Дорога к Очагу

Испытательный срок влился в жизнь Бильбо ровным, монотонным ритмом, подобным ударам молота в далёких кузницах. Каждое утро начиналось одинаково: подъём, скромный завтрак, передача сонного, но уже оживающего Фродо в тёплые, шумные объятия Бомбурды и её оравы. Затем – шаги за спиной Бофура по бесконечным коридорам к Архивам. Архивы стали его миром. Пыль въелась в складки его одежды, запах старого пергамента и железо-галловых чернил стал для него родным. Груда неразобранных свитков медленно, но верно таяла, превращаясь в аккуратные стопки на полках и в стройные колонки цифр и названий в чистовых книгах. Бильбо работал с упорством, граничащим с одержимостью. Он не просто переписывал – он вникал. Он начал различать почерки разных писцов, узнавать названия редких руд и товаров, приходивших из самых дальних уголков Средиземья. Иногда, разбирая особо старый документ, он находил на полях заметки, каракули, даже крошечные зарисовки – следы давно ушедших жизней. Это придавало его работе глубину, почти священный смысл. Бофур, его негласный надзиратель, появлялся регулярно, но без прежней подозрительности. Он молча осматривал проделанную работу, проверял записи, иногда ворчал что-то невнятное, что, впрочем, всё чаще звучало как одобрение. Раз в несколько дней приходил сам Балин, седой и невозмутимый. Он брал свежую книгу учёта, листал её, сверял случайные строки со свитками, и его острый взгляд замечал малейшую помарку или неточность. Но помарок почти не было. Бильбо был точен. — Ты учишься нашим рунам быстрее, чем иные подмастерья за год, — как-то заметил Балин, глядя, как Бильбо бегло читает сложный договор о поставке мифриловой руды. — Они… логичны, — смущённо ответил Бильбо. — В них есть система. Балин лишь кивнул, но в следующий раз принёс ему небольшую, потрёпанную грамматику кхуздула – языка гномов. «Для более точного понимания контекста», – сухо пояснил он. Жизнь Фродо, тем временем, текла своим, более шумным и весёлым руслом. Он быстро перестал быть «чужеземцем» для гномьих детей. Они приняли его в свою ватагу как диковинного, но своего. Он учился говорить на грубоватом диалекте подгорных детей, играл в камешки в закоулках внутренних дворов, а однажды даже попытался помочь в кузнице (после чего Бомбурда отмывала его от сажи добрый час). Он всё реже вспоминал Шир вслух, а по ночам перестал вскрикивать. Эребор, со всей его суровой прямотой и шумным теплом, становился для него новой нормой. Вечерами, забрав Фродо, они возвращались в свою комнату. Бильбо готовил на очаге простую еду на выданных пайках, а Фродо с упоением рассказывал о своих дневных приключениях. Потом Бильбо садился за стол и, при свете масляной лампы, продолжал учить гномьи руны или пересчитывал свои сбережения. Медяки и серебряные шиллинги в мешочке прибавлялись. Он откладывал каждую монету, мечтая однажды снять комнату побольше, может, даже с отдельной нишей для Фродо. Однажды, в конце второй недели испытательного срока, произошёл случай. Бильбо, разбирая особенно запутанную пачку свитков, обнаружил несоответствие. В старом инвентарном списке значилось десять бочонков тончайшего порошка голубой слюды, а в сопроводительной ведомости о получении – только девять. Разница в стоимости была огромной. Он перепроверил всё трижды, сверил почерки, даты. Ошибка была не его. Кто-то сто лет назад либо обсчитался, либо… что-то прикарманил. Он долго колебался. Сообщать ли? Это могло быть воспринято как донос на давно умерших. Или как попытка выслужиться. Но его хоббичья честность и профессиональная щепетильность не могли смириться с неточностью. В конце дня, когда пришёл Бофур, Бильбо, краснея и запинаясь, показал ему находку. Бофур нахмурился, внимательно изучил документы. Его лицо стало непроницаемым. — Сиди здесь, — приказал он и вышел, прихватив свитки. Бильбо сидел в опустевшем архиве, сердце его колотилось. Он совершил ошибку. Сейчас придут, обвинят его в клевете или в попытке внести смуту, и вышвырнут обратно на холод. Но пришёл не отряд стражников, а Балин. Вместе с ним был очень старый гном в очках, главный архивариус Торбин, о котором Бильбо лишь слышал. — Покажи, — без предисловий сказал Балин. Бильбо, дрожащими руками, снова всё объяснил. Торбин, прильнув к свиткам чуть ли не носом, долго их изучал, что-то бормоча себе под нос. Потом выпрямился. — Мальчик прав, — изрёк он своим скрипучим голосом. — Несоответствие есть. В главной сметной книге того года оно тоже значится, но было списано на порчу при транспортировке. Однако сопроводительных актов о порче… нет. — Он посмотрел на Балина поверх очков. — Дело тёмное, но старое. Пылью истлевшей присыпано. Балин повернулся к Бильбо. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было гнева. — Ты сделал правильно, что доложил, — сказал он. — В Эреборе ценят верность делу, даже если оно вскрывает старые грехи. Это… добавляет тебе очков, хоббит. В тот вечер, когда Бильбо пришёл за Фродо, Бомбурда не просто передала ему мальчика. Она сунула ему в руки ещё тёплую, только что испечённый пирожок с мясом и луком. — За старательность, — сказала она, и её глаза добро сверкнули. — Бофур проболтался. Пирожок они съели вдвоём с Фродо, сидя у своего очага. Он был невероятно вкусным. И в тот момент Бильбо почувствовал нечто новое. Это было не просто временное пристанище. Здесь, в этих каменных стенах, среди этих суровых, но честных людей, начинала прорастать тончайшая, но прочная нить — признание. Их начинали принимать. Не как досадную обузу, а как часть сложного, но слаженного механизма подгорного царства. Испытательный срок ещё не кончился. Но Бильбо Бэггинс уже не чувствовал себя птицей на ветке. Он чувствовал себя мастером, чей труд — пусть это всего лишь пыльные свитки и чернильные кляксы — приносит пользу. И ради этого чувства, ради спокойного сна Фродо и тёплого пирожка, он был готов переписывать горы бумаг до скончания веков.

***

Четырнадцать дней подряд, без единого перерыва, Бильбо жил в чётком ритме: архив, обед, архив, Фродо, ужин, руны, сон. Его мир сузился до стола со свитками и уютной каменной конуры. Поэтому когда Балин, появившись в конце рабочего дня, с лёгкой улыбкой сказал: «Завтра можешь не приходить. Отдохни. В твоём квартале как раз небольшая ярмарка ремесленников», — Бильбо сначала не понял. — Выходной? — переспросил он, как будто это слово было на забытом языке. — Именно так, — кивнул Балин. — Гномы трудятся усердно, но и отдыхать умеют. Да и твой племянник, думаю, порадуется. Ему наверняка надоело что тебя постоянно нет рядом. На следующее утро просыпаться не по звону гонга было странно. Бильбо позволил себе и Фродо понежиться в постелях подольше. Солнечный свет, пробивавшийся через световые колодцы во внутренний двор, был ярче обычного — казалось, даже каменные стены Эребора в этот день дышали свободнее. Из окна их комнаты уже доносился непривычный гул — не монотонный грохот работы, а оживлённый гомон голосов, смех и звонкий лязг металла о металл. Фродо, прильнув к бойнице, тут же засыпал Бильбо вопросами. Когда они вышли на «улицу» — широкую, вымощенную плитами пещеру, служившую главной площадью их квартала, — их встретило яркое зрелище. Ярмарка раскинулась по всему периметру. Десятки лотков и прилавков, сооружённых из ящиков и натянутых полотнищ, ломились от товаров. Здесь были не только привычные съестные припасы (хлеб, сыры, копчёное мясо в три раза больше Фродо), но и вещи, от которых у Бильбо разбегались глаза. Кузнецы помоложе хвастались изящными ножами, заколками для бород и подковами с затейливым орнаментом. Ткачихи выставили грубоватые, но яркие шерстяные ткани и готовые пояса. Гончары — прочную, глазурованную посуду с геометрическим рисунком. Стояли лотки с игрушками — деревянные волчки, крошечные молоточки, фигурки гномов-воинов. Воздух был густ от запахов жареных лепёшек, пряностей, кожи и горячего металла. Но главное, что привлекло внимание Бильбо, был прилавок с одеждой. Не парадными плащами или кольчугами, а простой, практичной одеждой для повседневной носки. И среди неё — несколько маленьких туник и штанишек, сшитых явно для гномьих детей. Они были не такими изящными, как эльфийские дары, но прочными, тёплыми и, что самое важное, — ПОДХОДЯЩЕГО РАЗМЕРА. Фродо, всё это время ходивший в перешитых, вечно сползающих с плеча туниках «на вырост», смотрел на эти одеяния широкими глазами. Он уже давно перестал жаловаться, но Бильбо видел, как неудобно мальчику в его лохмотьях, как он постоянно пытается подобрать слишком длинные рукава. — Пойдём посмотрим, — сказал Бильбо, и в его голосе прозвучала твёрдая решимость. Торговка, круглая, розовощекая гномиха с иголкой, заткнутой за пояс, смерила Фродо опытным взглядом. — Малыш с запада, да? Худенький, но крепенький. Вот эта коричневая туника — из овечьей шерсти, мягкая, не колется. А эти штаны — из ткани, что сама делала, не порвутся, хоть по скалам карабкайся. Бильбо осторожно потрогал ткань. Она и правда была мягкой и прочной. Он позволил Фродо примерить тунику прямо поверх его старой одежды. Она сидела как влитая — по плечам, по длине, рукава заканчивались как раз у запястий. Фродо погладил себя по груди, его лицо озарила счастливая улыбка. Он выглядел… как нормальный, одетый по размеру ребёнок, а не как переодетая кукла. — Сколько? — спросил Бильбо, уже мысленно подсчитывая свои сбережения. — За комплект — два серебряных шиллинга и пять медяков, — ответила гномиха, видя его заинтересованность. — Но для старательного писаря из архивов, что нашёл старую ошибку Торбина… два шиллинга ровно. Слухи в Эреборе распространялись с быстротой горного потока. Бильбо, слегка смутившись, отсчитал монеты. Это была значительная часть его накоплений, но вид сияющего Фродо был дороже любого сокровища. Он купил не одну, а две туники (вторую, серо-зелёную, «на смену») и две пары тех самых неубиваемых штанов. Довольный, с свёртком под мышкой, он позволил Фродо потратить ещё несколько медяков на то, что мальчик выпросил сам: на деревянную фигурку пони, удивительно похожую на Брамбла, и на горячую, посыпанную сахаром лепёшку с корицей, которую пекли тут же, в огромной печи. Они бродили по ярмарке ещё долго, просто так, наблюдая за жизнью. Бильбо купил себе новое перо (старое уже сильно обтрепалось) и небольшой кусок воска для печати — мелочь, но это было его решение, его трата. Он чувствовал себя не просителем, а жителем. Пусть и новым, но имеющим право на этот простой праздник. На обратном пути, уже в своей комнате, Фродо с благоговением разложил на своей кровати новую одежду. Он тут же захотел надеть всё сразу. Бильбо помог ему. Мальчик встал посреди комнаты в своей новой коричневой тунике и серых штанах, выпрямившись, как маленький воин на параде. — Теперь я как они? — серьёзно спросил он, имея в виду гномьих детей. — Ты лучше, — улыбнулся Бильбо, поправляя ему воротник. — Ты — Фродо Бэггинс. И у тебя теперь есть собственная, новая одежда. Вечером, когда Фродо заснул, обняв своего деревянного Брамбла, Бильбо сидел у очага и смотрел на старую, эльфийскую, истёртую тунику, висевшую на гвоздике. Она была символом их бегства, выживания, благородной помощи. Новая, грубоватая гномья одежда была символом чего-то другого. Укоренения. Признания. Скромного, но твёрдого места в этом новом мире. Завтра он снова пойдёт в архив. Но теперь он шёл туда не как временный работник на птичьих правах, а как человек, заплативший налог в виде честного труда и получивший за него не только монеты, но и право назвать это каменное ущелье — домом. Хоть пока и очень маленьким. Он потушил свет. За окном ярмарка стихала, но тёплое чувство обретённой, пусть и хрупкой, нормальности оставалось с ним, согревая лучше любого очага.

***

После выходного дня возвращаться в архив было даже приятно. Бильбо чувствовал себя отдохнувшим, а вид Фродо в новой, аккуратной одежде придавал ему ощущение правильности происходящего. Передав мальчика на попечение Бомбурды, которая тут же похвалила «новый наряд нашего крошки-чужеземца», Бильбо с новыми силами погрузился в свитки. Работа спорилась, руны складывались в понятные слова быстрее, чем когда-либо. Тем временем Фродо, окрылённый новыми штанами, которые не путались в ногах, и ощущением, что он теперь «как все», отправился на «исследования» со своей новой командой. Его друзьями были в основном младшие дети Глоина и Бомбурды: Глимли, коренастый и задорный, его сестра Грира, деловитая и бойкая, и ещё пара соседских сорванцов. Их мир был не архивом и кузницами, а бесконечными коридорами, тайными лестницами, нишами и небольшими гротами, куда взрослые заглядывали редко. Их правило, внушённое старшими братьями и самой жизнью, было простым: можно исследовать, но нельзя трогать что попало, шуметь у рабочих мастерских и заходить в тоннели с предупреждающими знаками (чаще всего это был грубо нарисованный череп или перечёркнутый молот). Фродо, наученный горьким опытом паука и суровыми уроками Бильбо, держался этого кодекса строже всех. Он был тенью позади Глимли, его большие глаза замечали каждую интересную трещину в камне, каждый странный отблеск на стене, но рука не тянулась ничего хватать. В тот день они исследовали старый, полузаброшенный складской коридор в восточном крыле их жилого квартала. Воздух здесь был неподвижным и пахнул пылью и старой древесиной. На полках лежали никому не нужные остатки: сломанные тачки, пустые бочки, свёртки истлевшей ткани. — Скукотища, — проворчал Глимли, пиная ногой ржавое колесо. — Здесь ничего нет. — Подожди, — вдруг сказала Грира, указывая на дальний конец коридора. — Там, кажется, дверь. Маленькая. Дверь и правда была маленькой, даже для гномов, и почти сливалась со стеной, будучи обитой тем же, потемневшим от времени деревом. Она была приоткрыта на волосок. Запрещающих знаков не было. — Должно быть, кладовая, — с важным видом заключил Глимли. — Может, там старые игрушки? Осторожность боролась в Фродо с любопытством. Бильбо велел не совать нос куда не просят. Но дверь была открыта… И они были командой. — Давайте просто посмотрим, — предложил он тихо. — И сразу выйдем. Глимли, уже считавший себя лидером, с напускной храбростью толкнул дверь. Она скрипнула, открываясь в небольшую, совершенно круглую комнатку. Это была не кладовая. Это была… смотровая площадка. В противоположной стене зияло большое, незастеклённое окно-бойница, через которое лился поток холодного, свежего воздуха и дневного света. Комната была пуста, если не считать каменной скамьи у самого окна. Ребята ахнули. Они были высоко, очень высоко. Отсюда открывался захватывающий вид не на внутренние дворы, а на внешний мир. Они видели раскинувшийся далеко внизу, как игрушечный, город Дейл, ленту реки Бегуна и бескрайние леса, уходящие к туманным горам на западе. Для детей, рождённых внутри камня, это было окно в целую вселенную. — Вау! — восторженно прошептал один из гномиков. — Никто не знает про это место! — с торжеством заявил Глимли. — Это наша тайная база! Фродо подошёл к самому краю окна (осторожно, как его учил Бильбо) и заглянул вниз. Высота закружила голову, но была восхитительной. Он видел птиц, круживших ниже них, и крошечные фигурки людей и телег около Дейла. Он чувствовал ветер на лице — настоящий, не горный сквозняк, а свободный ветер равнин. Они просидели там, может, полчаса, строя планы, как обустроить свою «базу», притащить сюда старые коврики и возможно даже что-нибудь поесть. Фродо впервые за долгое время чувствовал себя не гостем, не беженцем, а первооткрывателем. Он нашёл что-то своё. Но радость была недолгой. Когда они, наконец, решили возвращаться (Фродо первым забеспокоился, что их хватятся), оказалось, что дверь, старая и покосившаяся, захлопнулась от сквозняка. И заела. Глимли налег на неё плечом — бесполезно. Дверь не поддавалась. Паника, тихая и липкая, начала заполнять маленькую круглую комнату. Они были заперты. Высоко над землёй, в заброшенном крыле, о котором, возможно, и правда никто не помнил. — Эй! — закричал Глимли, колотя в дверь кулаками. — Откройте! Мы здесь! — Тише! — шикнула Грира, уже прагматично оценивая ситуацию. — Нас никто не услышит. Мы далеко от основных ходов. Фродо чувствовал, как у него начинает сжиматься горло. Он вспомнил лес, паука, темноту. Но потом он вспомнил Бильбо. Бильбо, который не паниковал, когда они теряли тропу. Бильбо, который всегда искал выход. Он подошёл к окну и выглянул наружу. Прямо под ними, может, в десяти футах ниже, был узкий карниз, высеченный в скале. А дальше — ещё один. И ещё. — Мы можем… позвать на помощь отсюда? — неуверенно спросил он. — Кричать в окно? — Слишком высоко и ветрено, — мрачно констатировал Глимли, переставший быть лидером и ставший просто испуганным ребёнком. Фродо оглядел комнату. Пусто. Каменная скамья. Пыль. Его взгляд упал на маленький камешек, занесённый ветром на пол. Идея, отчаянная и детская, мелькнула у него в голове. — А если… бросить что-нибудь? Вниз? Чтобы привлечь внимание? — Это же высоко! Никто не заметит! — Но если бросить что-то блестящее? — не сдавался Фродо. Он полез в карман своей новой туники. Там лежал его самый ценный трофей — тот самый маленький серебряный шиллинг, который Бильбо дал ему «на всякий случай», сказав, что у мужчины всегда должны быть при себе свои деньги. Он подошёл к окну, прицелился, чтобы монетка не упала где-то в щель, а ударилась о скалу ниже, и швырнул её изо всех сил. Серебряная вспышка на мгновение сверкнула на солнце и исчезла внизу. Они прильнули к окну, затаив дыхание. Ничего. Ни криков, ни движения. Прошло ещё десять томительных минут. Отчаяние начало брать верх. И тут Грира, обладавшая самым острым слухом, приложила ухо к двери. — Шаги! — прошептала она. — Идут! Через мгновение снаружи послышался грубый голос: — Что за чертовщина? Кто тут швыряется королевским серебром с высоты, чуть стражнику по шлему не угодив? Дверь с сильным скрипом отворилась. На пороге, заслоняя свет, стоял недовольный Бофур. В одной руке он сжимал свою дубину, а на ладони другой лежал блестящий эреборский шиллинг. Его взгляд перебегал с одного испуганного детского лица на другое, пока не остановился на Фродо. — Твоя монета, малыш? — спросил он, и его голос был подобен камнепаду. Фродо, бледный как мел, кивнул. — Дверь… захлопнулась. Мы не могли… мы подумали… — Я вижу, что вы «подумали», — перебил его Бофур. Он тяжко вздохнул, глядя на их виноватые рожи. — Исследователи. Нашлись. Ладно, хоть ум проявил, сигнал подал. И хоть не полезли в шахты. — Он сунул монету обратно в оцепеневшую руку Фродо. — Но с этого момента ваша «тайная база» — вне закона. Понятно? А теперь марш домой. И чтоб я вас тут больше не видел. Он проводил их обратно к жилым кварталам, ворча что-то про «ветер в голове» и «слишком много свободного времени». Фродо шёл, опустив голову, сжимая в потной ладошке ту самую монету. Он не встрял в большую беду. Но он подвёл дядю Бильбо. Он заставил волноваться Бомбурду. И он чуть не потерял своё сокровище. Когда вечером Бильбо, уставший, но довольный рабочим днём, пришёл за ним, Фродо молча отдал ему монету и всё рассказал. Он ждал гнева, разочарования. Но Бильбо, выслушав, просто вздохнул и опустился перед ним на корточки. — Ты испугался? — Да. — Но ты не полез в запертую дверь сам, да? И нашёл способ позвать на помощь. Не самый удачный, но способ. — Он положил руку ему на плечо. — В следующий раз, прежде чем куда-то заходить, подумай дважды. А монету… береги. Она тебе принесла удачу. — И он вернул шиллинг обратно в маленькую, дрожащую ладонь. В тот вечер Фродо крепче обычного держался за руку дяди. Он понял главное: исследовать можно. Но осторожность — это не трусость. Это то, что позволяет вернуться домой. А домом теперь была эта каменная комната, где его ждали, где его не выгнали за проступок, где его простили. Это было важнее любой тайной базы с видом на целый мир.

***

Игры маленькой банды Глимли редко были тихими. Чаще всего это был топот коротких, крепких ног по каменным плитам, азартные крики в прятках среди бесконечных колонн складов или сосредоточенное возведение крепостей из обрезков досок. Фродо, несмотря на свою хрупкость и меньший рост, старался не отставать. Его новая одежда уже была испачкана в пыли и поцарапана, но он носил эти отметины с гордостью — как знак принадлежности. Именно из-за его внешности иногда случались казусы. Некоторые пожилые гномы, чьё зрение уже подводило, а взгляд затуманивался воспоминаниями о собственных круглолицых дочерях, замечая темноволосого , миловидного малыша с большими, серьёзными глазами, принимали его за девочку. — Ах, какая прелестная гномийка растёт! — могла воскликнуть какая-нибудь бабушка, торгующая пряжей, и сунуть ему в руку печенье. Фродо сначала терялся, краснел, но Глимли и другие ребята тут же вступались: — Он не гномийка! Он хоббит! И он мальчик! Старушка, качая головой, бормотала что-то про «современную молодёжь» и «странные западные моды», но печенье, как правило, уже не забирала. Однажды их игра завела их особенно далеко — в старое, редко посещаемое крыло, где когда-то были жилые покои для знати, а теперь хранились старые гобелены и скульптуры. Здесь было тихо, пыльно и таинственно. Они тихонько пробирались мимо закутанных в холсты изваяний, играя в «разведчиков Мории». Именно там, в конце глухого коридора, за полуразрушенной аркой, они и наткнулись на парочку. Два молодых гнома, оба с аккуратно подстриженными бородками, в хороших, но не парадных одеждах, стояли, прижавшись спиной к каменной стене. Они не дрались и не шептались о секретах. Один из них нежно держал лицо другого, и их губы были слиты в тихом, нежном поцелуе. Это была картина такой интимности и покоя, что даже шумная ватага детей замерла на месте, застигнутая врасплох. Фродо замер. Его глаза округлились. Он видел, как целуются его родители, видел, как иногда целовались пары в Шире. Но это… это были двое мужчин. Двое гномов. Его детский мозг, уже познавший много странного за последние полгода, всё же споткнулся об это. В его мире, в мире тихой, патриархальной хоббичьей нормы, такого не было. Или, может, было, но тщательно скрывалось. Один из гномов услышал их задержанное дыхание. Он отстранился, и его лицо, сначала озабоченное, а затем смущённое, повернулось к ним. — Эй, вы! — сказал он, но без злости, скорее с досадой. — Вам тут нечего делать. Идите играть в другое место. Дети, словно спугнутые птицы, шарахнулись назад и бросились наутек. Они бежали, не разбирая дороги, пока не выскочили на знакомую, оживлённую лестницу. Там, прислонившись к стене и отдышавшись, они переглянулись. Глимли первый фыркнул: — Фу, это же Торби и Нали! Все знают, что они… Он не договорил, потому что посмотрел на Фродо. А Фродо смотрел на него, и в его голубых глазах плескалось чистое, неподдельное удивление и вопрос. — Они… они что, дерутся? — наивно спросил Фродо, пытаясь вписать увиденное в знакомые рамки. Гномьи дети переглянулись. Для них это было частью жизни, как кузнечный горн или печь. Не то чтобы это обсуждалось за столом, но это было. Они жили в тесном, суровом мире, где чувства часто ценились выше условностей, особенно если эти чувства были искренними и не мешали работе. — Нет, глупыш, — снисходительно сказала Грира, которая в свои неполные тридцать (что для гномов тоже был детский возраст) считала себя уже почти взрослой. — Они целовались. Потому что любят друг друга. Как мужчина и женщина. Только они оба мужчины. — Но… так можно? — спросил Фродо, и в его голосе звучала не осуждение, а жажда понять правила этого нового, каменного мира. — У нас в Эреборе, если двое хорошо работают, честны и не причиняют вреда другим, король смотрит на это сквозь пальцы, — пояснил другой гномёнок, чей дядя как раз служил в городской страже. — Главное — чтобы семья была крепкой и в доме был порядок. А уж кто с кем этот порядок наводит… Он не нашёл слов и просто пожал плечами. — А в Шире так можно? — спросил Глимли у Фродо, на которого обрушился поток новой информации. Фродо задумался, нахмурив свои тёмные брови. — Не знаю. Не видел. Об этом… не говорили. И правда, в идеальном, выглаженном укладе Шира многие вещи просто не упоминались, будто их не существовало. А здесь, в суровом, честном Эреборе, всё было проще и сложнее одновременно. Проще — потому что прятать не было нужды. Сложнее — потому что нужно было доказывать свою ценность трудом, а не соответствием каким-то незримым правилам. Они ещё долго сидели на ступеньках, и гномьи дети, коверкая сложные слова и перебивая друг друга, пытались объяснить Фродо, что мир бывает разным. Что есть любовь между мужчиной и женщиной, которая приводит к детям. А есть любовь, которая просто… есть. И если она крепкая, как хорошая сталь, то и другим до неё нет дела. Фродо слушал, впитывая. Для него это был очередной урок выживания, только не в лесу, а в обществе. Урок терпимости, идущий из самых основ гномьего быта: цени дела, а не слова; верность, а не условности. Вечером, когда Бильбо, по своему обыкновению, спросил, как прошёл день, Фродо не рассказал про поцелуй. Он ещё не знал, как облечь это в слова. Но он спросил другое: — Дядя Бильбо, а что важнее: чтобы все думали, что ты как все, или чтобы ты был счастлив? Бильбо, вытиравший миску, остановился и посмотрел на него. Этот вопрос был слишком взрослым для четырёхлетнего. — Это… сложный вопрос, малыш. Иногда быть как все — значит быть в безопасности. Но если быть как все мешает тебе быть честным с самим собой… тогда, пожалуй, своё счастье важнее. Почему ты спрашиваешь? Фродо пожал плечами, играя краем своей новой туники. — Так, просто. Глимли говорил. Бильбо понял, что за этим стоит что-то большее, но не стал давить. Он просто погладил Фродо по голове. — Ты всегда можешь спросить меня о чём угодно. И помни, что бы ни случилось, я на твоей стороне. Фродо кивнул. Ему стало спокойнее. Мир был большим, странным и иногда непонятным. Но у него был дядя Бильбо, который не выгонит его за вопросы. И у него были друзья, которые объясняли правила этого нового мира без насмешек. А это было уже очень и очень много.