Mise en abyme

Время застыло. Оно превратилось в хрусталь, в котором, как насекомые в янтаре, замерли все. Каллены, сгрудившиеся в боевой готовности. Белла, с искаженным от ужаса лицом. И я, зажатая между стеной и их решением. А на пороге, в раме из разбитого стекла и умирающего света, стоял он. Кай Вольтури. Центр новой, чудовищной гравитации, которая искривляла реальность вокруг себя. – Кай, – голос Карлайла был натянут, как струна, но в нем все еще звучала попытка дипломатии. – Твое присутствие здесь — это нарушение… – Молчать, – оборвал его Кай, не повышая голоса. Но в этом тихом слове было больше угрозы, чем в крике Эмметта. Он сделал еще один шаг в дом, и осколки стекла хрустнули под его безупречными кожаными ботинками. – Я буду говорить. А вы будете слушать. Я пришел забрать то, что принадлежит мне. Мою жемчужину. И то, что находится внутри нее. Его винные глаза не отрывались от меня. В них не было тепла. Но в них была абсолютная, несокрушимая уверенность собственника, нашедшего свою вещь в руках воров. – Она не вещь! – взорвался Эдвард, делая шаг вперед. Белла вцепилась в его руку, пытаясь удержать. – Она человек! И ты… ты заразил ее! Ты подсадил в нее эту… тварь! Кай медленно повернул голову в его сторону. На его губах промелькнула тень ленивой, хищной улыбки. – Тварь? – переспросил он. – Интересный выбор слов. Мой наследник — тварь? Какая удобная философия, Каллен. Он говорил о ребенке. О моем ребенке. Как о своем наследнике. Это простое слово изменило все. Оно превратило биологическую аномалию в династический факт. – Ты не заберешь ее, – прорычал Эдвард, и его тело напряглось для прыжка. – Неужели? – Кай вскинул бровь. – Ты собираешься бросить мне вызов? Ты, мальчишка, который не может контролировать ни свою жажду, ни свою женщину? Ты хочешь сразиться с одним из тех, кто написал законы, по которым ты живешь? Это будет очень короткий и очень поучительный бой. Он даже не принял боевую стойку. Он просто стоял, заложив руки за спину под своим черным плащом, и источал такую ауру древней, смертоносной силы, что даже Эмметт невольно сделал шаг назад. – Хватит, – голос Карлайла прозвучал властно. Он положил руку на плечо Эдварду. – Он прав. Мы не можем с ним сражаться. – Но, Карлайл… – начал Эдвард, но осекся под тяжелым взглядом своего создателя. Кай перевел взгляд обратно на меня. – Идем, Беатрис. Это был не приказ. Это была констатация неизбежного. Как «солнце встает» или «вода течет вниз». Он развернулся и пошел к выходу, не сомневаясь ни на секунду, что я последую за ним. И я пошла. Мои ноги двигались сами. Я прошла мимо окаменевшей Эсми, мимо Розали, в чьих глазах ненависть смешалась с поражением, мимо Эдварда, который смотрел на меня так, словно я добровольно шла в пасть к дьяволу. Я прошла мимо Беллы. – Бетти, не надо! – прошептала она, протягивая ко мне руку. Я остановилась на мгновение и посмотрела на свою сестру. На ее прекрасное, заплаканное лицо. На ее идеальную, сказочную жизнь, которую я вот-вот должна была покинуть навсегда. – Прощай, Беллс, – сказала я. И в моем голосе не было ни боли, ни сожаления. Только пустота. Я вышла из дома Калленов, перешагнув через осколки их мира, и шагнула в тень, которую отбрасывал он. Кай ждал меня у черной, приземистой машины, которой раньше здесь не было. Он открыл для меня заднюю дверь с той же невозмутимой элегантностью, с какой выломал дверь в доме. Я села внутрь. Салон был обит черной кожей и пах озоном и холодом. Его запахом. Он сел рядом. Дверь захлопнулась, отрезая меня от леса, от Форкса, от всей моей прошлой жизни. Машина беззвучно тронулась с места, унося меня прочь. В последний раз я посмотрела в окно и увидела, как из-за дома выбежал Джаспер. Он замер на крыльце, глядя вслед уезжающей машине. Его лицо было непроницаемой маской. Он не пытался нас остановить. Он просто смотрел. Провожал взглядом свой проигранный бой. *** Путь в Вольтерру был сюрреалистичным сном. Частный самолет, отделанный темным деревом и кремовой кожей. Тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателей. И он, сидящий напротив. Он снял свой плащ, оставшись в черной шелковой рубашке и брюках. Он не говорил. Он читал. Старинный фолиант в кожаном переплете с золотым тиснением. Он изредка переворачивал страницы своими длинными, аристократическими пальцами, и казалось, что для него нет ничего важнее текста на пожелтевшем пергаменте. А я умирала. Я чувствовала это каждой клеткой. Тошнота стала постоянной. Легкие спазмы в животе переросли в ощутимую, тянущую боль. Мне было холодно, несмотря на то, что в салоне было тепло. Холод шел изнутри. Мое тело боролось с чужеродным организмом, который рос внутри него с неестественной скоростью, и проигрывало эту войну. В какой-то момент я, должно быть, застонала или пошевелилась, потому что он поднял глаза от книги. Его винный взгляд был спокоен и аналитичен. – Плохо? – спросил он. Я кивнула, не в силах говорить. Он отложил книгу, встал и подошел к небольшому бару в углу салона. Он достал хрустальный бокал и серебристый пакет, похожий на те, что используют для донорской крови. Он налил в бокал темно-красную жидкость. – Пей, – он протянул его мне. Я смотрела на бокал, и меня замутило еще сильнее. – Это… кровь? – Да, – спокойно ответил он. – Четвертая положительная. Самая распространенная. Пей. Это нужно не тебе. Это нужно ему. Он истощает твои ресурсы. Ему нужны белки и железо. Твое человеческое тело не справляется. Я взяла бокал дрожащими руками. Запах ударил в нос — металлический, соленый, сладковатый. Но к моему удивлению, он не вызвал отвращения. Наоборот. Что-то внутри меня, то самое теплое, живое существо, отозвалось на этот запах с жадностью. С голодом. Я сделала маленький глоток. Жидкость была теплой, густой. И как только она коснулась моего языка, боль в животе немного утихла. Я сделала еще глоток. И еще. Я выпила все до дна. – Хорошая девочка, – сказал Кай с ноткой одобрения, забирая у меня пустой бокал. Он снова сел напротив и взял свою книгу. Словно ничего не произошло. Я откинулась на спинку кресла. Кровь растекалась по моему телу, принося временное облегчение. Но я знала, что это не решение. Это отсрочка. – Я умру, да? – спросила я в тишину. – Он сломает мне все кости. Кай перевернул страницу. – Нет, – ответил он, не отрывая взгляда от книги. – Ты не умрешь. – Но как? Мое тело… – Твое человеческое тело действительно не выдержит, – согласился он, наконец поднимая на меня глаза. – Оно уже на пределе. Еще неделя, может, две, и начнутся необратимые процессы. Поэтому мы не будем ждать. – Что… что ты сделаешь? – прошептала я, и ледяной страх снова сжал мое сердце. – Я сделаю то, что должен был сделать еще в твой первый визит, – сказал он. – Я обращу тебя. Сразу по прибытии в Вольтерру. Обращение. Превращение. Боль. Огонь. Я смотрела на него, и мой мир, который, как мне казалось, уже достиг дна, провалился еще глубже. – Но… ребенок? – выдохнула я. – Яд… он убьет его. – Возможно, – пожал он плечами с безразличием ученого, обсуждающего побочные эффекты эксперимента. – Яд вампира разрушает любую живую клетку, перестраивая ее. Вероятность того, что столь сложный, но еще не сформировавшийся организм переживет подобное, крайне мала. – То есть… ты убьешь его, чтобы спасти меня? – в моем голосе звенело отчаяние. Я сбежала от Калленов, которые хотели сделать то же самое, только чтобы попасть в руки того, кто собирался провернуть это с еще большим хладнокровием. – Я не спасаю тебя, Беатрис, – поправил он меня, и его голос стал жестким, как лед. – Ты — уникальный инкубатор, способный выносить моего наследника. Но мертвый инкубатор бесполезен. Если плод погибнет во время твоего преображения — жаль. Это будет досадной потерей. Но у нас будет вечность для новых попыток. А вот если ты умрешь, то эксперимент будет окончен навсегда. Я выбираю долгосрочную перспективу. Я смотрела на него и не могла дышать. Его цинизм был абсолютным. Бесчеловечным. Я была для него не женщиной, не возлюбленной, не матерью его ребенка. Я была ценным, но заменимым ресурсом. Сосудом. И он собирался стерилизовать этот сосуд, вытравив из него нынешнее содержимое, чтобы использовать его снова. Слезы бессильной ярости брызнули из моих глаз. – Ненавижу тебя, – прошипела я. Он слегка улыбнулся. – Ненависть — сильное чувство. Гораздо лучше, чем безразличие. Она будет поддерживать в тебе огонь. А он тебе понадобится. *** Преображение началось не с укуса. Когда мы прибыли в Вольтерру, меня провели не в его роскошные покои, а в другую комнату. Она была круглой, без окон, стены и пол были облицованы гладким серым мрамором. В центре стояло нечто вроде каменного ложа, похожего на алтарь. В комнате не было ничего, кроме этого ложа. И его. Кай ждал меня там. В его руках был не бокал с кровью, а небольшой медицинский шприц, наполненный темной, почти черной жидкостью. Его ядом. – Так будет быстрее, – пояснил он, видя мой взгляд. – И эффективнее. Прямая инъекция в сонную артерию. Яд мгновенно достигнет мозга и сердца. Огонь охватит тебя всю сразу, а не будет распространяться от места укуса. Это будет больнее. Но короче. Он подошел ко мне. Я не сопротивлялась. Какой смысл? Я была сломлена. Опустошена. Я была готова к концу. К концу моей человеческой жизни. К концу той маленькой, невозможной жизни, что теплилась во мне. – Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, останавливаясь передо мной. – Я не получаю от этого удовольствия. Это не наказание. Это необходимость. Он коснулся пальцами моей шеи, нащупывая пульс. Его прикосновение было холодным и деловым. – Прощайся со своей болью, Беатрис. Со своим страхом. Со своей слабостью. Когда ты проснешься, всего этого больше не будет. Игла вошла в мою шею. Я почти не почувствовала укола. Я почувствовала холод. Ледяной холод, который хлынул в мою кровь, а за ним, через долю секунды, пришел огонь. Это не было похоже на боль. Боль — это то, что можно измерить, локализовать. Это было аннигиляцией. Жидкий огонь, который взорвался в моем сердце и мозгу одновременно и хлынул по венам, сжигая меня изнутри. Я закричала. Мой крик был нечеловеческим, животным воплем существа, которое разрывают на атомы. Мир исчез. Остался только огонь. Он сжигал мои мышцы, плавил кости, выпаривал слезы из глаз. Мое тело билось в конвульсиях на каменном алтаре, но я этого не чувствовала. Я чувствовала только, как миллиарды раскаленных стеклянных игл переписывают мой генетический код. Как собор моей личности, моей памяти, моей души рушится, камень за камнем, под натиском этого адского пламени. Мои воспоминания горели, как старые фотографии. Вот я, маленькая, на руках у Чарли. Вот мы с Беллой строим замок из песка на пляже Ла-Пуш. Вот первый день в школе Форкса. Все это превращалось в пепел. А потом я увидела его. Джаспера. Его янтарные глаза, полные боли и нежности. Его рука, которую он протягивал мне в лесу. Наш первый поцелуй, тихий и исцеляющий. Его отчаянное предложение сбежать. Его лицо в ту последнюю ночь, искаженное болью и любовью. «Я все еще люблю тебя». Огонь набросился на эти воспоминания с особой яростью. Он хотел сжечь их дотла. Стереть его из моей новой сущности. И я позволила ему. Прощай, мой солдат. Прощай, моя тихая гавань. Ты не заслуживаешь места в том аду, которым я стану. Мое человеческое сердце захлебнулось огнем и сделало свой последний, судорожный удар. А потом остановилось. Наступила тишина. Смерть. Но огонь не угас. Он продолжал свою работу в мертвом теле. Он перестраивал кости, укреплял ткани, оттачивал нервные окончания до остроты бритвы. Он создавал новое существо из останков Беатрис Свон. Я была в эпицентре этого ада. Точка сознания, плавающая в океане агонии. И я хотела умереть. Раствориться. Исчезнуть. Я молила огонь пожрать и меня, этот последний осколок души. И именно тогда я его почувствовала. Сквозь рев пламени. Сквозь треск ломающихся и срастающихся костей. Сквозь агонию каждой клетки. Я почувствовала его. Тихий, нежный, живой пульс. Тук. Тук. Тук. Он был не моим. Мое сердце молчало. Это был другой пульс. Упрямый. Настойчивый. Маленькое сердце, которое билось в самом центре пожара. Он был жив. Яд, который должен был убить его, который сжигал меня, не тронул его. Он был защищен. Чем? Моим телом? Своей собственной, невозможной природой? Я не знала. Но он был жив. И это знание стало моим якорем. Если он мог выдержать этот ад, то и я смогу. Я не имела права сдаваться. Я не имела права раствориться. Я должна была выжить. Не для себя. Не для Кая. Для него. Для этого маленького, упрямого сердца, которое билось в унисон с моей агонией. Я перестала бороться с огнем. Я приняла его. Я позволила ему делать свою работу. Гори. Сжигай. Перестраивай. Делай что угодно. Но оставь его. Оставь нас. Я вцепилась в это ощущение, в этот тихий, ритмичный стук, как утопающий в спасательный круг. Тук. Тук. Тук. Это стало моей мантрой. Моей молитвой. Моим смыслом. Три дня ада. Три дня огня. Три дня, в течение которых я умирала и рождалась заново, слушая сердцебиение своего невозможного ребенка. *** Когда огонь утих, наступила тишина. И ясность. Кристальная, жестокая, абсолютная ясность. Сознание вернулось не медленно, а мгновенно. Словно включили рубильник. Я открыла глаза и увидела потолок. Я видела каждую микротрещину в мраморе. Каждую пылинку, лениво танцующую в луче света, пробивающемся из-под двери. Я слышала. Я слышала стражников в коридоре, за пятьдесят метров отсюда. Я слышала, как трется о камень крыло залетевшей в замок летучей мыши. Я чувствовала. Запах пыли, холодного камня, озона и слабый, едва уловимый аромат духов Эсми на рукаве моей кофты, который не выветрился даже за время перелета. Я была новой. Совершенной. И мертвой. В моей груди было тихо. Ни стука, ни пульса. Только гулкая, холодная пустота. Я медленно села. Движение было легким, плавным, без малейшего усилия. Я посмотрела на свои руки. Кожа была бледной, гладкой и твердой, как мрамор. Под ней не было видно ни одной вены. Я была вампиром. Я опустила взгляд на свой живот. Он был почти плоским. Лишь легкая, едва заметная выпуклость под тонкой тканью больничной рубашки, в которую меня переодели. Но от него исходило тепло. Странное, живое, согревающее тепло, которое было абсолютной аномалией в моем новом, ледяном теле. Я осторожно положила на него руку. И почувствовала. Тук. Тук. Тук. Его сердце все еще билось. Тихое. Ровное. Сильное. Он выжил. Мы выжили. Дверь открылась. В комнату вошли трое. Кай, Аро и Маркус. Три короля, пришедшие посмотреть на результат эксперимента. Кай выглядел так же, как и всегда — холоден, безупречен, непроницаем. Маркус, как обычно, казался уставшим от вечности. Но Аро… его глаза горели от предвкушения и научного любопытства. – Ну что ж, mia perla, – сказал Аро своим высоким, певучим голосом. – Добро пожаловать в вечность. Как ощущения? Я посмотрела на него. И впервые я видела его не как всемогущего монарха. Я видела его как существо. Видела тонкую паутину морщин у его глаз. Видела пылинки на его темном плаще. Видела, как напряжена мышца на его шее. – Ясность, – ответила я. Мой новый голос был глубоким, мелодичным и абсолютно спокойным. – И тишина. – Прекрасно! – хлопнул он в ладоши. – Просто прекрасно! Кай, мой брат, твой инстинкт тебя не подвел. Она великолепна! Аро подошел ближе, его движения были плавными, как у танцора. Он хотел коснуться моей руки, чтобы прочитать мои мысли, мои воспоминания о преображении. – Не надо, – сказала я. Он замер, удивленный. – Прошу прощения? – Я сказала, не надо, – повторила я, глядя ему прямо в глаза. – То, что было в огне, останется в огне. Аро на мгновение опешил, а потом расхохотался. – О, она не только великолепна, она еще и дерзка! Какой характер! Кай, ты нашел настоящий бриллиант! Я медленно встала с каменного ложа. Я чувствовала их взгляды на себе. Они оценивали. Анализировали. Но меня это больше не волновало. Я сделала шаг к Аро. – Вы хотели знать, как ощущения? – спросила я. – Я вам покажу. Я взяла его руку. Тонкую, холодную, как у змеи. И положила ее себе на живот. Аро замер. Его улыбка исчезла. Его глаза расширились от недоумения. Он смотрел на свою руку, лежащую на моем животе, словно она принадлежала кому-то другому. – Что… что это? – прошептал он. – Это… тепло. – Это жизнь, – ответила я. И в этот момент, под его ладонью, существо внутри меня шевельнулось. Легкий, но отчетливый толчок. Аро отдернул руку, как от огня. Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня, потом на Кая. Его лицо, обычно выражавшее лишь вежливое любопытство или хищную радость, теперь было маской абсолютного, тотального изумления. Он потерял дар речи. Кай и Маркус тоже замерли, глядя на меня. Аро сделал шаг назад, его глаза были прикованы к моему животу. Он выглядел так, словно увидел чудо. Или призрака. – Vita dalla morte… – прошептал он, и его шепот эхом разнесся по круглой комнате. – Жизнь… из смерти. Он поднял на меня взгляд, и в его древних, как мир, глазах я увидела то, чего не видела никогда. Благоговение. – Вы оба… – выдохнул он, не веря своим словам. – Вы оба живы. Он смотрел на меня не как на создание Кая. Не как на новую игрушку. Он смотрел на меня как на святыню. Как на невозможный парадокс, который изменит все, что они знали о себе, о своей природе, о самой вечности. И я, стоя в центре этой комнаты, в своем новом, ледяном, совершенном теле, с живым теплом в своем чреве, поняла. Я больше не была жертвой. Не была инкубатором. Не была экспонатом. Я была чудом. И это чудо давало мне власть, о которой я не могла и мечтать.