Mise en abyme

Дверь за ним закрылась. Тихий щелчок замка прозвучал как выстрел в оглушительной тишине моей комнаты. Он не оставил ее открытой, как в прошлый раз. Он не оставил мне пути к отступлению. Он принял мое решение, мой отказ от его жертвы, и провел границу. Четкую, окончательную. Он закрыл за собой дверь в наше прошлое. Я осталась сидеть на кровати, окаменевшая. Воздух, казалось, был выкачан из комнаты, оставив после себя вакуум, в котором не могли существовать ни звуки, ни мысли. Вокруг меня, на столе и на полу, были разбросаны улики моей новой, чудовищной реальности. Три положительных теста. Пустая коробка. Инструкция, которую я скомкала в кулаке. Я смотрела на закрытую дверь, и до меня медленно, как яд, просачивалось осознание. Я только что совершила самый благородный и самый глупый поступок в своей жизни. Я отказалась от спасения, чтобы не тащить за собой на дно своего спасителя. Я выбрала одиночество. И я никогда не была так напугана. Механически, как сомнамбула, я поднялась. Собрала тесты, сунула их обратно в коробку, а коробку — на самое дно мусорного ведра, завалив сверху бумажками и пустыми флаконами. Это было бессмысленно. Спрятать улики было все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Главная улика была внутри меня. Росла, менялась, отсчитывая секунды до моего конца. Ночь прошла в тумане. Я не спала. Я сидела у окна и смотрела на темные, мокрые деревья. Я пыталась думать. Пыталась составить план. Но мой мозг был парализован ужасом. Все варианты, которые я прокручивала в голове, вели в тупик. Рассказать Калленам? Они уничтожат это… существо. И, возможно, меня. Рассказать Чарли? Я разобью ему сердце и, скорее всего, сведу его с ума. Бежать? Куда? На что? И как долго я смогу прятаться от всевидящей Элис и всезнающих Вольтури? Мой единственный путь к отступлению, мой последний маневр, мой израненный солдат только что закрыл за собой дверь. И я сама вручила ему ключ. *** Следующие дни превратились в персональный ад. Я жила на автопилоте, с постоянно включенным внутренним радаром. Каждое утро начиналось с приступа тошноты, который я с трудом глушила, закрывшись в ванной и включив воду на полную мощность, чтобы Чарли ничего не услышал. Запахи стали моими врагами. Аромат кофе, который раньше я любила, теперь вызывал рвотные позывы. Запах бензина на заправке заставлял меня задыхаться. Я чувствовала все. Слишком остро. Слишком сильно. Мое тело перестраивалось, превращалось в инкубатор для чего-то чуждого, и эта перестройка была быстрой и безжалостной. Самым страшным был Эдвард. Он больше не смотрел на меня с осуждением. Он смотрел на меня с подозрением. Он был ищейкой, которая учуяла странный след, но не могла понять его природу. Я знала, что он пытается прочитать мои мысли, но время, проведенное рядом с Джаспером, научило меня защищаться. Я научилась создавать внутри себя «белый шум» — не идеальный щит, как у Беллы, а скорее помехи. Я постоянно прокручивала в голове дурацкие песенки, таблицы умножения, стихи, которые учила в школе. Это было невероятно утомительно. Я приходила домой после уроков совершенно выжатая, словно разгрузила вагон угля. Белла видела мое состояние, но списывала все на депрессию после разрыва с Джаспером. – Тебе нужно развеяться, – говорила она, порхая по дому в предсвадебной эйфории. – Поехали к нам. Элис хочет показать тебе новые эскизы для платьев подружек невесты. – Не думаю, что это хорошая идея, Беллс, – отвечала я, стараясь не смотреть на нее. Ее счастье было таким ярким, таким ослепительным, что рядом с ним я чувствовала себя черной дырой. – Глупости! – отмахивалась она. – Пора уже закопать топор войны. Они все беспокоятся о тебе. Даже Розали спрашивала, как ты. Она не понимала. Они беспокоились не обо мне. Они беспокоились о Джаспере, который так и не пришел в норму. Элис говорила, что его «вакуум» стал стабильным. Он научился его контролировать, но так и не научился его отключать. Он существовал в своем собственном мире тишины и холода. И я была причиной этого. Персоной нон грата. Источником заражения. Появляться в их доме было верхом безумия. Но Белла была неумолима. И в один из субботних дней она просто затащила меня в свой «Мерседес». – Хватит киснуть. Ты едешь с нами. Точка. И я поехала. Как агнец на заклание. *** Дом Калленов встретил меня стерильной, напряженной тишиной. Он был похож на операционную перед сложной операцией. Все были в сборе. Карлайл с Эсми встретили меня у входа с вежливыми, но натянутыми улыбками. Розали и Эмметт сидели на белом диване и смотрели на меня так, словно я была бомбой с часовым механизмом. Элис порхала вокруг, пытаясь разрядить обстановку своей обычной суетой, но даже ее энергия казалась искусственной. Джаспера не было. Слава богу. Белла тут же утащила меня к роялю, где были разложены эскизы. Она что-то щебетала про оттенки кремового и персикового, но я ее не слышала. Я была слишком занята тем, что возводила свои ментальные стены. «Дважды два — четыре, трижды три — девять, Лондон — столица Великобритании…» – Ты очень бледная, – голос Эдварда раздался прямо у меня за спиной. Я вздрогнула. Я обернулась. Он стоял, скрестив руки на груди, и буравил меня своими золотыми глазами. – Просто устала. – Ты постоянно уставшая в последнее время, – заметил он. – И ты все время что-то напеваешь. В своей голове. Зачем, Беатрис? От кого ты прячешься? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он заметил. – Не понимаю, о чем ты. – Прекрасно понимаешь. Ты возводишь стену. Она не очень прочная, но она есть. Раньше ты этого не делала. Что изменилось? Что ты скрываешь? И в этот момент это случилось. Резкий спазм скрутил мой живот, к горлу подкатила тошнота. Я побледнела еще сильнее. Моя ментальная защита дрогнула. Стена из дурацких стишков и песенок рассыпалась, и на одну долю секунды в моей голове воцарилась паника. Голая, животная, всепоглощающая. И одна-единственная мысль, кричащая, как сирена: «Он знает! Он все поймет!» Я увидела, как изменилось его лицо. Недоумение сменилось шоком. Его глаза расширились, он отшатнулся от меня, словно я его ударила. – Нет… – прошептал он. – Этого… этого не может быть. Все в комнате замерли. Белла перестала говорить. Элис застыла с карандашом в руке. Розали медленно поднялась с дивана. – Что такое, Эдвард? – голос Карлайла был спокойным, но в нем звенела сталь. Эдвард не смотрел на него. Он смотрел на меня. На мой живот. Его взгляд был полон такого ужаса и отвращения, что я инстинктивно сделала шаг назад, упираясь в рояль. – Она… – он сглотнул, не в силах произнести слово. – Она… носит его. В себе. Тишина взорвалась. – Что?! – взревел Эмметт, вскакивая на ноги. – Кого «его»? – Эсми прижала руку ко рту. – Вольтури, – выплюнул Эдвард. – Это… от него. От Кая. Белла ахнула и посмотрела на меня с недоверием и ужасом. – Бетти? Это правда? Я молчала. Я была загнана в угол. Мой самый страшный кошмар стал реальностью. – Это невозможно, – сказал Карлайл, подходя ко мне. Он смотрел на меня взглядом врача, изучающего аномальный случай. – Наши тела мертвы. Мы не можем… – Очевидно, не все, – ледяным тоном перебила его Розали. Она подошла ко мне, и в ее глазах горела смесь ненависти и… чего-то еще. Чего-то похожего на извращенную зависть. – Она была там. В его логове. И она вернулась… с сувениром. – Это не сувенир! – крикнула я, и мой собственный голос удивил меня своей силой. – Это… Я запнулась. Что это? Ребенок? Эмбрион? Существо? – Что это, Беатрис? – спросил Карлайл, его голос был мягким, но настойчивым. – Что ты чувствуешь? – Оно… растет. Быстро. Я… мне все время плохо. Я… – Это нужно немедленно прекратить, – заявил Эдвард. В его голосе не было и тени сочувствия. Только холодная, безжалостная решимость. – Это существо… оно убьет ее. И даже если нет, мы не можем позволить ему родиться. Это отродье Вольтури. Оружие, которое они подсадили в нее. – Я согласен, – кивнул Эмметт, его мускулы напряглись. – Мы должны извлечь его. Прямо сейчас. Они говорили обо мне так, словно меня не было в комнате. Они говорили о моем теле как о контейнере. О моем ребенке — как о паразите. – Вы не имеете права! – крикнула я, отступая от них, пока не уперлась спиной в стену. – Вы не прикоснетесь ко мне! – Бетти, милая, мы просто хотим помочь, – начала Эсми, но в ее глазах был страх. – Помочь? – я горько рассмеялась. – Вы хотите убить его! – Это не «он»! – отрезала Розали, ее прекрасное лицо исказилось от ярости. – Это «оно»! Мерзость! Противоестественное чудовище! Я хотела ребенка больше всего на свете! Я была готова на все! А ты… ты так легко получаешь это от монстра, и даже не понимаешь, какой это дар! И ты готова умереть за эту… тварь! Ее слова ударили наотмашь. Я увидела ее боль, ее вековую трагедию, и на секунду мне стало ее жаль. Но потом я почувствовала это снова. Легкое, едва уловимое движение внутри. Не толчок. Просто… присутствие. Словно кто-то там, в глубине, услышал эту ненависть и сжался. И в этот момент все изменилось. Страх ушел. Паника испарилась. На их место пришла ярость. Холодная, звенящая, как натянутая струна. Ярость матери, защищающей своего детеныша. – Вам не понять, – сказала я тихо, и мой голос зазвучал по-новому. Твердо. Уверенно. Так, как я никогда раньше не говорила. – Никому из вас. Вы видите угрозу. Оружие. Чудовище. А я… – я положила руку на свой живот. – Я чувствую его. Он живой. И он мой. Я обвела их всех взглядом. Эдвард, готовый разорвать меня на части ради безопасности Беллы. Розали, сгорающая от ревности и ненависти. Эмметт, послушный солдат, ждущий приказа. Эсми, разрывающаяся между материнским инстинктом и страхом. Элис, бледная, как призрак, смотрящая куда-то в пустоту — она пыталась увидеть будущее, но, очевидно, видела только кровь и тьму. И только Карлайл смотрел на меня с профессиональным интересом, смешанным с искренней тревогой. – Беатрис, мы должны провести обследование, – сказал он примирительно. – Мы должны понять, с чем имеем дело. Скорость его развития… это очень опасно для тебя. Твое тело может не выдержать. – Мое тело. Мой ребенок. Мое решение, – отчеканила я. – У тебя нет права на такое решение! – взорвался Эдвард. – Ты носишь в себе бомбу, которая может уничтожить всех нас! Вольтури узнают. Они придут за ним. И начнется война! – Так пусть приходят! – крикнула я в ответ. – Это лучше, чем позволить вам убить его! – Мы не убьем его. Мы спасем тебя, – сказал Карлайл, делая шаг ко мне. – Это медицинская процедура. Прерывание… – Не смейте называть это так! – мой голос сорвался на визг. Я была зверем, загнанным в угол. Я знала, что они сильнее. Я знала, что у меня нет шансов. Но я не собиралась сдаваться. Я посмотрела на Беллу. Она стояла, прижав руки ко рту, и в ее глазах метался ужас. Она была моей единственной надеждой. – Белла, пожалуйста… – прошептала я. Белла посмотрела на Эдварда, потом на меня. Она была разорвана надвое. – Бетти, но… Эдвард говорит, это чудовище. Она предала меня. Моя сестра. Мой близнец. Она выбрала их. Свою новую семью. Свою сказку. И тогда я поняла, что я совсем одна. – Хорошо, – сказала я, и мой голос стал ледяным. В нем прозвучали нотки Кая. Ноты мрамора и вечности. – Я поняла. Вы уже все решили. Я выпрямилась. Я больше не сжималась у стены. Я смотрела им в глаза без страха. С презрением. – Но прежде чем вы сделаете то, что собираетесь, я хочу, чтобы вы знали. У него есть имя. Тишина. Даже Эмметт замер. – Я назвала его, – продолжила я, и слова рождались сами, продиктованные какой-то древней, первобытной силой. – И пока я жива, он будет носить это имя. И у него есть право на это имя. Право на жизнь. И если вам придется убить меня, чтобы добраться до него, знайте — вы убьете не просто инкубатор. Вы убьете мать. Я не назвала имя вслух. Оно было только моим. Моя последняя тайна. Мой последний щит. Карлайл тяжело вздохнул. Он посмотрел на Эдварда, на Эмметта. Во взглядах они обменялись безмолвным решением. – Мне очень жаль, Беатрис, – сказал он, и в его голосе действительно было сожаление. Сожаление хирурга, которому предстоит ампутировать конечность, чтобы спасти пациенту жизнь. – Но у нас нет выбора. Эсми, помоги, пожалуйста, Розали. Нам нужно отвезти ее в мой кабинет. Это был приговор. Розали и Эсми сделали шаг ко мне. Эмметт и Эдвард перекрыли путь к отступлению. Я была в ловушке. Я закрыла глаза, прижимая руку к животу. Я проиграла. Все мои попытки, моя ложь, мое молчание — все было напрасно. Джаспер был прав. Я была в западне. Я не стала кричать. Не стала бороться. Какой в этом смысл? Я просто стояла и ждала. Ждала, когда их холодные, сильные руки коснутся меня. Ждала конца. И в этой оглушительной тишине, за секунду до того, как они схватили меня, в моей голове прозвучал его голос. Не Джаспера. Другого. Голос, похожий на шелест старого пергамента и звон стали. Голос, который я слышала в своих снах. «Mia perla…» Я резко открыла глаза. В комнате ничего не изменилось. Каллены все так же окружали меня, готовые к действию. Но что-то изменилось снаружи. Воздух за окном внезапно стал плотным, тяжелым. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стеклянную стену, померк, словно его заслонила невидимая туча. Тишина, царившая в доме, была нарушена другой тишиной. Древней. Властной. Тишиной, которая не поглощала, а приказывала. Элис вскрикнула и схватилась за голову. – Он здесь, – прошептала она, и в ее голосе был первобытный ужас. – Он уже здесь. Он идет. Эдвард развернулся к двери. Его тело напряглось, как у зверя, почуявшего альфа-хищника. – Невозможно… – прорычал он. – Никто не мог приехать так быстро. Но он приехал. Я знала это. Я чувствовала его. Не его эмоции. Их у него почти не было. Я чувствовала его волю. Она была похожа на гравитационное поле, которое изгибало пространство вокруг себя. Входная дверь, сделанная из толстого, армированного стекла и стали, распахнулась внутрь с оглушительным треском, осыпав холл дождем осколков. И на пороге, в ореоле умирающего света, стоял он. Кай Вольтури. Он был одет в длинный черный плащ, который казался вырезанным из самой ночи. Его светлые волосы были отброшены назад, открывая высокий, аристократический лоб. А его глаза… они не были алыми, как у стражи. Они были цвета старого, густого вина. И в них горел холодный огонь. Он не смотрел на Калленов, сгрудившихся в гостиной. Он не смотрел на разбитую дверь. Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ни ярости, ни удивления. Только узнавание. Словно он вернулся домой после долгого отсутствия и нашел свою самую ценную вещь на месте. – Я почувствовал перемену, – его голос, спокойный и мелодичный, наполнил дом, и от этого звука у меня по коже побежали мурашки. – Я почувствовал твой страх. Он был как маяк в ночи. Я думал, это твой солдат снова причиняет тебе боль. Но, кажется, я ошибся. Он медленно вошел в дом, ступая по осколкам так, словно шел по ковру из лепестков роз. – Вы посмели угрожать тому, что принадлежит мне. Это был не вопрос. Это было объявление войны. И я поняла. Это не конец. Это только начало.