Дорога к Очагу

Грорин сидел в канцелярии и делал вид, что работает. Бумаги перед ним лежали ровными стопками, перо было обмакнуто в чернила, но строчки на пергаменте не появлялись. Он просто сидел, глядя в одну точку, и прислушивался к звукам за дверью. Гора гудела. Сначала гул был далеким, приглушенным толстыми стенами, но постепенно он приближался. Грорин слышал топот множества ног, обрывки криков, лязг оружия. Поиски продолжались. Мальчика все еще не нашли. *Не найдут*, — убеждал он себя. *Старые штольни глубоки, ходов там сотни. Даже если пойдут по следам, обвал все скрыл. Никто не узнает.* Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Грорин сжал их в кулаки, заставляя дрожь прекратиться, но пальцы не слушались. — Господин Грорин, — раздался голос Нора от двери. Помощник стоял на пороге, бледный как мел. — Там... там говорят... — Что говорят? — резко спросил Грорин. — Говорят, нашли, — Нор сглотнул. — Мальчика нашли. Живого. У Грорина потемнело в глазах. Он вцепился в стол, чтобы не упасть. — Живого? — переспросил он, и голос его сел. — Не может быть. Там же обвал... он должен был... — Не знаю, господин Грорин, — Нор затравленно оглянулся на дверь. — Но говорят, король сам его вынес. Своими руками. И теперь... теперь они ищут того, кто это сделал. Грорин медленно поднялся. Ноги подкашивались, но он заставил себя стоять прямо. — Ищут? — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — Ну и пусть ищут. Меня никто не видел. Я был осторожен. — Господин Грорин... — Нор побледнел еще сильнее и указал дрожащей рукой куда-то за спину начальника. Грорин обернулся. В дверях канцелярии стоял Торин. Король был без доспехов, в простой темной рубашке, забрызганной грязью и чем-то темным, похожим на кровь. Лицо его было спокойно — пугающе спокойно. Только глаза горели синим огнем, и в этом огне не было ничего, кроме ледяной ярости. За спиной короля маячили Двалин, Балин и еще с десяток вооруженных гномов. — Грорин, — произнес Торин. Голос его был тих, но в этой тишине он звучал как удар грома. — Старший писец Грорин. — Ваше Величество, — Грорин опустился на колени, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности. — Я... я могу объяснить... — Можешь, — кивнул Торин, делая шаг вперед. — Ты многое можешь объяснить. Например, почему ты запер четырехлетнего ребенка в заброшенных штольнях. Почему устроил обвал, чтобы его никто не нашел. Почему обрек его на смерть в темноте, в холоде, с переломанной рукой. Грорин открыл рот, но из горла вырвался только хрип. — Я... я не... это не я... — Фродо Бэггинс назвал твое имя, — перебил Торин. — Ребенок, который десять часов просидел под завалом, с переломом, в жару, в бреду, назвал твое имя. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что даже на грани смерти, когда сознание путается, он запомнил того, кто его туда привел. Торин подошел ближе. Теперь он стоял прямо над Грорином, нависая скалой. — Дети не лгут, Грорин. Особенно когда умирают. — Ваше Величество, клянусь Махалом, я не... — Грорин попытался вскочить, но Двалин сзади положил тяжелую руку ему на плечо, прижимая к полу. — Не клянись, — Торин покачал головой. — Не оскверняй имя Создателя своей гнилой душой. Ты пойдешь под суд. Публичный суд. Перед всеми гномами Эребора. И каждый увидит, что бывает с теми, кто поднимает руку на ребенка. — Но я... я же не поднимал... я просто запер... Грорин осекся, понимая, что проговорился. Тишина в канцелярии стала звенящей. Торин медленно улыбнулся — страшной, хищной улыбкой. — Просто запер, — повторил он. — Ты сам сказал. Просто запер. — Я... я не то хотел... — Уведите, — приказал Торин, разворачиваясь. — В темницу. До утра. А утром — суд на главной площади. Двалин рывком поднял Грорина на ноги. Тот попытался вырваться, но куда там — руки военачальника были как железные клещи. — Пощадите! — закричал Грорин, когда его поволокли к двери. — Ваше Величество, пощадите! Я триста лет служил верой и правдой! Я... — Ты триста лет служил, — оборвал его Торин, даже не оборачиваясь. — И за один час перечеркнул все. Уведите. Крики Грорина затихли вдали. В канцелярии остались только Торин, Балин и Нор, который так и стоял у стены, трясясь мелкой дрожью. — А ты, — Торин посмотрел на него. — Ты знал? Нор рухнул на колени. — Ваше Величество, я ничего не делал! Я только бумаги помогал подделывать, я не знал про мальчика, клянусь, я не знал! — Бумаги подделывал, — Торин перевел взгляд на стол, где лежали отчеты Бильбо с измененными цифрами. — Против Бэггинса? — Господин Грорин велел, — Нор готов был разрыдаться. — Он сказал, что хоббит портит учет, что его надо убрать... я только цифры менял, я не хотел... — Вон, — коротко бросил Торин. — Чтобы завтра же духу твоего в Эреборе не было. И если я еще раз тебя увижу — пожалеешь, что родился. Нор вылетел из канцелярии пулей, забыв даже поклониться. Балин проводил его взглядом и покачал головой. — Торин, — сказал он тихо, когда они остались вдвоем. — Ты действительно хочешь публичного суда? И приговора? Это же... это же писец, не воин. Может, достаточно изгнания? Торин повернулся к нему. В глазах его все еще горел тот ледяной огонь, но теперь в нем появилась боль. — Балин, — сказал он. — Ты видел Фродо? Ты видел, что с ним сделали? — Видел, — Балин вздохнул. — Ужасно. — Он лежал там десять часов, — продолжил Торин, и голос его дрогнул. — Десять часов в темноте, с переломанной рукой, в жару, один. Он звал маму, Балин. Он думал, что умирает. И все потому, что какой-то писец решил, что его дядя слишком хорош для этой горы. Он подошел к окну и посмотрел вниз, на главную площадь, где уже собирались гномы, узнавшие о спасении мальчика. — Ты знаешь, как гномы относятся к детям, Балин. Ты знаешь, что многие гномки не могут иметь детей вовсе. Что за всю долгую жизнь некоторые рожают только одного ребенка, и это считается благословением Махала. Ты знаешь, как мы бережем наших детей, как лелеем, как защищаем. — Знаю, — тихо ответил Балин. — А этот мальчик, — Торин сжал подоконник так, что камень затрещал. — Этот мальчик не гном. Он хоббит. Он другой. Он маленький, слабый, беззащитный. Но он стал мне... он стал мне как сын, Балин. Ты понимаешь? Балин молчал. Он понимал. — Когда я нес его на руках, — голос Торина сел до шепота. — Когда он лежал у меня на груди и шептал, что знал, что я приду... я понял, что люблю его. Не как король — подданного. Не как знакомого — просто мальчика. А как... как своего. Как родного. Он провел рукой по лицу, устало, тяжело. — И его дядю, — добавил он совсем тихо. — Бильбо... я тоже люблю. И если бы не нашел Фродо, если бы мальчик погиб... Бильбо бы этого не пережил. А я бы не пережил потери Бильбо. Балин подошел и положил руку на плечо короля. — Торин, — сказал он. — Я стар. Я видел многое. И я скажу тебе то, что должен сказать. Если ты любишь их — иди до конца. Не прячься. Не отступай. Борись за них. И пусть весь Эребор знает, что эти двое — под твоей защитой. Торин посмотрел на него. В глазах его впервые за долгое время появилось что-то теплое. — Спасибо, старый друг. — А Грорин, — Балин усмехнулся в бороду. — Грорин заслужил свою участь. И пусть все видят. Чтобы другим неповадно было. --- Утро в Эреборе выдалось холодным. Главная площадь была заполнена гномами — здесь собрались, кажется, все жители горы. Старые и молодые, мужчины и женщины, ремесленники и воины. Стояли плотной толпой, и над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. В центре площади возвышался каменный постамент. Обычно на нем объявляли королевские указы или награждали отличившихся. Сегодня на постаменте стоял Грорин. Он был бледен, взлохмачен, в одной рубашке. Руки связаны за спиной. Рядом с ним стояли Двалин и еще два стражника. А перед постаментом, на специально поставленных креслах, сидели Торин, Дис, Фили и Кили. И чуть в стороне — Бильбо с Фродо на руках. Лекарь отговаривал мальчика выходить, говорил, что ему нужен покой, что жар еще не спал окончательно. Но Фродо проснулся утром, открыл глаза и первым делом спросил: — А того плохого гнома поймали? — Поймали, — ответил Бильбо. — Я хочу посмотреть, — твердо сказал Фродо. — Хочу видеть, что ему будет. И Бильбо не смог отказать. Он укутал племянника в теплое одеяло, взял на руки и пришел на площадь. Фродо сидел у него на коленях, бледный, с темными кругами под глазами, с перевязанной рукой, но смотрел на происходящее ясным, внимательным взглядом. Торин поднялся. Тишина стала абсолютной. — Гномы Эребора! — голос короля разнесся под сводами главного зала, усиленный акустикой. — Вы знаете, что случилось этой ночью. Вы все искали ребенка. Вы все молились Махалу, чтобы он был жив. Он сделал паузу, обводя взглядом толпу. — Этот ребенок здесь. Он жив. Но посмотрите на него. Все взгляды обратились к Фродо. Мальчик поежился под этим вниманием, но не отвел глаз. — Он прожил десять часов в темноте, — продолжил Торин. — С переломанной рукой. В холоде. В одиночестве. И знаете, кто его туда запер? Тишина. — Вот этот гном, — Торин указал на Грорина. — Грорин, старший писец, служивший нам триста лет. Он запер ребенка в старых штольнях и устроил обвал, чтобы его никто не нашел. Почему? Потому что мальчик случайно увидел, как он подделывает бумаги против его дяди — гнома, который честно работал на благо Эребора. Ропот прошел по толпе. Кто-то выкрикнул ругательство, кто-то сплюнул в сторону Грорина. — Тихо! — приказал Торин. — Я еще не закончил. Он подошел ближе к Грорину. Тот стоял, опустив голову, и дрожал всем телом. — Ты знаешь, Грорин, — сказал Торин негромко, но так, что слышали все. — Ты знаешь, как гномы относятся к детям. Ты знаешь, что для нас ребенок — это благословение Махала. Ты знаешь, сколько гномок мечтают о детях и не могут их иметь. Ты знаешь, что за всю долгую жизнь некоторые рожают только одного — и считают это величайшим счастьем. Грорин молчал. — А ты решил, — голос Торина начал набирать силу, — что имеешь право отнять жизнь у ребенка? У маленького, беззащитного существа, которое даже защитить себя не могло? Ты решил, что твоя карьера, твое место, твоя злоба важнее, чем жизнь невинного? — Он не гном! — вдруг выкрикнул Грорин, поднимая голову. — Он хоббит! Чужак! Он не наш! Толпа взорвалась. Крики негодования, проклятия, кто-то даже попытался прорваться к постаменту, но стража удержала. Торин поднял руку, и шум стих. — Не гном, — повторил он. — Ты прав. Он не гном. Но знаешь что, Грорин? Он повернулся и посмотрел на Фродо. Мальчик смотрел на него в ответ своими огромными голубыми глазами, и в них не было страха. Только доверие. — Этого мальчика я нес на руках из завала, — сказал Торин. — Он лежал у меня на груди и шептал, что знал — я приду. Он верил в меня. Он, чужак, хоббит, маленький ребенок, верил в короля гномов больше, чем некоторые взрослые гномы. Он сделал шаг к Грорину. — За эти десять часов, пока мы его искали, я понял одну вещь. Я полюбил этого мальчика. Как сына. Как родного. И его дядю — тоже. Толпа ахнула. Бильбо почувствовал, как краска заливает щеки. Фродо на его руках улыбнулся — слабо, но довольно. — Да, — твердо сказал Торин, глядя в глаза Грорину. — Я люблю их. И любой, кто посмеет тронуть их, будет иметь дело со мной. Лично. Он повернулся к толпе. — Приговор! — выкрикнул кто-то из гномов. — Приговор! — подхватили другие. Торин подождал, пока шум стихнет. — По законам Эребора, — произнес он, — за покушение на жизнь ребенка полагается смертная казнь. Грорин покачнулся. Лицо его стало серым. — Но... но я триста лет... — прошептал он. — Триста лет ты служил, — кивнул Торин. — И я помню это. Поэтому казнь будет быстрой. Топор палача. И публичной — чтобы каждый видел, что бывает с теми, кто поднимает руку на детей. Он поднял руку, призывая тишину. — Но не только поэтому. А еще — чтобы вы все знали. Эти двое, — он указал на Бильбо и Фродо, — под моей защитой. Они не гномы, но они — моя семья. И горе тому, кто посмеет их обидеть. — Да здравствует король! — закричал кто-то в толпе. — Да здравствует король! — подхватили сотни голосов. Грорин рухнул на колени. Его трясло так сильно, что стражникам пришлось поддерживать его, чтобы не упал. — Ваше Величество, — прошептал он. — Пощадите... Торин даже не взглянул на него. — Двалин, — сказал он. — Приведи приговор в исполнение. Двалин кивнул и шагнул к Грорину. В руках у него уже был огромный топор — не боевой, а церемониальный, но от этого не менее острый. — Нет! — закричал Грорин. — Нет, пожалуйста! Я все отдам! Я... Топор сверкнул в воздухе. И крик оборвался. Толпа замерла на мгновение, а потом снова взорвалась криками — но на этот раз одобрительными. Правосудие свершилось. Торин не смотрел на тело. Он смотрел на Бильбо и Фродо. Бильбо прикрыл мальчику глаза рукой, но Фродо отодвинул его ладонь. — Я хочу видеть, — сказал он. — Чтобы запомнить. Что бывает с плохими гномами. Бильбо вздохнул, но спорить не стал. Торин спустился с постамента и подошел к ним. Опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Ты как, маленький стратег? — спросил он тихо. — Устал, — честно ответил Фродо. — И рука болит. Но я рад, что вы его наказали. — Я обещал, — просто сказал Торин. — Я всегда держу обещания. Фродо посмотрел на него долгим взглядом, потом перевел глаза на дядю, потом снова на Торина. — Господин Кузнец, — сказал он. — Вы сказали, что любите нас. Это правда? Торин на мгновение растерялся. Но потом кивнул. — Правда. — И дядю тоже? — И дядю тоже. Фродо удовлетворенно кивнул и привалился к дядиной груди. — Хорошо, — сказал он. — Тогда все правильно. И закрыл глаза. Жар еще не прошел, силы были на исходе, но на душе у него было спокойно. Плохой гном наказан. Дядя рядом. Господин Кузнец рядом. И все будет хорошо. Торин посмотрел на Бильбо. Хоббит смотрел на него, и в глазах его было столько всего, что слова были не нужны. Благодарность. Страх. Надежда. И что-то еще, очень теплое, очень нежное, что Торин уже боялся назвать своим именем. — Я отведу вас в лазарет, — сказал он, поднимаясь. — Фродо нужен покой. А потом... потом нам нужно поговорить. Бильбо кивнул. — Да, Ваше Величество. Нам нужно поговорить. Торин протянул руку, помогая ему встать, и они пошли через площадь — король, хоббит и маленький мальчик на руках. Гномы расступались перед ними, кланялись, кто-то даже касался рукой плеча Фродо — легонько, как талисмана. Мальчик, который выжил. Мальчик, которого спас сам король. Мальчик, которого король назвал своей семьей. И никто не сомневался — теперь эти двое под такой защитой, что никто и никогда не посмеет их тронуть. Никто. Никогда.

***

Лазарет встретил их теплом и тишиной. Лекарь уже ждал, забрал Фродо из рук Бильбо, уложил на койку, проверил повязку, пощупал лоб. — Жар спадает, — довольно сказал он. — Мальчик крепкий. Еще пара дней, и бегать будет. — Спасибо, — выдохнул Бильбо, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает. — Посидите с ним, — лекарь кивнул на стул рядом с койкой. — Я буду рядом, если что. Он ушел в соседнюю комнату, оставив их одних. Торин все еще стоял у двери, словно не решаясь войти. Бильбо посмотрел на него, потом на Фродо, который уже проваливался в сон, сжимая здоровой рукой край одеяла. — Ваше Величество, — тихо сказал Бильбо. — Вы... вы можете присесть, если хотите. Торин шагнул вперед, но сел не на стул, а прямо на пол, рядом с койкой, прислонившись спиной к стене. Так он оказался на одном уровне с Бильбо, сидящим на стуле, и даже чуть ниже. Несколько минут они молчали. Слышалось только дыхание Фродо — ровное, спокойное, и потрескивание углей в небольшом камине в углу. — Бильбо, — наконец сказал Торин. — Я должен кое-что объяснить. Бильбо вздрогнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал с того самого момента, как Торин произнес те слова на площади перед всем Эребором. — Ваше Величество, — начал он, но Торин поднял руку, останавливая. — Торин, — поправил он. — Просто Торин. Здесь, сейчас, не перед толпой — просто Торин. Бильбо сглотнул. — Торин, — повторил он, и имя это прозвучало как-то по-новому, интимно, словно он впускал короля в самое сокровенное. — То, что я сказал на площади, — продолжил Торин, глядя ему прямо в глаза. — Это не было фигурой речи. Это не было попыткой защитить вас перед толпой. Это была правда. Он помолчал, подбирая слова. — Я не знаю, как это объяснить. Мы знакомы не так давно. Ты работаешь в архивах, я — король. Мы виделись всего несколько раз. Но каждый раз... каждый раз, когда я видел тебя, что-то во мне менялось. Бильбо покраснел. Он чувствовал, как жар заливает щеки, уши, даже шею. Он хотел провалиться сквозь землю, но Торин смотрел на него так, что провалиться было невозможно. — Я замечал мелочи, — продолжал Торин, и голос его стал мягче. — Как ты морщишь нос, когда сердишься. Как улыбаешься Фродо. Как держишь перо, склонив голову набок. Как пахнешь яблоками и корицей, когда приходишь с пирогами. — Ваше Вели... Торин, — перебил Бильбо, не в силах больше слушать. — Вы... вы не можете... это же... — Что? — Торин склонил голову, ожидая. — Это неправильно, — выпалил Бильбо и сам испугался своих слов. — То есть... я хотел сказать... в Шире... там не принято... мужчины с мужчинами... Он замолчал, чувствуя, что говорит какую-то чушь. Торин смотрел на него с пониманием и легкой грустью. — В Шире не принято, — повторил он. — А в Эреборе — принято. У нас это не порицается, Бильбо. У гномов любовь — она разная. Мужчины любят женщин, женщины любят мужчин, мужчины любят мужчин — какая разница, если сердце говорит правду? Бильбо поднял на него глаза. — Правду? — Да, — твердо сказал Торин. — Я люблю тебя, Бильбо Бэггинс. Я не знаю, как это случилось и почему так быстро. Но это правда. Бильбо показалось, что у него остановилось сердце. Он смотрел на Торина — на этого огромного, могучего гнома, короля, воина, который сейчас сидел на полу у кровати его племянника и смотрел на него с такой нежностью, что хотелось плакать. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Ничего не говори, — Торин покачал головой. — Не сейчас. Я понимаю, что для тебя это неожиданно. Что в Шире другие порядки. Что я... что мы почти не знаем друг друга. Он протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся пальцев Бильбо. Хоббит вздрогнул, но руку не убрал. — Я не прошу ответа сейчас, — продолжил Торин. — Я прошу только об одном. Дай мне шанс. Дай нам шанс. Позволь узнать тебя. Позволь тебе узнать меня. Не как короля и подданного, а как... как того, кто может стать друг другу больше, чем просто знакомыми. — Шанс, — эхом отозвался Бильбо. — Вы... ты предлагаешь мне... — Стать моей парой, — прямо сказал Торин. — Да. Не сегодня, не завтра. Но когда ты будешь готов. Если ты будешь готов. Бильбо молчал. Мысли в голове путались, скакали, сталкивались. Шир, где о таких вещах говорили шепотом и осуждали. Тетушки, которые крутили бы пальцем у виска. Соседи, которые перестали бы здороваться. И здесь — Торин, король, который только что перед всем народом признался в любви к нему, хоббиту, беженцу, архивариусу. — Я... — начал Бильбо и запнулся. — Я тоже... я не знаю, когда это началось. Может, когда вы... когда ты в первый раз посмотрел на меня в архиве. Или когда ты заказал лампы, чтобы мне было светлее работать. Или когда нянчился с Фродо в кузнице. Он глубоко вздохнул. — Я тоже чувствую что-то. Не знаю, любовь ли это. Но когда ты рядом — мне спокойно. Когда ты смотришь — я краснею, как девица. Когда ты улыбаешься Фродо — у меня внутри все тает. Торин слушал, не перебивая, и глаза его светились. — Это уже много, — тихо сказал он. — Больше, чем я смел надеяться. — Но я боюсь, — признался Бильбо. — Боюсь, что не справлюсь. Что буду плохой парой для короля. Что гномы не примут меня. Что Фродо будет трудно. Что... — Тише, — Торин сжал его пальцы. — Тише, Бильбо. Никто не требует от тебя быть идеальным. Ты уже идеальный — такой, какой есть. А гномы... ты видел сегодня площадь? Они будут носить тебя на руках. Ты спас их канцелярию, ты придумал систему для шахт, ты печешь лучшие пироги в Эреборе. И Фродо... Фродо уже все решил за нас. Бильбо невольно улыбнулся. — О да, этот маленький стратег. Он с самого начала это задумал, я уверен. — Еще бы, — усмехнулся Торин. — Он приходил ко мне в кузницу и рассказывал, какой ты замечательный. И как тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе. — Он говорил это? — удивился Бильбо. — Говорил, — кивнул Торин. — И знаешь что? Он был прав. Тебе нужен кто-то. И мне нужен кто-то. Мы оба слишком долго были одни. В лазарете снова стало тихо. Бильбо смотрел на их соединенные руки — маленькую хоббичью ладонь и огромную ладонь гнома. Контраст был разительным, но почему-то казался правильным. — Я попробую, — прошептал он наконец. — Я не знаю, получится ли. Но я попробую. Торин поднес его руку к губам и поцеловал — легко, едва касаясь. — Спасибо, — сказал он. — Это все, о чем я просил. — Дядя? Голос Фродо заставил их обоих вздрогнуть. Мальчик приоткрыл глаза и смотрел на них с койки. Взгляд его был сонным, но очень довольным. — Фродо, — Бильбо вскочил, подходя ближе. — Как ты? Болит что-нибудь? — Не очень, — Фродо зевнул и перевел взгляд на Торина. — Господин Кузнец, вы еще здесь? — Здесь, — Торин тоже поднялся и подошел к койке. — Я никуда не уйду, пока вы оба не будете в безопасности. Фродо улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, которая означала, что он все видит и все понимает. — Хорошо, — сказал он. — А вы будете теперь с нами? Всегда? Торин и Бильбо переглянулись. В глазах хоббита Торин увидел вопрос и надежду. — Если ваш дядя позволит, — осторожно ответил Торин. — Я бы очень хотел. Фродо повернул голову к Бильбо. — Дядя, позволишь? Бильбо почувствовал, что краснеет снова. Двое смотрели на него с ожиданием — один с хитрой детской улыбкой, другой с надеждой и нежностью в синих глазах. — Я... — начал он и осекся. Потом глубоко вздохнул. — Я позволю. Но при одном условии. — При каком? — спросил Торин. — Вы... ты будешь приходить к нам на ужин. Не как король, а как... как друг. И мы будем узнавать друг друга. Медленно. Без спешки. Торин улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, открыто. — Это самое легкое условие в моей жизни, — сказал он. — Я принимаю его с радостью. — И пироги! — добавил Фродо. — Вы будете есть наши пироги. Дядя печет лучшие пироги. — Я знаю, — рассмеялся Торин. — Я уже пробовал. И теперь мечтаю о них каждый день. Бильбо смотрел на них — на своего маленького племянника, который лежал на больничной койке с переломанной рукой, но умудрялся строить планы на будущее, и на огромного гнома-короля, который готов был ради них на все, — и чувствовал, как в груди разливается тепло. Может, это и есть счастье? Не то, которое он искал в Шире, в уютной норке с круглой дверью. А другое — здесь, под Горой, среди камня и металла, в компании этих двоих. — Ну что ж, — сказал он, улыбаясь. — Добро пожаловать в семью, Ваше Величество. — Торин, — поправил тот мягко. — Просто Торин. — Торин, — повторил Бильбо, пробуя имя на вкус. — Добро пожаловать в семью, Торин. И в лазарете стало тепло — не от камина, а от чего-то другого, что зарождалось между ними, робкое и хрупкое, но обещающее стать чем-то большим. Фродо смотрел на них и довольно улыбался в подушку. Операция удалась. Правда, пришлось пережить завал, сломанную руку и десять часов в темноте, но результат того стоил. Дядя больше не будет один. И у него теперь есть не только племянник, но и кто-то очень большой и сильный, кто будет его защищать. — Господин Кузнец, — позвал он, когда Торин уже собрался уходить. — Да, маленький стратег? — Вы теперь мой дядя? Ну, второй дядя? Торин замер, потом медленно повернулся и посмотрел на мальчика. В глазах его блестело что-то, чему Бильбо не сразу нашел название. — Если ты хочешь, — тихо сказал Торин. — Я бы очень хотел быть твоим вторым дядей. — Хочу, — кивнул Фродо и закрыл глаза. — Тогда спокойной ночи, второй дядя. И спокойной ночи, дядя Бильбо. — Спокойной ночи, малыш, — шепнул Бильбо, целуя его в лоб. Торин просто стоял и смотрел на них, и в груди его росло что-то огромное, светлое, чему он не знал названия. Он думал, что за свою долгую жизнь видел многое — битвы, золото, славу. Но сейчас, глядя на этих двоих, он понял, что ничего важнее в его жизни не было и не будет. — Я вернусь утром, — сказал он тихо. — Принесу завтрак. И мы посидим вместе. — Будем ждать, — улыбнулся Бильбо. Торин кивнул и вышел, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить Фродо. В коридоре его ждал Балин. — Ну что? — спросил старый советник, хитро прищурившись. — Он согласился, — коротко ответил Торин, и Балин увидел в его глазах то, чего не видел никогда за все годы знакомства. Счастье. Чистое, беззащитное счастье. — Поздравляю, Ваше Величество, — улыбнулся Балин. — Ты сделал правильный выбор. — Я знаю, — ответил Торин, и они пошли по коридору — король и его старый друг, оставляя за спиной лазарет, в котором спал маленький мальчик, а рядом с ним сидел хоббит, и оба они теперь были его семьей. --- Утром Торин сдержал обещание. Он пришел с огромной корзиной, в которой были свежие булочки, мед, фрукты и даже маленький пирожок, испеченный специально для Фродо. Фродо чувствовал себя лучше. Жар почти прошел, рука болела меньше, и он даже смог сидеть, опираясь на подушки. Когда Торин вошел, мальчик просиял. — Второй дядя пришел! — объявил он. Бильбо, который дремал на стуле рядом, вздрогнул и проснулся. Увидел Торина, корзину — и улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он, и в голосе его было что-то новое, теплое, домашнее. — Доброе утро, — ответил Торин, ставя корзину на столик. — Как вы тут? — Хорошо, — Бильбо потянулся, разминая затекшую спину. — Фродо уже лучше. Лекарь говорит, еще пара дней — и можно будет домой. — Я распорядился, чтобы вам выделили новые покои, — сказал Торин как бы между прочим. — Побольше, с отдельной комнатой для Фродо. И с окном — настоящим окном, в которое видно небо. Бильбо открыл рот, чтобы возразить, но Фродо его опередил. — С окном? — глаза мальчика загорелись. — Настоящим? Чтобы небо видно? — Настоящим, — подтвердил Торин. — Я подумал, что тебе нужно больше света. И дяде твоему тоже. — Спасибо, — выдохнул Бильбо. — Торин, не надо было... — Надо, — перебил Торин твердо. — Вы моя семья теперь. А семья должна жить хорошо. Он сел на стул, который Бильбо освободил для него, и они позавтракали втроем — король, хоббит и маленький мальчик с перевязанной рукой. И в этом завтраке было что-то такое правильное, такое уютное, что Бильбо вдруг понял: он дома. Не в Шире, не в той круглой норке, где прошло его детство. А здесь, под Горой, с этим огромным гномом и маленьким племянником. Здесь его дом. Здесь его семья. И он улыбнулся, глядя, как Торин кормит Фродо булочкой, а тот довольно жмурится, как кот на солнышке. — О чем задумался? — спросил Торин, перехватив его взгляд. — О том, что я счастлив, — просто ответил Бильбо. — Впервые за долгое время — просто счастлив. Торин протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Я тоже, — сказал он тихо. — Я тоже, Бильбо. И в лазарете снова стало тепло.