Mise en abyme

– Vita dalla morte… – его шепот, полный благоговейного ужаса, все еще висел в воздухе круглой комнаты. – Жизнь из смерти. Маркус, вечно апатичный, вечно скучающий, впервые за все время нашего знакомства подался вперед. В глубине его затянутых паутиной веков глаз промелькнул огонек. Не интерес. Что-то глубже. Узнавание. Словно он увидел эхо давно утерянной связи, отголосок любви, способной творить чудеса. Но я смотрела на Кая. Он не двигался. Он стоял, как изваяние, высеченное из гнева и мрамора, и его винные глаза были прикованы к моему животу. В них не было благоговения, как у Аро. Не было печального узнавания, как у Маркуса. В них горел огонь собственника. Торжество коллекционера, который не просто нашел редчайший экспонат, а обнаружил, что этот экспонат сам способен порождать новые, невиданные сокровища. Он не смотрел на чудо. Он смотрел на свою династию. – Она останется здесь, – голос Кая был ровным, но в нем звенела сталь, не терпящая возражений. Он говорил не мне. Он говорил своим братьям. – В моих покоях. Под моей личной защитой. Аро, все еще не оправившийся от шока, кивнул, не сводя с меня восторженного взгляда. – Разумеется, разумеется, брат мой! Она… она — наше величайшее достояние. Святыня. Ее нужно беречь, изучать… – Ее не нужно изучать, – отрезал Кай. – Ее нужно оберегать. Никто не приблизится к ней без моего прямого дозволения. Никто. Он подошел ко мне, и его присутствие было как силовой щит, отгородивший меня от всего мира. Он не коснулся меня. Он просто встал рядом, но этот жест был красноречивее любых объятий. Он заявлял свои права. Не на женщину. На Мадонну с невозможным младенцем. Я была их святыней. Их чудом. Их самой охраняемой тайной. И их самой роскошной узницей. *** Мой новый мир был соткан из шелка, мрамора и тишины. Меня перевели в крыло, примыкающее к личным покоям Кая. Это был не просто набор комнат, а целые апартаменты, достойные императрицы. Стены, обитые темно-зеленым бархатом, поглощали звуки. Мебель из черного дерева была инкрустирована перламутром. Из огромных, от пола до потолка, арочных окон открывался вид на спящую Тоскану — вид, которым я не могла наслаждаться при свете дня. Но самой большой роскошью и самым страшным проклятием были мои новые чувства. Я была совершенным хищником, запертым в картинной галерее. Я слышала, как бьется сердце заблудившегося в подземельях грызуна. Я видела узор пыли на верхней полке книжного шкафа высотой в пять метров. Я чувствовала аромат цветущих в саду роз, смешанный с запахом выхлопных газов от проехавшей в пяти километрах машины. Мир превратился в оглушительную, ослепительную какофонию, от которой в первые дни хотелось разбить голову о стену. Но внутри меня была тишина. Мое сердце молчало. Моя кровь не текла. Я была прекрасной, ледяной статуей. Почти. Потому что в центре этой ледяной статуи горел огонь. Живое, теплое, пульсирующее средоточие жизни. Мой ребенок. Он был моим якорем в этом безумном океане новых ощущений. Когда мир становился слишком громким, я клала руку на живот и концентрировалась на его тепле, на тихом, ритмичном стуке его сердца. Он был моим единственным напоминанием о том, что я когда-то была человеком. И единственной причиной, по которой я все еще хотела им оставаться. Кай был прав. Мое тело адаптировалось. Беременность, которая убивала меня как человека, теперь… поддерживала меня. Я не чувствовала той всепоглощающей, безумной жажды, которая сводила с ума новообращенных. Да, в горле стоял сухой жар, напоминание о моей новой природе. Но он не был невыносимым. Он был… фоном. Я поняла причину в одну из ночей, когда сидела в огромном кресле у окна, глядя на звезды. Я почувствовала это. Легкое, едва уловимое ощущение… утечки. Словно тонкий ручеек моей новой, бессмертной энергии перетекал от меня к нему. Он не пил мою кровь. Он пил мою вечность. Он питался самой силой, которая сделала меня вампиром. И эта постоянная, медленная отдача энергии гасила пламя моей собственной жажды. Два невозможных существа, связанных в одно. – Удивительно, – голос Кая раздался из тени. Я не вздрогнула. Я уже давно привыкла к его способности появляться из ниоткуда. Он был моей тенью, моим тюремщиком, моим… хранителем. Он не отходил от меня ни на шаг. Он спал в соседней комнате, разделенной лишь тяжелой бархатной портьерой. Он присутствовал при каждом моем «приеме пищи» — теперь мне ежедневно приносили кровь в хрустальном графине, но я пила ее не для себя, а для него, чувствуя, как это укрепляет нас обоих. Он сидел в кресле напротив, пока я часами смотрела в окно. Он не говорил. Он наблюдал. С пристальным, почти научным интересом. Он подошел и встал позади моего кресла, глядя на звезды поверх моей головы. – Твоя жажда почти не проявляется, – констатировал он. – Ты контролируешь себя лучше, чем вампиры, которым по сто лет. Я думал, это сила воли. Твой уникальный дар, который начал проявляться. Но это не так. Это он. Он опустил свою холодную руку мне на плечо. – Он защищает тебя. Даже не родившись, он уже защищает свою мать. Он делает тебя сильнее, забирая твою силу. Парадокс. Его пальцы легко сжали мое плечо. – Ты станешь самым могущественным новообращенным в нашей истории, Беатрис. И родишь мне самого могущественного наследника. Я не ответила. Я давно поняла, что спорить с ним, кричать на него, ненавидеть его — бесполезно. Это было все равно что кричать на гору. Он не воспринимал мои эмоции. Он воспринимал только факты. И главным фактом было то, что я принадлежу ему. Телом, вечностью и теперь — кровью. Новой кровью. Жизнь в Вольтерре была монотонной. Дни я проводила в своих покоях, в полумраке, задернув тяжелые шторы. Ночи я могла гулять по пустым залам замка. Всегда в сопровождении Кая. Стража — Феликс, Деметрий, даже Джейн — при встрече со мной опускали глаза. Они не знали, как себя вести. Я была созданием их господина, его фавориткой. Но я была и аномалией, чудом, которое заставило самого Аро потерять дар речи. В их взглядах я видела смесь страха, почтения и зависти. Особенно во взгляде Джейн. Она смотрела на меня так, словно я украла ее место любимой «игрушки» Аро, и ее дар боли был бессилен против моего нового статуса. Однажды ночью Кай привел меня в библиотеку. Это было огромное, круглое помещение, уходящее куполом ввысь. Стеллажи из темного дерева тянулись до самого потолка, и на них стояли тысячи, десятки тысяч книг и свитков. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, кожи и пыли веков. – Это — сердце нашей власти, – сказал Кай, обводя зал рукой. – Не наши клыки. Не наши таланты. Знание. История. Законы. Все здесь. Он повел меня вдоль стеллажей. – Я хочу, чтобы ты училась. Ты больше не смертная девочка из захолустного городка. Ты — будущая мать наследника Вольтури. Ты должна знать нашу историю. Ты должна понимать наше место в мире. Ты должна быть достойна его. И меня. Это была его новая программа «огранки». Он давал мне читать древние тексты, рассказывал о войнах с румынским кланом, о создании законов, о великих вампирах прошлого. Он не учил меня быть королевой. Он учил меня быть частью его коллекции. Самой образованной, самой блестящей, самой ценной ее частью. Я принимала это. Я читала. Я слушала. Я впитывала знания, как губка. Потому что понимала: знание — это сила. И однажды эта сила может мне понадобиться. Не для того,чтобы быть достойной его. А для того, чтобы защитить своего ребенка. От него. От всего этого мира. Прошел месяц. Мой живот округлился, стал заметным под свободными шелковыми туниками, которые составляли теперь весь мой гардероб. Ребенок рос. И я менялась вместе с ним. Я научилась двигаться с новой, хищной грацией. Научилась контролировать свои обостренные чувства, отсекая лишнее и концентрируясь на главном. Я научилась носить маску спокойного, ледяного безразличия, за которой пряталась моя единственная, всепоглощающая цель — выжить и сохранить его. Я почти перестала думать о прошлом. Форкс, Чарли, Белла, Каллены… все это казалось кадрами из чужой жизни, увиденной в кино. Воспоминания потускнели, выцвели, потеряли свою эмоциональную окраску. Кроме одного. Джаспер. Его образ не тускнел. Он был выжжен в моей памяти огнем преображения. Его янтарные глаза, его боль, его отчаянная, жертвенная любовь. Иногда по ночам, когда Кай уходил на совет, я сидела одна в темноте и вспоминала его. Я вспоминала его руки, его голос, ощущение покоя, которое я чувствовала рядом с ним. И тогда в моей мертвой груди просыпалось что-то похожее на боль. Фантомная боль ампутированной души. В одну из таких ночей Кай вернулся раньше обычного. Я сидела в кресле у окна, погруженная в свои мысли. Он вошел бесшумно, как всегда, и положил мне на колени небольшой конверт. Конверт из простой, дешевой бумаги. Без адреса. Без марки. – Это пришло сегодня, – сказал он ровным голосом. – С одним из наших… информаторов из Америки. Я подумал, что ты захочешь это увидеть. Реликвия из твоей прошлой жизни. Я смотрела на конверт, и мое мертвое сердце пропустило удар. Я узнала почерк. Резкие, угловатые, почти каллиграфические буквы, выведенные твердой рукой. Рукой солдата. Джаспер. Я подняла на Кая глаза. Он стоял, скрестив руки на груди, и на его лице была маска невозмутимости. Но я видела. Я видела в его глазах холодное, испытующее любопытство. Он не просто передал мне письмо. Он устраивал мне проверку. Он давал мне в руки осколок моего прошлого, чтобы посмотреть, поранюсь ли я об него. Чтобы увидеть, осталась ли во мне еще та смертная девочка, которая плакала в его объятиях. – Можешь сжечь его, не читая, – предложил он. – Прошлое должно оставаться в прошлом. Это был вызов. Я медленно, очень медленно взяла конверт. Бумага была холодной, но мне казалось, что она обжигает мои пальцы. Я сломала печать. Внутри лежал один-единственный лист, вырванный из блокнота. Текста было немного. Всего несколько строк. «Беатрис. Элис видела. Не все. Осколки. Огонь, твое новое лицо, и то, что ты не одна. Карлайл предполагает, что произошло невозможное. Я знаю, что он прав. Я знаю, что ты жива. Я не знаю, где ты и что с тобой. Я не знаю, добровольно ли ты там или в плену. Но это не имеет значения. Мое предложение остается в силе. Оно будет в силе всегда. Если тебе понадобится помощь, если ты захочешь уйти — неважно, по какой причине, — просто подумай обо мне. Я найду способ узнать. И я приду. Я всегда буду рядом. Джаспер». Я дочитала до конца. И еще раз. И еще. Каждое слово было простым. Прямым. Лишенным эмоций. Но за этой простотой стояла бездна. Бездна верности, которая пережила предательство. Бездна любви, которая не требовала ничего взамен. Он не осуждал. Он не спрашивал. Он просто предлагал себя. Свой меч, свою жизнь, свою вечность. Как щит. «Я всегда буду рядом». И тогда это случилось. Что-то горячее, едкое обожгло мои глаза. Я моргнула, и по моей щеке скатилась капля. Она не была теплой и соленой, как человеческие слезы. Она была холодной, тяжелой и сверкающей, как жидкий алмаз. Она упала мне на руку, и я почувствовала легкое шипение — мой вампирский яд, смешанный с болью, разъедал мою собственную мраморную кожу, оставляя крошечный, едва заметный ожог. Первая слеза за мою новую жизнь. И вторая. И третья. Я не рыдала. Я не всхлипывала. Я просто сидела, глядя на письмо в своих руках, и из моих глаз беззвучно текли алмазные, ядовитые слезы. Они были платой за все, что я потеряла. За ту любовь, которую я отвергла. За того человека, которого я сломала. За ту душу, которую я сожгла в огне преображения. Это была панихида по Беатрис Свон. И по ее солдату. Я не заметила, как Кай подошел и встал передо мной. Он смотрел на меня, на мои слезы, на письмо. На его лице не было ни гнева, ни ревности. Только холодная, отстраненная задумчивость. Он протянул руку и стер одну из слезинок с моей щеки кончиком пальца. Он рассмотрел ее на свету, словно редкий минерал. – Интересно, – произнес он тихо. – Значит, эмоциональные реакции все же сохранились. Он опустил взгляд на письмо в моих руках. – Этот солдат… он был для тебя важен. Я не ответила. Я просто сжала письмо в кулаке. Бумага затрещала, сминаясь. – Хорошо, – сказал Кай неожиданно. Я подняла на него удивленный, заплаканный взгляд. – Что «хорошо»? – Хорошо, что ты плачешь, – пояснил он. – Это катарсис. Очищение. Ты прощаешься с ним. Ты выжигаешь его из своей жизни. Сожги это письмо, Беатрис. Сожги его вместе со своими слезами. И когда пепел остынет, от него ничего не останется. Ни в этом мире. Ни в тебе. Он развернулся и пошел к выходу из комнаты. – Завтра мы начнем новый этап твоего обучения, – бросил он через плечо. – Хватит истории. Пора переходить к практике. Ты должна научиться защищать себя. И его. Дверь за ним закрылась. Я осталась одна. В тишине. С мокрыми от ядовитых слез щеками и скомканным письмом в руке. Кай думал, что я прощаюсь. Что я выжигаю прошлое. Он не понял. Он никогда не поймет. Эти слезы были не прощанием. Они были обещанием. Я посмотрела на свой живот, где в тепле и безопасности билось маленькое сердце. Я никогда не смогу вернуться к Джасперу. Я никогда не смогу принять его жертву. Но его письмо, его невозможная, безоговорочная верность, дала мне то, чего мне не хватало все это время. Надежду. Надежду на то, что в этом мире, за стенами моей золотой клетки, есть кто-то, кто все еще видит во мне не чудо, не монстра, не святыню, а просто Беатрис. И он ждет. Я не стала сжигать письмо. Я осторожно расправила измятый листок, сложила его вчетверо и спрятала. Спрятала в тайник, о котором никто никогда не узнает. В самый дальний, самый темный уголок своей новой, вечной памяти. Это был мой последний оплот. Мой секретный путь к отступлению. Мое напоминание о том, что даже в самой глубокой тьме, где-то там, на другом конце вселенной, для меня все еще горит одинокая звезда. И имя этой звезды — Джаспер.