Семья Найтшейд

Сойти с буллхеда оказалось проще, чем остаться на нем. Илия подождала, пока грузовая команда начнет разгрузку, подстраивая свое движение под ритмичный стук ящиков, опускаемых на служебный док. Когда ближайший к двери грузового отсека рабочий отвернулся, чтобы взять тележку, она проскользнула мимо него — босиком, её кожа и одежда изменились, слившись с серым бетоном посадочной площадки — и спряталась за корпусом трансформатора в двадцати футах от дока. Она не дышала тридцать секунд. Никаких криков. Никаких тревог. Только продолжающийся грохот разгрузочной команды и вой работающих на холостом ходу двигателей буллхеда. Она внутри. Первым делом нужно было найти укрытие. Илия провела остаток утра, составляя карту служебных зон за главными зданиями Бикона: технические сараи, вентиляционные шахты и щели между старыми каменными стенами, где десятилетия расширений оставили неудобные, забытые пространства. Она нашла то, что искала, на северной стороне кампуса: узкое подполье под неиспользуемой складской пристройкой, доступное через ржавую вентиляционную решетку, которая поддалась с минимальными усилиями. «Сухо. Вдали от пешеходных маршрутов. Достаточно большое, чтобы вытянуться в полный рост». «Будет домом на ближайшие несколько дней». /-/ День Первый. Илия нашла Блейк к середине утра. Она расположилась на крыше, возвышающейся над одним из главных дворов Бикона, распластавшись на шиферной черепице; её кожа сливалась с их выветренным серым цветом. Внизу студенты переходили от здания к зданию стайками: смеялись, спорили, толкали друг друга с беззаботной энергией подростков, считающих себя неуязвимыми. А затем — вспышка черных волос и бант. Блейк пересекла двор со своей командой — наследница Шни чопорно шла рядом с ней; блондинка с дикой гривой волос широко жестикулировала, рассказывая о чем-то; а девочка поменьше в красном капюшоне практически отскакивала от земли. «Команда RWBY, если разведданные Адама были точны». Илия затаила дыхание. Блейк выглядела... хорошо. Здоровой. Её волосы были длиннее, чем помнила Илия, и она двигалась с той же плавной грацией, но было что-то иное. Что-то в развороте её плеч. Напряжение, которое было её постоянным спутником в дни пребывания в «Клыке», эта готовность сжатой пружины, словно она всегда ждала драки или предательства — оно исчезло. «Одомашнена», — подумала Илия, и слово оставило горький привкус. Вторая группа слилась с первой, выйдя с боковой дорожки. Ещё четверо студентов: высокий, тихий парень в зеленом, девочка с оранжевыми волосами, которая говорила с такой громкостью, что было слышно через весь двор, рыжеволосая, в которой Илия смутно узнала Пирру Никос, и... Он. Он был выше, чем ожидала Илия. Блондин. Широкоплечий, но не пугающий. На груди у него был привязан ребенок в одной из этих мягких переносок, и он улыбался чему-то, что сказала громкая девчонка, рассеянно поглаживая ребенка по спине свободной рукой. Взгляд Илии прикипел к Блейк. Она смотрела, как Блейк притягивается к человеку словно гравитацией — естественно, бессознательно, неизбежно. Он сдвинулся, чтобы освободить для нее место сбоку, не прерывая разговора, его свободная рука легла Блейк на поясницу. И Блейк... Блейк подалась навстречу. Ни вздрагивания. Ни напрягшегося позвоночника. Ни микроколебания, которое Илия видела тысячу раз, когда Адам пытался прикоснуться к ней на людях. Блейк подалась навстречу руке этого человека, как кошка, льнущая к теплой ладони; её уши расслабились, все тело смягчилось. Ногти Илии скрежетнули по черепице крыши. «Это не моя Блейк», — мысль возникла мгновенно. Та Блейк, которую она знала, скорее укусила бы руку, чем приняла бы её без приглашения. Блейк, которую она знала, держала дистанцию, возводила стены, держалась особняком даже от тех, кто был ей дорог. Даже от Илии. Особенно от Илии. А тут этот человек — это ничтожество, этот мальчишка — держит руку на спине Блейк так, словно она принадлежит ему, и Блейк тает под ней, словно забыла, каково это — стоять на собственных ногах. Группа двинулась к столовой. Илия следовала по крышам, беззвучно перепрыгивая между зданиями, держась в тенях, отбрасываемых башнями Бикона. /-/ В столовой были большие окна. Илия нашла наблюдательный пункт на соседнем здании, откуда она могла смотреть сквозь стекло, оставаясь незамеченной. Две команды сидели вместе за длинным столом — восемь студентов и ребенок; было шумно и хаотично. Рыжеволосая разрезала что-то на мелкие кусочки на тарелке. Громкая девчонка смешила ребенка, корча рожицы. Парень в зеленом тихо читал во время еды, время от времени поднимая взгляд со слабой улыбкой. Блейк сидела рядом с человеком. Их плечи соприкасались. В какой-то момент Блейк потянулась и стерла что-то с его щеки большим пальцем — небрежно, интимно, по-хозяйски. Он перехватил её руку и быстро поцеловал костяшки пальцев, прежде чем вернуться к еде. Уши Блейк дернулись, и Илия могла бы поклясться, даже с такого расстояния, что увидела улыбку. «Диванная кошка», — подумала Илия; её кожа пошла сердитыми красными пятнами под камуфляжем. «Из львицы в диванную кошку. Мурлычет за объедки ласки от человека, который не заслуживает дышать тем же воздухом». Ребенок — теперь уже пристегнутый к детскому стульчику — стукнул ложкой по подносу и взвизгнул. Человек наклонился и сказал что-то, от чего малышка захихикала, её маленькие кошачьи ушки задергались. Блейк наблюдала за ними с выражением, которое Илия не могла назвать и не хотела. Илия отвернулась. /-/ День Второй. Она изучила их распорядок. Утро: Блейк и человек выходили из своей квартиры вместе с ребенком. Они шли в столовую со своими командами. Иногда ребенка нес человек. Иногда Блейк. Иногда громкая девчонка выхватывала малышку и мчалась вперед, пока рыжеволосая гналась за ней. Это было хаотично, тепло и до боли по-домашнему. Занятия разделяли их. Блейк уходила со своей командой; человек — со своей. Ребенок отправлялся... Илия не была уверена куда. Сменяющимся друг друга нянькам, похоже. Разные студенты, разные преподаватели. Ребенок никогда не оставался без присмотра, никогда не был один. После полудня: Боевые тренировки. Илия наблюдала с технического мостика над одной из тренировочных арен. Блейк сражалась так, как помнила Илия — сплошная скорость и тени, Гэмбол Шрауд размытым пятном мелькал в её руках — и какая-то часть груди Илии защемила от узнавания. Вот она, та Блейк, которую она знала. Боец. Воин. Затем матч заканчивался, и Блейк подходила к человеку, который протягивал ей бутылку с водой и говорил что-то, от чего она фыркала и толкала его в плечо. Он смеялся — открытым, легким звуком — и губы Блейк дергались в той неохотной манере, как они делали всегда, когда она пыталась не улыбаться и терпела полное фиаско. Илия потратила годы, пытаясь заслужить эту почти-улыбку. Этот человек получал её просто за то, что подал бутылку воды. /-/ Вечер, День Второй. За квартирой было сложнее наблюдать. Помещение на первом этаже в жилом крыле, шторы часто задернуты. Но Илия нашла ракурс с садовой террасы этажом выше, который давал ей частичный обзор через щель, где шторы не совсем сходились. Она говорила себе, что собирает разведданные. Внутри человек сидел на диване с ребенком на коленях, читая книжку с картинками. Блейк свернулась калачиком рядом с ними — свернулась, поджав под себя ноги, прислонившись к его плечу — и делала что-то в своем свитке. Время от времени она поглядывала на книгу и что-то добавляла, а человек кивал или смеялся. Ребенок потянулся к банту Блейк. Блейк перехватила крошечную ручку, поцеловала пальчики и убрала их обратно. Малышка захныкала. Уши Блейк прижались в той преувеличенной манере, в какой она всегда делала, притворяясь строгой, и ребенок захихикал. «Она счастлива», — мысль пришла прежде, чем Илия смогла её остановить, и она немедленно её раздавила. «Она не счастлива. Её выдрессировали. Стокгольмский синдром. Травматическая привязанность. Она разыгрывает удовлетворение, потому что это то, чего он от нее ждет. Это то, что обеспечивает ей безопасность». Но ребенок снова засмеялся — звонким, икающим звуком, который донесся даже сквозь стекло — и что-то треснуло в груди Илии. Ребенок был милым. Неоспоримо, до разочарования милым. Эти круглые щечки, темные волосы, маленькие кошачьи ушки, которые дергались, когда она радовалась. Она выглядела как миниатюрная Блейк, и это сходство сжало горло Илии по причинам, которые она не хотела анализировать. «Синтия». Она подслушала имя от громкой девчонки ранее днем, когда та проревела через двор: «Синтия хочет к тете Норе, я это ЧУВСТВУЮ!» Илия наблюдала, как человек переложил ребенка себе на плечо, похлопывая её по спине, пока Блейк переворачивала страницу. Семейная сцена. Уютная. Нормальная. Все то, чего у Илии никогда не было и чего ей никогда не предлагали. «Я бы не была против», — подумала она, и честность этой мысли поразила её. «Воспитывать её. Если бы все было иначе. Если бы это были я и Блейк — и Адам, как семья. Я бы не была против». Образ собрался сам собой без разрешения: Блейк рядом с ней, а не он. Синтия на руках у Илии, эти маленькие ушки дергаются, пока Илия читает ей. Адам где-то поблизости — дядя, защитник, такой, каким он был до того, как ярость поглотила все остальное. Семья фавнов, целая и правильная. «Это всё ещё может случиться. Как только мы заберем Блейк от этого человека. Как только она снова начнет мыслить ясно». В конце концов Блейк встала и понесла ребенка в заднюю комнату — в детскую, догадалась Илия. Человек начал убираться в гостиной. Свет потускнел. Рутина. Время спать. Илии следовало уйти тогда. Она собрала достаточно для одной ночи. Но она не ушла. Какая-то часть её — та часть, которая всё ещё болела, которая всё ещё желала, которая всё ещё хранила мысленный каталог каждого раза, когда Блейк касалась её плеча или смеялась над её шутками — нуждалась в том, чтобы увидеть больше. Нуждалась в понимании полного масштаба того, что этот человек отнял у нее. Она сменила позицию. Ниже. Ближе к зданию, вжавшись в каменную стену, кожа слилась с кладкой. Другое окно — спальня, поняла она; шторы задернуты, но тонкие. Комната за ними была залита тусклым, теплым светом. А потом она услышала их. Сначала тихий ропот — голос человека, слишком тихий, чтобы разобрать слова, затем ответный смех Блейк, мягче, чем Илия когда-либо слышала. Интимный. Тот вид тишины, который существует только между двумя людьми, забывшими об остальном мире. Затем ритмичный скрип. Дерево о камень. Сначала медленный, затем ровный. Стук. Стук. Стук. Каркас кровати бился о стену. Пальцы Илии впились в каменную кладку. — Жон... — голос Блейк, едва приглушенный тонкими шторами. Запыхавшийся. Распахнутый настежь. Не приказ, не предупреждение — мольба. — Жон, не останавливайся... Имя. У человека было имя. «Жон». — Блейк... — теперь его голос, более хриплый, благоговейный, словно её имя было чем-то священным в его устах. — Боги, Блейк... Каркас кровати ускорил ритм. Стук. Стук. Стук. Быстрее. Блейк ахнула — резкий, прерывистый звук, который растворился в стоне, отдавшимся у Илии в зубах. Затем снова голос Блейк, теперь выше, лишенный всякой защиты, которую Илия когда-либо видела у нее: — Жон... да... Жон... Она произносила его имя как молитву. Словно пакт о капитуляции. Как будто это было единственное слово, оставшееся в её словаре. Все тело Илии оцепенело. Её кожа вспыхнула — синим цветом потери, красным цветом ярости, белым цветом тошноты; цвета сменялись так быстро, что камуфляж полностью рассыпался. На три ужасные секунды она стала видимой на стене — калейдоскоп мучений, прижатый к каменной кладке Бикона. Она поспешно отползла прочь. Не осторожно. Не тихо. Она спрыгнула с террасы и ударилась о землю сильнее, чем следовало, перекатилась в тень живой изгороди и легла там: грудь тяжело вздымалась, кожа все ещё мерцала. «Остановись. Остановись. Контролируй себя. Контролируй...» Но звуки преследовали её. Даже из живой изгороди, даже с зажатыми ушами она все еще слышала это — приглушенную перкуссию каркаса кровати и голос Блейк: набирающий высоту, взывающий к Жону, словно он был воздухом, а она тонула. «Блейк». Рассыпающаяся на части ради человека. Умоляющая человека. Отдающая человеку то, что Илии никогда... что Илии никогда даже не позволялось вообразить... Её желудок скрутило. Она уткнулась лицом в траву и сглотнула желчь. «Жон». Даже имя было ничем не примечательным. Обычным. Человеческим. А Блейк там выкрикивала его так, словно оно значило все. «Инкубатор», — слово Адама вернулось как клеймо. И теперь Илия поняла его костями, в пустом пространстве за ребрами, откуда только что вырвали что-то жизненно важное. Это были не просто отношения. Она слышала это — доказательство, ритмичное и неоспоримое, сквозь стену. Блейк используют. Блейк покрывают. И что хуже всего, от чего Илии хотелось разодрать себе уши — Блейк звучала так, словно сама этого хотела. Это не было любовью. Не могло быть. Та Блейк, которую она знала — свирепая, гордая, неприступная Блейк — не умоляла. Не стонала имя человека. Не позволяла кому-то прижать себя к матрасу и... «Только если сначала её не сломали». «Только если какой бы огонь в ней ни был раньше, он был подавлен так тщательно, что она приняла пепел за тепло». Илия лежала в траве, пока её кожа не успокоилась. Серая. Бетонная. Цвета чего-то мертвого. Когда она наконец пошевелилась, ползя обратно к своему подполью на нетвердых ногах, образ выжегся на обратной стороне её век: силуэт Блейк сквозь тонкие шторы, выгибающийся навстречу человеку, который не имел права её трогать. Блейк — её Блейк — низведенная до тела в чужой постели. «Я вытащу тебя», — поклялась Илия в темноте; челюсть свело от того, как сильно она её стиснула. «Чего бы это ни стоило. Что бы он ни сделал, чтобы сделать тебя такой — я исправлю всё. Я верну тебя». В ту ночь она не сомкнула глаз. /-/ День Третий. Она нашла путь. Он начинался у основания скал — узкая, извилистая тропа, вырубленная в скальной породе, которая вела от нижней точки доступа вверх к территории кампуса. Старая каменная кладка, выветренная, но целая. Вероятно, осталась от первоначальной постройки академии, поддерживалась, но использовалась редко. Илия спускалась по ней в предрассветной темноте; её кожа сливалась со скалой по мере движения. Местами тропа была крутой, на нескольких участках эрозия сузила дорожку до ширины, едва превышающей ширину плеч. Не идеально для группы, движущейся быстро, но проходимо для того, кто знал маршрут. Внизу перед ней раскинулся пролив — город Вейл поблескивал через воду в ранней утренней дымке. Она изучила подходы, линии обзора, места, где тропа была видна сверху, и где скала обеспечивала укрытие. «Здесь может разместиться эвакуационная команда», — подумала она. «Затем… «Нет. Адам прав. Мы не сможем эвакуироваться отсюда. Не против того, что находится там, наверху». Но информация стоила того, чтобы её получить. Каждая деталь стоила того, чтобы её получить. Она поднялась обратно, когда солнце показалось из-за горизонта, проскользнув в свое подполье как раз в тот момент, когда первые студенты начали появляться для своих утренних дел. В тот вечер она поймала попутку обратно в Вейл на обратном грузовом рейсе — тем же методом, в тот же промежуток невнимательности экипажа. К полуночи она уже вернулась в номер мотеля, делая наброски карты и готовясь к докладу. Каждый раз, закрывая глаза, она слышала голос Блейк сквозь тонкие шторы — запыхавшийся, сломленный, выкрикивающий «Жон», словно это было единственное слово, которое она знала. У нее было то, что нужно Адаму. И у нее было имя человека, который украл Блейк Белладонну. «Жон». Она позаботится о том, чтобы он за это ответил.