Гнилой ореол

20 июня 2016 года Салуццо, Италия Саймон Романо возвращался домой пешком, хотя мог бы вызвать такси. Вечер был тёплый, вязкий, с тем особым запахом нагретого асфальта и пыли, который появляется только в начале лета. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что для кого-то этот день уже закончился. Он шёл медленно, больше по привычке, чем из усталости. Длинные каштановые волосы были собраны в небрежный хвост, очки постоянно сползали с переносицы. Один глаз — слепой — не видел ничего, кроме мутного света, и Саймон давно научился игнорировать это, как игнорируют старую травму, о которой не хочется говорить. Тридцать девять лет. Работа венеролога, от которой невозможно абстрагироваться даже дома. И младшая сестра Лидия, двенадцати лет, ждущая его на кухне. Он думал о том, что приготовить на ужин. Паста? Слишком просто. Ризотто — долго. Может, что-то из того, что она любит, но делает вид, что уже «слишком взрослая» для этого. Мысли текли лениво, перескакивая с одного на другое, пока он не остановился посреди улицы. Продукты. Саймон медленно выдохнул. Он забыл зайти в магазин. Раздражение было смешным — из тех мелких ошибок, которые не имеют значения. Он уже собирался развернуться, когда мир под ногами внезапно исчез. Не было вспышки. Не было предупреждения. Пространство словно провалилось внутрь себя, и Саймон вместе с ним. Воздух стал плотным, чужим. Тело перестало слушаться, как будто его внезапно решили переписать, не спрашивая согласия. Боль накрыла сразу — острая, всепроникающая, неправильная. Она не имела центра, не имела направления. Падение длилось дольше, чем должно было. Дольше, чем позволяла логика. А потом — что-то изменилось. Саймон приземлился на холодную, грязную траву, неприятно проехавшись коленями по слякоти и уткнувшись носом в влажную землю. Всё тело ломило, его время от времени пробирала судорожная дрожь, словно мышцы ещё не решили, в какой форме им существовать. Он поднял взгляд на свои руки — и ужас накрыл мгновенно. Кожа была молочно-белой, чужой, будто не принадлежала ему. Рядом, в траве, лежал осколок зеркала. Саймон схватил его, не думая, и тут же почувствовал резкую боль в ладони, но всё равно поднёс стекло к лицу. Отражение было неправильным. Голубые волосы — мягкие, пышные, похожие на сахарную вату. На голове — нелепый колпак для сна с узорами звёзд, а на самом конце вместо помпона — маленькая луна. Одна сторона лица была покрыта застывшей чёрной жижей; с этой стороны глаз и уголок рта оказались полностью белыми, лишёнными всякого выражения. Осознав боль в ладони, Саймон резко отшвырнул осколок. По лицу уже текли слёзы, горячие и неконтролируемые. Сзади послышались шаги — тихие, почти неслышные. Саймон обернулся. Из тумана выползало человекоподобное существо. Белки его глаз были чёрными, и лишь маленькие белые зрачки тускло светились в серой дымке. Рот был приоткрыт, слюна медленно стекала вниз, обнажая несколько рядов зубов — слишком много, чтобы это можно было принять за ошибку зрения. Существо передвигалось на четвереньках. Саймон попытался встать, но ноги не удержали его. Тело было слишком слабым, слишком чужим. В следующую секунду тварь рванулась вперёд и прижала его к земле. Он не мог сопротивляться. Только слёзы текли по щекам, оставляя мутные, солёные следы. Существо наклонилось ниже, и Саймон почувствовал горячее дыхание у самой шеи. Затем — резкое, рвущее ощущение, будто часть его тела просто исчезла. Воздух вырвался из лёгких, а в голове вспыхнула пустота, кровь брызнула в разные стороны. Он успел почувствовать, как что-то тёплое скользнуло вниз по коже, прежде чем мир окончательно рассыпался. Сознание погасло.

***

Очнулся Саймон в чужой постели — продавленной, с комками старой ваты, будто матрас когда-то пытались оживить, но бросили на полпути. Простыни липли к коже, пахли застоем и чужим телом; их, судя по всему, не стирали годами — если вообще когда-нибудь стирали. В комнате стоял густой, въедливый смрад: пот, кислый перегар, блевота, всё это смешивалось в одну липкую вонь, которая будто оседала на языке. Шея была туго перебинтована. Бинт тянул кожу, под ним зудело и ныло, словно там что-то не зажило, а лишь притворялось. Боль была не резкой — хуже. Глухой, тупой дискомфорт, который становился заметнее при каждом вдохе, при каждом глотке слюны. Саймон машинально сглотнул — и тут же скривился: внутри словно что-то дёрнулось, напоминая, что с его горлом обращались грубо и без согласия. На нём была белая футболка, когда-то, возможно, чистая. Теперь — с желтоватыми разводами и серыми пятнами, прилипшая к спине. Шорты — чужие, слишком большие. Его собственной одежды нигде не было. На прикроватной тумбочке стояла чашка с давно остывшим кофе. Поверх жидкости плавали потушенные окурки — размокшие, разбухшие, с расползающимися фильтрами. Рядом — пепел, размазанный пальцами. На полу валялись пустые бутылки, в основном из-под текилы; стекло липло к подошве, если бы он попытался встать. Он не успел как следует осмыслить происходящее, когда в дверном проёме появилось оно. То самое человекоподобное существо — теперь разглядеть его удалось лучше. Рта не было. Там, где он должен был быть, кожа сходилась неровным швом, будто её просто стянули и забыли, что так не должно выглядеть. Глаз — мутный, но уже без того животного голода, что был раньше. Смуглая кожа, левая часть лица забинтована — бинт был тёмный, пропитанный чем-то засохшим и покрытый пятнами плесени. Рыжие волосы уходили в грязноватую седину, собранные в короткий, небрежный хвост. Домашние штаны, растянутая майка — всё висело на нём так, будто он давно перестал следить за собой и окружающим миром заодно. В руках у мужчины была миска. Саймона прошиб холодный страх — вязкий, парализующий. Всё происходило слишком быстро, и в то же время — слишком медленно. Существо поставило миску на тумбочку и опустилось на корточки рядом, явно собираясь что-то сказать. Саймон не выдержал — кулак врезался ему в щёку почти рефлекторно, не давая мужчине хоть что-то сказать. — КАКОГО ХУЯ?! — заорал он, не узнавая собственного голоса. Грудь сдавило так, будто из неё выкачали воздух. — Воу-воу-воу… чувак! — мужчина отшатнулся, отряхиваясь. — Не надо так нервничать. Я не собираюсь тебя больше сожрать… пока что, наверное. Он взял миску, поднеся к лицу нового знакомого. То, что было внутри, едва ли можно было назвать едой. Мутная, жирная жижа лениво колыхалась, источая пар с тошнотворным запахом. Там плавало всё подряд: обглоданные объедки, размякшие овощи, куриная лапка с жалко торчащими когтями. Морковь была целой, грязной, будто её даже не пытались помыть — просто швырнули туда, как есть. — Ну да… — протянул он, глядя на содержимое. — Я, конечно, не повар. Но попытался. Запах ударил сильнее, стоило Саймону вдохнуть глубже. Кислый, сладковатый, тяжёлый — смесь старого алкоголя, застоявшегося пота и чего-то мясного, давно испорченного. Желудок судорожно сжался. Во рту стоял мерзкий привкус металла и желчи, язык был сухим, будто обсыпанным пылью. Шея снова напомнила о себе — под бинтом тянуло и зудело, а ощущение было такое, словно часть кожи там чужая, не на своём месте. Саймон невольно напрягся, стараясь не думать о том, чего именно там не хватает. Миска в руках этого существа выглядела как издёвка. Не забота — пародия на неё. И от этого становилось только хуже. Саймон снова начал плакать. Грудь дёргалась рваными вдохами, воздух застревал где-то в горле, словно он забыл, как нормально дышать. Слёзы текли сами по себе, горячие, бесполезные, унизительные. — МОЖЕШЬ ОБЪЯСНИТЬ МНЕ ХОТЯ БЫ, ГДЕ Я?! — голос сорвался на визг. — ПОЧЕМУ Я ТАК НЕЛЕПО ВЫГЛЯЖУ?! Мужчина вздохнул — лениво, с сочувствием, и снова подсел ближе. Матрас под его весом жалобно скрипнул, будто протестуя. Мозолистая ладонь легла Саймону на плечо — тёплая, тяжёлая, слишком уверенная. От неё пахло табаком и чем-то кислым, въевшимся в кожу навсегда. — Эй, эй… — протянул он мягко, как будто уговаривал не человека, а перепуганного зверька. — Попробуй успокоиться. Серьёзно. Так только хуже будет. Он наклонил голову, разглядывая Саймона с каким-то странным, рассеянным интересом, будто не до конца здесь и сейчас. — И… эм. — Пауза. — У тебя лицо немного… подтекает. Он поднял палец и неловко указал. Саймон замер. До этого он чувствовал лишь неприятную стянутость, холодную корку на коже — будто кто-то неловко заляпал его чем-то липким, а оно засохло. Теперь же ощущение изменилось. Твёрдая масса начала медленно размякать, становиться тёплой и вязкой. Что-то потянуло вниз по щеке. Кап. Он почувствовал, как капля оторвалась и упала на простыню. Кап. Жидкость текла лениво, тягуче, оставляя за собой тёмный след. Простыня впитывала её, расползаясь пятном. Запах стал заметнее — слабый, сладковато-железный, смешанный с потом и старым бельём. Саймон судорожно втянул воздух, его взгляд метался, не решаясь посмотреть вниз. — Ч-что… — голос осип. — Что это?.. Гектор почесал затылок, явно не испытывая особого беспокойства. Его движения были медленными, расслабленными, как у человека, который давно живёт в этом аду и перестал считать его чем-то странным. — А, это… — он пожал плечами. — Ну, бывает. Ты не трогай пока. Я, типа, старался, как мог. Он улыбнулся — криво, неуверенно, как будто сам не до конца верил в то, что говорит. Мужчина вдруг встал с кровати. Движение было медленным и ленивым, но в нём читалась уверенность — кто-то, кто давно привык контролировать пространство вокруг себя. Он протянул Саймону руку. — Гектор Мартинез, — сказал он, ожидая реакции. Его глаза внимательно изучали Саймона: широкие зрачки, мерцающий блеск, будто он пытался прочесть каждую мысль. В уголках глаз играла какая-то странная, насмешливая искра, которая одновременно тревожила и завораживала. Саймон дернулся, напрягся, но всё же поспешно пожал протянутую руку. В пальцах Гектора чувствовалась лёгкая мозолистость и теплая, немного липкая кожа. Мексиканец слегка наклонил голову, изучающе прищурив глаза, будто пытаясь понять, насколько Саймон испугался или был готов сопротивляться. — Я до сих пор не услышал твоего имени, — продолжил он, голос тихий, ровный, почти ленивый, но в глазах читался интерес. — За все эти… пять минут, что мы общаемся. Саймон, всё ещё настороженный, поспешно отдернул руку, как будто та могла обжечь. Он слышал собственный дыхательный шум, ощущал, как сердце бешено колотится. — Саймон Романо, — сказал он, слова вырвались с хрипотцой. — Я… я работал венерологом.. хотя зачем тебе это?.. Гектор кивнул, глаза на секунду сузились, будто он пробегал глазами внутреннюю карту Саймона — его паника, его тело, его страх. Он медленно опустил взгляд на руку Саймона, затем обратно на лицо. Без улыбки, но с неким… «игривым вниманием». — Венеролог? — глаза Гектора слегка заблестели, лёгкая насмешка, которая не нуждалась в рте. — Забавно. Так, значит, ты привык изучать людей. Не просто смотреть на них, а действительно разбирать… внутренности. Он наклонил голову, глаза игриво сузились, и на секунду показалось, что он собирается сказать что-то ещё. — Хотя… — начал Гектор, — если честно, с твоей профессией у тебя, наверное, неплохо получается… разбирать чужие… ммм… соки, — закончил он с кривым взглядом, будто пытался быть остроумным. Саймон замер, взгляд сразу потемнел. — Это ужасная шутка, и она не смешная, сразу говорю. Гектор откинул голову, глаза чуть сужены, как будто удивлённо и с долей недоумения смотрел на Саймона. Вскоре он пожал плечами и медленно кивнул: — Ладно, ладно… понято. Ты слишком прямолинейный. Саймон нервно отступил на шаг, ощущая, как шея всё ещё ныла, бинт тянул, а запах комнаты и миски с жижей остался навязчивым фоном. Его взгляд бегал по Гектору, пытаясь найти хоть что-то знакомое, человеческое… и одновременно понимал, что перед ним не просто человек. — Ну… — проговорил он, пытаясь ровно дышать. — Я… я не знаю, где я… Гектор кивнул, глаза чуть сужены, словно отвечая без слов. Он сделал шаг ближе, но так, чтобы не давить, и медленно покрутил миску в руках, взгляд всё ещё держался на Саймоне, как будто изучал его не спеша, на время, и одновременно готов был к любому его движению. — Ладно, — сказал он наконец. — Саймон. Привыкнешь. Или нет. Посмотрим. Саймон всё-таки потянулся к миске. Пальцы дрожали — не от холода, от усталости и внутреннего онемения. Он приподнялся, осторожно сел, чувствуя, как ноет шея и тянет бинт. Жижа внутри миски лениво качнулась. Он поднёс её ближе. Запах ударил сразу — густой, тяжёлый, липкий, будто кто-то сварил остатки жизни и забыл снять с плиты. Саймон закрыл глаза и сделал первый глоток. Жидкость была тёплой. Жирной, с неприятной сладковатой ноткой, которая не имела ничего общего с едой. Во рту что-то хрустнуло, будто стекло — он тут же перестал жевать и проглотил, не разбирая. Желудок болезненно сжался, но протестовать не стал, будто решил: ладно, лишь бы не хуже. Гектор тем временем устроился рядом — Он сел прямо на пол, оперевшись спиной о кровать, вытянул ноги. Его глаза блуждали по комнате, по бутылкам, по потолку, по Саймону — без напряжения, как будто всё происходящее было… обычным. — Знаешь, — начал он вдруг, ни с того ни с сего, — я когда сюда попал, вообще думал, что сдохну в первые пару часов. Саймон чуть не поперхнулся, но сдержался. Сделал ещё один глоток. Теперь в жиже явно ощущался вкус старого бульона… и чего-то металлического. — Очнулся тоже в поле, — продолжал Гектор спокойно. — Без нихрена. Даже обуви. Просто… лежал и смотрел в небо. Оно тут, кстати, иногда двоится, как и солнце с луной. Не пугайся, если увидишь. Он перевёл взгляд на Саймона. Глаза его были странно живыми, почти тёплыми — не хищными, не голодными. Просто внимательными. — А потом я понял, что пить воду — плохая идея, — добавил он как бы между прочим. Саймон остановился, миска зависла у его губ. — …что? Гектор показал на перебинтованную часть лица. Он замолчал на пару секунд, будто вспоминал что-то, а затем продолжил, всё тем же тоном, будто говорил о погоде: — Забавно, как быстро привыкаешь. Сначала орёшь, блюёшь, думаешь, что сошёл с ума. А потом… — он медленно повёл рукой в воздухе, — просто живёшь. Находишь, где поспать. С кем выпить. Кого не трогать. Кого — наоборот. Саймон снова сделал глоток. Теперь жидкость шла тяжело, каждый раз приходилось заставлять себя сглатывать. Глаза щипало — то ли от запаха, то ли от слёз, которые он уже перестал сдерживать. Гектор наклонил голову, наблюдая. Его взгляд стал мягче, почти рассеянным. — Ты, кстати, держишься неплохо, — заметил он. — Многие после первого дня просто… перестают стараться. Саймон ничего не ответил. Он просто сидел, пил эту мутную, отвратительную жижу, чувствуя, как реальность вокруг медленно, неумолимо оседает на нём — тяжёлым, вязким слоем. Гектор продолжал говорить. О чём-то ещё. О людях, которых здесь нет. О местах, которые Саймон пока не видел. Его голос стал фоном, как шум дождя за стеной. А миска тем временем постепенно пустела. Гектор на секунду замолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем перевёл взгляд на Саймона — не резко, не в упор. Просто посмотрел. Долго. — Кстати, — сказал он, почти между делом, — тебе повезло. Саймон поднял на него взгляд поверх миски. Жижа на дне уже остывала, становясь гуще. — В каком смысле?.. — хрипло спросил он. Гектор медленно повёл плечами, словно взвешивая, стоит ли продолжать. Его глаза чуть сузились. — В том, что первым тебя нашёл я, — произнёс он спокойно. — А не кто-то другой. Он сделал паузу. — И в том, что тебя выкинуло сюда, а не в дефектный мир или что-то другое. Саймон напрягся. — Дефектный… мир? Гектор тихо выдохнул через нос, взгляд его скользнул в сторону, к окну, где туман снаружи казался слишком плотным. — Там сущий хаос, если кратко, — сказал он. Мексиканец снова посмотрел на Саймона. Взгляд был серьёзнее, тяжелее, чем раньше. — Там обычно не выживают. Потом покажу, из-за чего. Гектор откинулся спиной к кровати, снова превращаясь в того самого слегка отстранённого человека, будто только что не сказал ничего страшного. — Так что ешь, Саймон, — добавил он спокойно. — Раз уж повезло.