Семья Найтшейд

— Мама, — ручка Синтии похлопала Блейк по щеке. Маленькие, неуверенные пальчики прижались к коже, которая стремительно теряла тепло. — Мама, — снова. Сильнее. Так, как она делала, пытаясь разбудить её после дневного сна. — Мама. Мама. Мама. Блейк не отвечала. Руки Жона покоились на ране на бедре. Обе руки, намертво вдавливая ткань, как учили на курсах первой медицинской помощи в бою. «Надави. Держи. Не отпускай». Кровь все равно сочилась сквозь пальцы. Пуля прошла навылет. Вошла спереди, в верхнюю часть бедра, и вышла сзади. Рана на пояснице была такой же: входное и выходное отверстие, нечего заткнуть, не к чему прижать. Он мог зажать одну рану, и тогда начинала кровоточить другая. Зажмешь вторую — снова открывалась первая. Ему нужны были четыре руки. У него было только две. — Будь со мной, — сказал он. Его голос звучал чуждо, незнакомо. — Блейк. Останься со мной. Её дыхание было прерывистым и поверхностным. Кожа из бледной стала серой, краски покидали её так же, как они покидают мир, когда на небе сгущаются грозовые тучи. Синтия дернула Блейк за кошачье ушко. Потянула. За такую шалость она обычно получала мягкий выговор, а её ручку осторожно убирали. Ничего. — Мама! Звук срывающегося голоса дочери сделал с Жоном то, чего не смогли сделать ни кровь, ни раны, ни серая кожа. Что-то с треском раскололось в его груди. «Пожалуйста, боги, пожалуйста, только не сейчас». Что-то более глубокое. Что-то, что всю его жизнь сидело за запертой дверью и ждало своего часа. Его руки сжимали бедро Блейк. Он надавил ещё сильнее. Заставил себя поверить, что кровотечение остановится. Заставил её тело не распадаться на части. Собрал всю свою волю, вложил ее в ладони и — надавил. Белый свет. Он не появился постепенно. Он просто возник... полился из его рук, как вода, впитываясь в кожу Блейк, расходясь в стороны сияющими нитями, повторяющими узор её вен. Теплый. Достаточно яркий, чтобы отбросить тени на пол мезонина. Жон не понимал этого. И не пытался. Он чувствовал, как утекает его Аура — не как медленная потеря в долгом бою, а как контролируемый поток, словно из наклоненной бутылки. И там, где свет касался тела Блейк, её собственная Аура откликалась. Замерцала. Вспыхнула. Начала восстанавливаться. Сначала закрылась рана на бедре. Не мгновенно: свет стягивал ткани подобно хирургическим швам, соединяя края, запечатывая то, что было разорвано. Поток крови замедлился, истончился, остановился. Он перенес руки на её поясницу. Свет последовал за ними. Тот же процесс. В этот раз медленнее — он чувствовал, что это обходится ему дороже, его собственные резервы падали с каждой секундой. По краям зрения начала собираться серая пелена. Руки дрожали. Рана закрылась. Жон отнял руки и прижал два пальца к шее Блейк. Пульс был. Слабый, слишком частый, но он был. И достаточно ровный. Он откинулся на пятки. Белый свет угас. Без него в мезонине стало темнее. — Жон? — голос Блейк был едва громче шепота. Её глаза приоткрылись — расфокусированные, непонимающие. — Что... случилось? — Не двигайся, — одной рукой он прижал Синтию к своей груди, а другую подвел под плечи Блейк. — Я держу тебя. Сможешь за меня ухватиться? — Я могу идти... — Нет, — он поднял её. Она оказалась легче, чем он ожидал, или же это адреналин творил чудеса с физикой. Синтия вцепилась ему в шею с одной стороны. Рука Блейк обвилась вокруг его плеч с другой, её голова безвольно легла ему на ключицу. Она больше не спорила. У нее не было на это сил. Позади них сталь с лязгом билась о сталь. Гаусс и Адам разнесли мезонин в щепки. Столы превратились в растопку. Разбитые экраны мониторов усеивали пол. На несущей колонне зияла шестидюймовая зарубка в том месте, где Лунный Разрез прошел мимо цели. Два брата бились посреди руин, ни один не уступал ни пяди, оба истекали кровью от порезов, которых уже просто не замечали. — Арк! — Гаусс поймал Уилт на крестовину Красного Реквиема и отшвырнул Адама на два шага назад. — Как она?! — Стабильна, вроде бы! — крикнул Жон от дверей. — Тогда, ради всего святого! Уводи отсюда свою семью, Арк. Я с ним разберусь! Адам бросился в атаку. Гаусс парировал, ответил выпадом, вынуждая брата отвести клинок в сторону. Они разорвали дистанцию. Начали кружить. — УХОДИ!! — снова крикнул Гаусс, на этот раз во все горло. Не отрывая взгляда от Адама. И Жон ушел. Дверь на лестничную клетку закрылась за ним. Звуки боя стихали по мере того, как он спускался: Блейк опиралась на его плечо, Синтия прижималась к груди, шаг за шагом. В мезонине братья продолжали кружить. Плащ Гаусса исчез, сорванный в ближнем бою пару разменов назад. Из рассечения над левым глазом текла кровь, капая с челюсти. Он дышал тяжело, но ровно. Адам выглядел в чем-то хуже, в чем-то лучше. Порезов было больше, но двигался он так, словно вообще их не чувствовал. — Почему? — спросил Гаусс. Адам склонил голову набок. Маска треснула с одной стороны, осколок возле челюсти откололся, обнажив шрамированную кожу. — Что «почему»? — Все это, — Гаусс обвел острием Красного Реквиема склад: карты на стенах, пустой стол, на котором еще десять минут назад сидел украденный ребенок. — Ради чего все это? Какой в этом смысл? Хватка Адама на рукояти Уилта сместилась. — Ей место среди своих. — Ребенку? — Блейк. Имя тяжело повисло в воздухе между ними. — Она была моей, — сказал Адам. — До этого человека. До Бикона. До того, как забыла, кто она такая. — Она бросила тебя. — Она запуталась. Поддалась манипуляциям. Такое бывает, — голос Адама был спокойным. Почти светским — таким он становился в моменты его наибольшей опасности. — Я бы вернул её. Напомнил бы. Но теперь... этот человек, ребенок, эта жалкая пародия на жизнь, в которую она играет — она уже мертва. Та Блейк, которую я знал, мертва. — Поэтому ты попытался убить её. — Убить её было бы милосердием, — Адам опустился в боевую стойку. — По отношению к тому, во что она предпочла превратиться. Гаусс смотрел на брата через разгромленный офис. Аварийные лампы выхватывали край разбитой маски Адама, кровь на его клинке и жесткую, непоколебимую уверенность в каждой линии его тела. — Забавно, — произнес Гаусс. — Я бы сказал то же самое о тебе. Выражение лица Адама не изменилось. Но что-то в его глазах дрогнуло — что-то древнее и давно похороненное всплыло на поверхность на долю секунды, прежде чем ярость поглотила это без остатка. Он бросился вперед. Жон спустился на первый этаж и повернул на восток. Дверь на погрузочную платформу — та самая, которую Гаусс выбил плечом, — все еще была открыта. Снаружи пробивался серый предрассветный свет. Звуки боя у главного входа стали тише. Меньше выстрелов. Больше криков. Таких криков, которые означали, что одна сторона побеждает, а вторая начинает это осознавать. Он шагнул через порог на бетонную платформу. — Жон! «Руби». Она выбежала из-за угла здания бегом, сложив Кресент Роуз на спине; её серебряные глаза были широко распахнуты. Янг бежала в двух шагах позади, вскинув рукавицы. Руби резко затормозила, увидев Блейк. — Она жива, — сказал Жон до того, как Руби успела спросить. — Ей нужен медик. Нам нужно уходить. Янг не задавала вопросов. Она шагнула вперед и забрала Блейк с плеча Жона, подхватив её на руки с такой нежностью, с какой обычно ничего не делала. Блейк издала тихий стон, но так и не пришла в себя полностью. — Я вызову транспорт, — сказала Руби. — Её нужно доставить к машинам. Они выдвинулись. Руби в авангарде, Янг несет Блейк, а Жон с Синтией на руках идет рядом. Через узкий проход между складом и соседним зданием, мимо сетки-рабицы, на северную парковку, где их ждали. Они были на полпути к машинам, когда окно третьего этажа взорвалось. Стекло и стальные рамы вылетели наружу фонтаном осколков. Две фигуры вырвались в пролом, сцепившись в смертельном объятии — клинки скрещены, тела извиваются в воздухе. Они рухнули на крышу припаркованного грузового фургона со звуком, похожим на удар грома. Крыша прогнулась внутрь. Подвеска фургона просела до предела, и шины со стороны удара лопнули.  Братья скатились с искореженного металла в разные стороны и вскочили, продолжая бой. Они скатились с дальней стороны фургона — прочь от Жона и остальных, приземлившись в зазор между машиной и стеной склада. Металл лязгнул о бетон. Кто-то глухо крякнул. Затем снова раздался звон клинков. — Янг, — голос Жона был спокойным, настолько пугающе спокойным, что это никак не вязалось с происходящим. — Забери Блейк. Она уже была у Янг на руках. Жон передал Синтию Руби. Дочь потянулась к нему, вцепившись крошечными пальчиками в его воротник, не желая отпускать. — Папа... — Я скоро вернусь, — он мягко отцепил её ручки. — Побудь с тетей Руби. Руби взяла Синтию и крепко прижала к себе. Её серебряные глаза встретились с глазами Жона. Она не стала спорить. Не стала спрашивать. Вайсс шагнула вперед. — Жон! — Отведи их к машине. Он поднял Кроцеа Морс с того места, где оставил его, прислонив к погрузочной платформе. Щит на руке. Меч в руке. Он направился к фургону. Жон обогнул фургон и замер. Братья сражались в двадцати футах от него, в узком пространстве между стеной склада и сетчатым забором. Места для широких замахов катастрофически не хватало. Они подстроились: короткие рубящие удары, плотная защита — та самая работа на сверхкороткой дистанции, которая превращала бой на мечах в нечто похожее на увеличенную версию поножовщины. Гаусс был ранен. Его левая рука двигалась неправильно, а кровь из рассечения над глазом наполовину залепила ему обзор. Он компенсировал это работой ног, держась к противнику правой стороной и используя длину Красного Реквиема для контроля дистанции. Адам тоже был ранен. Маска разлетелась на куски. Половина его лица была открыта: шрамы, клеймо и бледно-голубой глаз, неотрывно следящий за Гауссом. Он дрался так, как дрался всегда, когда терял терпение. Быстрее. Жестче. Менее осторожно. Жон поднял щит и двинулся вперед. С южного конца парковки послышался топот бегущих ног. Пирра выскочила из-за ограды с обнаженным Мило; Нора и Рен следовали за ней. Они услышали звон выбитого окна. Они стягивались к месту боя. Никто из них не был достаточно близко. — Пути назад уже нет! — взревел Адам. Он рванулся вперед: ложный выпад влево, в сторону раненого плеча Гаусса, а затем жесткая перенаправленная атака вправо. Гаусс прочитал обманный маневр. Но не успел среагировать на второй удар. Уилт вошел ему прямо в живот. Клинок прошел насквозь. Вошел спереди, вышел со спины. Рот Гаусса открылся, но из него не вырвалось ни звука. Его пальцы разжались на рукояти Красного Реквиема. Двуручный меч рухнул на асфальт с глухим, тяжелым лязгом. Адам подался вперед. Провернул клинок в ране. — Я предупреждал тебя, брат, — его голос был тихим. Почти грустным. — Между нами не может быть мира. Больше нет. Колени Гаусса начали подгибаться. Его правая рука, державшая Адама за запястье, безвольно упала. И скользнула к собственному сапогу. Охотничий нож был крошечным. Четыре дюйма стали, потертая рукоять — простой нож для выживания. Адам даже не заметил его. С чего бы ему — он только что пронзил брата мечом. — Ты прав, — прошептал Гаусс. Кровь на губах. Кровь на зубах. — Никакого мира. Не для нас. Он схватил Адама левой рукой за воротник и резко дернул на себя. От этого движения Уилт ещё глубже вошел в его собственное тело. Глаза Адама расширились — осознание пришло на полсекунды позже, чем нужно. Кинжал вошел Адаму под челюсть и рванул вверх. Адам пошатнулся и отступил. Уилт выскользнул из живота Гаусса, оставляя за собой красный след. Оба брата рухнули на колени на асфальт, лицом друг к другу. Достаточно близко, чтобы коснуться. Адам судорожно схватился за горло. Кровь хлестала сквозь пальцы в такт сердцебиению. Он попытался что-то сказать. Из его рта вырвались лишь булькающие звуки. Остатки разбитой маски отвалились. Лицо под ней было тем самым лицом, рядом с которым Гаусс рос. Покрытым шрамами. Искаженным годами ненависти и миром, который эту ненависть питал. Но все же, где-то под всем этим, знакомым. — Прости меня, — сказал Гаусс. Он покачивался. — Я не смог тебя спасти. Ноги Адама подкосились. Он завалился набок, ударился об асфальт и дважды дернулся в конвульсиях. Его глаза остались открытыми, уставившись в небо, которое только начинало светлеть на восточном горизонте. Больше он не шевелился. Жон сорвался на бег ещё до того, как Адам коснулся земли. Он рухнул рядом с Гауссом, проскользив коленями по асфальту. Охотник всё ещё держался вертикально — с трудом. Обеими руками он зажимал рану на животе, оставленную Уилтом. Кровь темным, непрерывным потоком лилась сквозь его пальцы. — Гаусс. Эй. Посмотри на меня. Зеленые глаза нашли его лицо. Расфокусированные. Затухающие. Жон накрыл его руки своими. Надавил. Кровь была горячей, она хлестала слишком быстро и пропитывала его пальцы точно так же, как кровь Блейк совсем недавно, и он не мог об этом думать, не мог сравнивать, не мог позволить себе впасть в ступор. Пирра подбежала первой. Она опустилась на колени рядом с Жоном, срывая с себя пояс, чтобы использовать его как жгут. — Жон, что... — Не трогай его. — Жон? — Я сказал, не трогай. Я могу это сделать. Я сделал это с Блейк. Подоспели Нора и Рен. Молот Норы всё ещё был у нее в руках. Она перевела взгляд с тела Адама на Гаусса, затем на руки Жона, прижатые к ране. — Что ты делаешь? — спросила Нора. Жон не ответил. Он закрыл глаза и потянулся к тому, что открыл в себе в том офисе — к сущности за запертой дверью, к резервуару, о существовании которого даже не подозревал. Двадцать минут назад сила лилась из него рекой. Теперь же это было похоже на попытку выжать воду из сухого камня. Ничего не происходило. Его Аура была почти на нуле. Он потратил большую её часть на Блейк. Остались только пары — жалкие крохи на дне резервуара, который он осушил, даже не зная, насколько тот был глубок. — Давай же, — пробормотал он. — Давай. Он надавил сильнее. Не физически — он давил тем, что было под его руками. Той своей частью, которая разорвалась, когда Синтия кричала, а Блейк умирала. Он снова нашел ее. Теперь она была меньше. Тусклее. Но она была там. В его ладонях слабо замерцал белый свет. Тусклый. Неуверенный. Это был не тот слепящий поток, что закрыл раны Блейк — скорее свеча, гаснущая на сквозняке. — Жон, твоя Аура... — рука Пирры легла ему на плечо. В её голосе сквозила неприкрытая тревога. Она чувствовала приделы его Ауры. И какая бы цифра там ни была, она была критической. — Я знаю. Он продолжал давить. Свет стабилизировался. Едва-едва. Он чувствовал, как сила проникает в Гаусса так же, как проникала в Блейк — находя разорванные ткани, стягивая их друг к другу. Но медленнее. Намного медленнее. У него дрожали руки. Зрение застилала серая пелена. Поток крови из раны на животе истончился. Замедлился. Не остановился полностью, но изменился — кровотечение превратилось в слабое сочение. Рен опустился на колени с другой стороны от Гаусса. Он прижал два пальца к шее Охотника. — Пульс есть, — сказал Рен. — Слабый. Но есть. Руки Жона бессильно упали. Белый свет погас. Он завалился набок, но Пирра поймала его, обхватив рукой за грудь и не дав упасть. — Это все, что у меня было, — произнес он. Его голос звучал так, словно доносился с другого конца длинного коридора. — Это всё. — Этого хватит, — ответил Рен. — Он стабилизирован. Ему нужен хирург, но он жив. Нора уже рвала юбку на бинты, чтобы закрыть рану. Её руки были по локоть в крови. Она работала быстро и даже не морщилась. — Жон, — голос Пирры звучал у самого уха. Спокойный. Самый надежный ориентир на этой парковке. — Тебе нужно остановиться. Твоя Аура почти закончилась. — Я знаю. Гудвич появилась через сорок секунд. Она вышла из-за южного угла склада; Оникс шагал рядом, оба двигались быстрым шагом. С основными силами внутри было покончено — убиты или связаны, здание зачищено. Они пришли проверить, что за шум был на парковке. Оникс увидел Адама первым. И остановился. Секунду он стоял неподвижно, глядя сверху вниз на безжизненное тело. Затем он увидел Гаусса. Кровь. Импровизированные бинты. Жона, обессиленно привалившегося к Пирре. Оникс опустился на колени рядом с Гауссом. Осмотрел рану, проверил пульс, оценил перевязку, сделанную Норой. Его лицо не выражало абсолютно ничего. — Ему нужно в медицинское крыло Бикона, — отчеканил Оникс. — Немедленно. Гудвич уже держала свиток в руке. — Транспорт в пути, — она посмотрела на студентов: окровавленных, истощенных, сидящих на земле вокруг человека, которого они только что встретили. В свете полной луны её выражение лица было трудно прочитать. — Вы должны были удерживать периметр, — сказала она. Никто не ответил. Гудвич смотрела на эту сцену ещё одно долгое мгновение. Затем она отстегнула свой плащ, сложила его и аккуратно подложила под голову Гаусса. — Кто-нибудь, принесите носилки, — приказала она.