Я видела, как его глаза пробежали по маленькому экрану, как его мозг, привыкший обрабатывать информацию со скоростью света, обрабатывает это простое, невозможное слово. «Pregnant». Тишина, которую он принес с собой, сгустилась до такой плотности, что, казалось, ее можно было потрогать. Воздух в комнате стал тяжелым, как ртуть. Я перестала дышать. Он не уронил тест. Он аккуратно положил его обратно на стол. Рядом с двумя другими. Он не посмотрел на меня. Он смотрел на эти три слова, словно пытался силой взгляда заставить их исчезнуть. Прошла вечность. Или секунда. – Чей? Одно слово. Произнесенное почти беззвучно. Но оно ударило по мне, как кувалда. Оно раскололо остатки моего самообладания на тысячи осколков. Слезы хлынули из моих глаз. Беззвучные, горячие, полные яда. – Я… я не… – Не лги мне, Беатрис, – его голос был ровным, лишенным эмоций. Ледяным. – Больше не надо. Я пришел не за этим. Я пришел, потому что твой ужас чуть не разорвал меня на части. Так что говори. Чей. Я закрыла лицо руками, сотрясаясь от рыданий. Это было самое страшное. Признаться ему. Сказать это имя вслух в его присутствии. Это было все равно, что вонзить раскаленный нож в его и без того кровоточащую рану. – Пожалуйста… – Скажи, – приказал он. И в этом слове не было злости. Только абсолютная, безжалостная необходимость знать. Я опустила руки. Я посмотрела на него. На его каменное, безжизненное лицо. – Кая, – прошептала я. Имя повисло в воздухе между нами. Маленькое, острое, отравленное. Я увидела, как его тело дернулось. Всего один раз. Словно по нему пропустили разряд тока. Его лицо не изменилось, но что-то произошло с пустотой вокруг него. Она вздрогнула, заколебалась, а потом начала всасывать все с удвоенной силой. Мне показалось, что из комнаты исчез весь кислород. Я начала задыхаться. Джаспер пошатнулся и уперся рукой в стену, чтобы не упасть. Вампир. Пошатнулся. От одного слова. Он закрыл глаза. Его челюсти сжались так сильно, что я услышала, как скрипнули его зубы. Он боролся. Не со мной. С собой. С тем, что творилось внутри него. С той реальностью, которую я только что обрушила на него. Прошла еще одна вечность. Он не двигался. Он просто стоял, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Майор Уитлок, получивший смертельное ранение, но отказывающийся падать. Когда он открыл глаза, в них не было ничего. Абсолютно ничего. Пустота. – Как? – спросил он так же тихо и ровно. – Я не знаю, – мой голос был едва слышен. – Я думала, это невозможно. Карлайл говорил… говорил... – Они мертвы. Их тела не меняются. Я знаю, что он говорил, – прервал он меня. – Но это, – он кивнул на тесты, – это факт. Не теория. Как? Он перешел в режим солдата. Эмоции были отключены. Остался только анализ фактов. Сбор разведданных. Я заставила себя говорить. Рассказать ему. Не все. Не про унижение и стыд. Не про его извинение. Только факты, которых он требовал. – Это было… один раз. В Вольтерре. Он… – я запнулась, подбирая слова. – Он не такой, как вы. Он говорил… что-то о своей природе. Что он другой. Древний. Что его… сущность не изменилась так, как у других. Я не знаю, Джаспер. Я ничего не знаю. – Он оставил в тебе свой яд, – это была не догадка. Это был вывод. – Не просто при укусе. Он… оплодотворил тебя. Его слова были жестокими, клиническими, но в них была правда. Я почувствовала новый приступ тошноты. – Это… живое? – спросил он, и его взгляд впервые опустился на мой живот. – Я не знаю. Я чувствую… тепло. Иногда. И… оно растет. Я чувствую, как мое тело меняется. Быстро. Это… это было порождением мрамора и тьмы. Созданное мертвым богом в теле смертной девушки. Джаспер оттолкнулся от стены. Он начал ходить по комнате. Взад-вперед. Взад-вперед. Не как зверь в клетке. А как часовой на посту. Его движения были выверенными, механическими. Он думал. Он анализировал. Он разрабатывал стратегию. Я сидела на кровати и смотрела на него, на своего сломанного, прекрасного солдата, который даже сейчас, после всего, что я с ним сделала, пытался найти выход. Не для себя. Для меня. – Они узнают, – сказал он, остановившись. – Рано или поздно. Карлайл заметит изменения. Элис увидит. Эдвард услышит твои мысли, когда твой щит ослабнет от страха. И они вынесут свой вердикт. Я знала, какой. Это существо — угроза. Прямая связь с Вольтури. Плод врага. Они не позволят ему родиться. Они убьют его. А может, и меня вместе с ним. – А если они не узнают, – продолжил он, снова начиная ходить, – то узнает он. Кай. Он не оставил тебя просто так. Это не было случайностью. Это был план. Он пометил тебя. Он ждет. И он придет за этим. И за тобой. Он остановился передо мной. Он посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, как свинец. – У тебя нет выхода, Беатрис. Ты в ловушке. Между моей семьей, которая сочтет это монстром, и им, который сочтет это своей собственностью. И в обоих случаях ты — лишь инкубатор. Расходный материал. Он был безжалостен в своей правоте. Он сдирал с меня последние иллюзии. Я снова заплакала. Тихо, безвольно. От отчаяния. От осознания своей полной, абсолютной обреченности. Он смотрел на мои слезы, и на его каменном лице что-то дрогнуло. Маска майора дала трещину. На одну долю секунды я увидела под ней его. Того Джаспера, которого я знала. Того, чья боль была моим эхом. Он опустился передо мной на колени. Так же, как в тот вечер, когда он нашел письма. Но на этот раз в его глазах не было ни ярости, ни презрения. Он взял мои руки в свои. Его ладони были ледяными, но прикосновение было твердым, уверенным. – Я сказал, что у тебя нет выхода, – сказал он тихо, и его голос снова стал живым. – Я солгал. Выход есть. Один. Я подняла на него заплаканные глаза, не понимая. – Мой последний маневр провалился, – сказал он, глядя мне прямо в душу. – Я предложил тебе побег, но ты не была готова. Я предложил тебе клетку из моей любви, и ты отказалась. Я проиграл ту битву. Но это… это новая война. И для нее нужна новая стратегия. Он сжал мои руки. – Уезжай со мной. Слова повисли в оглушительной тишине. Я смотрела на него, не веря своим ушам. – Что? – Уезжай со мной, Беатрис. Прямо сейчас. Этой ночью. Мы исчезнем. Не как в прошлый раз. Не в страхе. А с целью. Мы уедем на север. Аляска, Юкон, дальше. Туда, где нас никто и никогда не найдет. Ни моя семья. Ни он. – Но… ребенок… – пролепетала я. – Мы воспитаем его, – сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. – Я воспитаю его. Как своего. Никто не узнает правды. Никогда. Он будет моим. А ты… ты будешь в безопасности. Ты будешь свободна. Я смотрела на него, и мир перестал существовать. Он предлагал мне немыслимое. Он, которого я предала самым жестоким образом. Он, чью душу я растоптала. Он предлагал взять на себя мое преступление. Мой грех. Моего ребенка от другого. От его врага. И назвать его своим. – Джаспер… ты не можешь… – прошептала я. – Почему? – Потому что это единственный способ тебя спасти, – ответил он просто. – И потому что… – он запнулся, и я увидела в его глазах такую бездну боли, что у меня перехватило дыхание. – Потому что я все еще люблю тебя. Потому что я смотрю на тебя, раздавленную этим ужасом, и все, чего я хочу, — это забрать твою боль. Даже если эта боль — плод твоего выбора, а не моего. Я солдат, Беатрис. А солдаты не бросают своих на поле боя. Даже если они ранены вражеской пулей. В его глазах была боль. Но под ней, глубже, сильнее, была любовь. Не та отчаянная, эгоистичная любовь, которая хотела запереть меня в клетку из покоя. А другая. Жертвенная. Всепрощающая. Любовь, которая была готова принять на себя чужой позор и назвать его своей честью. Это был его последний, самый отчаянный маневр. Он предлагал мне не просто побег. Он предлагал мне искупление. Искупление за его счет. Я хотела сказать «да». О, как я хотела. Я хотела вцепиться в него, в эту невозможную, спасительную соломинку. Я хотела убежать с ним на край света, спрятаться за его спиной, позволить ему взять на себя этот крест. Я хотела поверить, что мы можем построить новую жизнь на руинах старой. Жизнь, основанную на этой великой, чудовищной лжи. Это был бы самый легкий путь. Самый соблазнительный. И самый жестокий. Я смотрела в его глаза, в которых смешались боль и надежда, и понимала, что не могу этого сделать. Я не могла принять эту жертву. Это было бы еще одним предательством. Последним и самым страшным. Приковать его на вечность к живому напоминанию о моей измене. Заставить его каждый день смотреть в лицо ребенку, в чьих глазах он будет видеть Кая. Заставить его лгать своей семье, самому себе. Это было бы не спасением. Это было бы пожизненным заключением. Для него. – Я не могу, Джаспер, – прошептала я, и каждое слово было осколком стекла, режущим мне горло. Надежда в его глазах дрогнула. – Почему? – он все еще не отпускал мои руки. – Я смогу. Я буду сильным. Я справлюсь. – Я знаю, что ты сможешь, – ответила я, и слезы снова покатились по моим щекам. – В этом-то и дело. Ты сможешь. А я не смогу позволить тебе это сделать. Я не могу построить свое спасение на твоих страданиях. Я уже причинила тебе достаточно боли. Хватит. Я осторожно высвободила свои руки из его хватки. – Это моя война, Джаспер. Не твоя. Ты сам сказал. Каждый солдат выбирает свою войну. Я сделала свой выбор там, в Вольтерре. И это… – я положила руку на свой живот, – это его последствие. И я должна встретиться с ним сама. Он смотрел на меня, и огонь в его глазах медленно гас. Он понял. Он понял, что я не отвергаю его любовь. Я отвергаю его жертву. Я отказываюсь делать его соучастником моего падения. Он медленно поднялся с колен. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Но теперь это была не маска солдата. Это была маска человека, который поставил на кон все, что у него было, и проиграл. Окончательно. – Что ты будешь делать? – спросил он глухо. – Я не знаю, – честно ответила я. – Я еще не решила. Но я не буду бежать. И я не буду прятаться. Он кивнул. Словно принимая мой рапорт. – Если тебе понадобится… что-нибудь, – сказал он, и голос его дрогнул. – Если они… Если тебе нужно будет уйти… просто подумай обо мне. Я приду. Он обещал быть моим путем к отступлению. Даже сейчас. Даже зная все. Он смотрел на меня еще мгновение. Взглядом, полным проигранных войн и несбывшихся надежд. – Прощай, Беатрис, – сказал он так же, как в ту ночь, в лесу. Но на этот раз в этом слове не было горечи. Только смирение. Он повернулся и вышел из комнаты. В этот раз он тихо прикрыл за собой дверь. Я осталась одна. В тишине. С тремя положительными тестами на столе и невозможной жизнью внутри меня. Я только что отказалась от единственного спасательного круга. Я оттолкнула руку, которая была готова вытащить меня из океана. Потому что я знала, что утонуть в одиночку — честнее, чем утащить за собой того, кто пытался тебя спасти. Цена молчания была заплачена. Теперь пришло время платить цену правды. И я знала, что эта цена будет неизмеримо выше.