Семья Найтшейд

Гаусс просыпался медленно. Потолок был незнакомым. Белая плитка, встроенные светильники, приглушенные до мягкого утреннего режима, легкий химический запах, пробивающийся сквозь аромат моющего средства, которое использовали для больничного белья. Он долго моргал, глядя наверх, систематизируя информацию. Медицинское крыло Бикона. Он был здесь однажды, во время визита под надзором. Но никогда — в качестве пациента. Он попытался сесть и тут же пожалел об этом. Что-то в его животе запротестовало — тугое, глубокое натяжение, которое нельзя было назвать болью в полной мере, скорее — предупреждением. Он осторожно опустился обратно. — Не стоит, — голос прозвучал слева от него. Тихий, немного хриплый со сна. Гаусс повернул голову. Блейк лежала на соседней койке. Откинувшись на подушки, одна рука в перевязи, ко второй подключена капельница. Она была бледнее, чем он помнил, а у глаз залегли те глубокие тени, которые появляются после серьезной потери крови. Но она была в сознании. И смотрела на него. — У тебя много швов, — сказала она. — Если ты их порвешь, им придется снова тебя вскрывать. Доктор выразился предельно ясно. — Сколько? — Тебя привезли около четырех часов назад. Сейчас чуть больше семи утра. Гаусс прикинул в уме, сопоставив с тем, что помнил о парковке. Из его жизни выпала целая ночь. Он позволил своей голове снова утонуть в подушке. — Ты тоже? — Наблюдение, — она слегка пошевелилась и поморщилась. — Они не доверяют Проявлению Жона дальше первичного заживления. А тебя оперировали довольно долго. — М-м. В палате повисла тишина. Где-то в коридоре пискнул монитор. Кто-то провез мимо двери тележку. — В начале прошлого года, да? Блейк повернула голову. — Что? — Ребенок, — голос Гаусса всё ещё был хриплым со сна. Он не сводил глаз с потолка. — Синтия. Верно? Она выглядит... не знаю, на год? Так что, в начале прошлого года. — Примерно так. — Подростковая беременность — это тяжело. Особенно в академии. Наверное, вам пришлось несладко. Пауза затянулась настолько, что он повернулся, чтобы посмотреть на нее. Лицо Блейк залилось густым, неровным румянцем, который дошел до самых кончиков её ушей, плотно прижатых к волосам. Она очень пристально смотрела на стойку капельницы. Её кардиомонитор на несколько мгновений показал скачок пульса. — Она не наша, — сказала Блейк. Гаусс моргнул. — Я имею в виду... она наша. Но не по крови, — Блейк откашлялась. — Мы были на полевой миссии в конце прошлой весны. Нашли её в корзине на окраине поселения. Там была только записка. Мы забрали её с собой, одно потянуло за собой другое, и... теперь она наша. Гаусс смотрел на нее секунду. Затем он выдохнул звук, который мог бы стать смешком, если бы это не отдалось болью в животе. — Извини, — сказал он. — Не стоило делать поспешных выводов. — Все нормально. — Вообще-то, я не впервые слышу такую историю. Блейк посмотрела на него. — Это случается все чаще, — сказал Гаусс. — Брошенные дети. Целые поселения вымирают, и кто-то забирает оттуда последнего выжившего. Я подобрал одного по пути сюда. Девочка, фавн-овца. Около семи месяцев. Кто-то оставил её на крыльце хижины, которую я снимал, приколов записку к одеялу. — И что ты сделал? — Отдал её в ближайший аванпост Дома Тернистой Розы. Таков закон. Догмат о Найденышах. — И что с ними происходит потом? — Они получают капсулу, — он сказал это так, словно это было чем-то очевидным, но затем осекся. — Прости. Охотники управляют такими яслями в крупных поселениях. Капсула — это группа детей, которых приняли в одно и то же время, ну, или почти. Они растут вместе. Общие кроватки, общее обучение, все общее. Предполагается, что из этого вы должны выйти единым целым, отрядом. — Это работает? — Иногда, — он задумался. — На мне сработало. Меня закинули в такую группу в девять лет. Моих родителей больше не было, моей деревни не было, я ни с кем не разговаривал. Меня посадили к горстке детей постарше и дали около недели на то, чтобы я снова начал есть. — Девять лет — это старше большинства? — Да. В основном поступают младенцы. Дети постарше обычно убегают глубже в лес и погибают... Адаму было одиннадцать, когда его привели. Было странно получить мальчишку с Мантла. Блейк замерла на соседней койке. — Не знала об этом, — тихо сказала она. — Он не из тех, кто стал бы о таком болтать, — гаусс снова уставился в потолок. — Не думаю, что он когда-нибудь простил им то, что они искали его так долго. Пискнул монитор. В коридоре кто-то рассмеялся над словами медсестры. — Мне жаль, — сказала Блейк. — Из-за... всего этого. Что именно мне пришлось стать той самой. — Это не твоя вина. — И все же. На это он ничего не ответил. Дверь распахнулась. Это не было вежливым вторжением. Это было плечо Норы, нога Руби и Янг, которая начала говорить ещё до того, как полностью переступила порог, а Вайсс, отставшая на полшага, вещала что-то о часах посещения таким тоном, который ясно давал понять: она уже сдалась. Первым вошел Жон. С Синтией на руках. Рен нес пакет, в котором, судя по всему, была выпечка. — Блейк... — Жон оказался у её кровати в три широких шага, его свободная рука уже тянулась к её щеке, плечу, краю перевязи — словно ему нужно было лично убедиться, что каждая ее часть на месте. — Как ты себя чувствуешь? Ты спала? Тебе дали правильную дозу? Они... — Жон. — ...они проверили линию шва? Потому что я не был уверен, что закрыл... — Жон. Я в порядке. Он остановился. Выдохнул. На мгновение прижался лбом к её лбу. Синтия, оказавшись зажатой между ними, издала возмущенный звук и оттолкнула Жона за грудь одной ручкой. — Папа. Вниз. — Секундочку, солнышко. — Вниз. Он перехватил её поудобнее. Синтия выглянула из-за его руки, моргая от утреннего света, и её взгляд остановился на другой кровати. На Гауссе. Она уставилась на него. Гаусс, в свою очередь, посмотрел в ответ и лениво улыбнулся. — Эй, мелочь, — он попытался звучать непринужденно. — Меня зовут Гаусс. Синтия продолжала смотреть. Её маленькие бровки нахмурились. — Газ, — выдала она. Гаусс обдумал новое имя. — Сойдет. Жон издал короткий выдох, который едва не стал смешком. Он поднял Синтию повыше и встретился взглядом с Гауссом — впервые с момента, как вошел в палату. — Да, — сказал Жон. — Это дядя Газ. Синтия, довольная подтверждением, ткнула пальчиком. — Газ. — Да, малышка. Жон помедлил. Затем произнес тише: — Спасибо. За... за все. Гаусс наклонил голову — едва заметное движение подбородком, которое там, откуда он родом, сошло бы за признательность. — Спасибо, что не дал мне истечь кровью на парковке. Губы Жона дрогнули в полуулыбке. — Справедливый обмен. Синтия потянулась через пространство между кроватями, растопырив пальчики в сторону Гаусса, словно проверяя, настоящий ли он. — Газ. — Ага, мелкая. Газ. /-/ Позже той же ночью. Жон не мог уснуть. Он пытался. Выключил свет в одиннадцать, лег на спину, закрыл глаза, проделал дыхательное упражнение, которому его научил Рен. «Вдох через нос, задержка на четыре счета, выдох через рот». Это работало примерно девяносто секунд. А затем его мозг снова находил зацикленную пластинку, и дыхание переставало иметь значение. Блейк на полу склада. Кровь. Сколько её было, как быстро она расползалась, как в аварийном освещении она сначала даже не казалась кровью — просто темной, почти черной лужей, скапливающейся под ней, словно обретающая вес тень. Он перевернулся на бок. Натянул одеяло. Закрыл глаза. «Что, если бы это не сработало». Эта мысль приходила каждые двадцать минут с тех пор, как он покинул медблок. Как трещина в стене, которую невозможно перестать замечать. Его проявление сработало. Блейк жива. Она стабильна, в сознании, разговаривала с ним шесть часов назад, лежа на больничной койке с капельницей в руке под равномерный писк мониторов. Она сжала его руку. Она сказала ему пойти и немного поспать. Он обещал, что так и сделает. Он пытается. Первый кошмар настиг его в половине первого ночи. Он не отличался креативностью. Подсознание не стало заморачиваться символизмом или метафорами. Оно просто воспроизвело сцену на складе в точности так, как это было: бетон, аварийное освещение, запах пыли, ржавчины и какой-то химии, которую он не мог назвать. Блейк на полу. Рана на боку, где клинок Адама вскрыл её — темная, влажная, неестественная. Он падает на колени рядом с ней. Прижимает руки к ране. Чувствует, как её кровь — теплая, слишком теплая — сочится сквозь пальцы. — Давай же. Давай, Блейк, останься со мной. Он толкает свою Ауру. Приказывает ей. Кричит на нее в собственной голове — так же, как делал это в реальности. Но в этом сне ничто не отзывается. Его руки остаются просто руками. Никакого свечения. Никакого тепла. Только кожа, кровь и давление, которого недостаточно. — Блейк. Блейк, открой глаза. Посмотри на меня. Её уши дергаются. Губы шевелятся, но с них не срывается ни звука. — Пожалуйста. Ты должна... ты не можешь так поступить. Не можешь уйти. Ты нужна Синтии. Ты нужна мне... Блейк, пожалуйста. Её дыхание сбивается. Прерывается. Паузы между вдохами становятся все длиннее. — Нет. Нет, нет, нет — Блейк, очнись. Останься со мной. Просто останься со мной, хорошо? Я здесь. Я прямо здесь. Он давит сильнее. Кровь течет по его запястьям. Теперь её глаза полуоткрыты, расфокусированы, она смотрит на что-то позади него, или сквозь него, или просто в пустоту. — Я не справлюсь один, — на этом слове его голос ломается. — Я не смогу... Блейк, я не знаю, как жить без тебя. Я не могу потерять тебя. Пожалуйста, очнись. Её рука находит его предплечье. Пальцы сжимаются на его запястье — слабо, едва ощутимо. Затем разжимаются. И падают. — Блейк? Её грудь перестает вздыматься. — Блейк. Где-то позади него начинает плакать Синтия. — МАМА! УА-А-А, МАМА!! Он проснулся с резким вздохом. Сел на кровати. Проверил свиток — 12:47. Медблок был в трех зданиях отсюда. Он мог бы позвонить. Но не стал. Она спала. Ей нужно было спать. Он лег обратно. А вот следующий кошмар застрял в нем намертво. Синтия была старше. Пять, может, шесть лет. Достаточно взрослая, чтобы задавать вопросы. Квартира была другой. Он не узнавал её: другая планировка, другая мебель, кухня, на которой он никогда не готовил, и коридор, ведущий в комнаты, которых он не мог вспомнить. Где-то в Вейле, возможно. Где-то в дешевом районе. Такое место, куда переезжаешь, когда жизнь, которую ты строил, рушится, и тебе нужны четыре стены, которые ни о чем не напоминают. Синтия сидела за кухонным столом. Её ножки болтались со стула, не доставая до пола. — Папочка? — Да, солнышко. — Дети в школе сказали, что мама умерла. Жон поставил стакан, который держал в руке. Осторожно. Оперся обеими руками о столешницу. — Синтия... — Это правда? Он выдвинул стул напротив нее и сел. Он репетировал это. Очевидно, он репетировал это годами — сон шел в комплекте с этим знанием, как это бывает во снах. У него были заготовлены слова. Он практиковал их перед зеркалом, в душе, лежа без сна в три часа ночи в этой квартире, которая все еще не казалась домом. — Мама очень тебя любила, — начал он. — Она была самым смелым человеком, которого я когда-либо... — Но она умерла? — Да. Слово упало на стол между ними, как брошенный камень. Уши Синтии прижались к голове. Не медленно, как от грусти, а резко — как от чего-то более жесткого. Она смотрела на него. — Как? — Был один плохой человек. Он причинил ей боль. Я пытался... — Почему ты не спас её? — Я пытался, Синтия. Я сделал все, что... — Но ты не спас, — ее голос был ровным. Слишком спокойным для пятилетнего ребенка. — Ты её не спас. — Нет. — Почему? — Я не был... я не смог... — у него перехватило горло. Он заставил себя выдавить слова. — Я был недостаточно силен. — Ты же охотник. — Я знаю. — Охотники должны защищать людей. — Я знаю. — Так почему ты не смог защитить маму? Он открыл рот. Но не смог издать ни звука. Синтия склонила голову набок. Этот жест был от Блейк — в точности как у Блейк, тот же угол, та же тихая напряженность. Это ударило его, как клинок между ребер. — Ты думал, что сможешь победить его? Этого плохого человека? — Я... я думал, что если просто успею добраться до нее вовремя... — Но ты не успел. — Нет. — Это потому, что ты не настоящий охотник? — Синтия... — Руби — настоящий охотник. Янг — тоже. Пирра — тоже, — она перечисляла имена, как улики. — Они бы спасли маму. — Это не... все не так просто... — Ты недостаточно её любил? Вопрос пробил дно чего-то внутри него и полетел дальше в бездну. — Я любил её, — сказал он. Его голос сорвался на втором слове. — Я любил её больше, чем... — Тогда почему ты не спас её? — глаза Синтии теперь блестели от слез, но она не моргала. — Она была не важна? Мама была... заменимой? — Нет. Нет, Синтия, она никогда не была... она была всем, она... — Тогда почему? Он сломался. Не театрально. Не так, как это бывает в сказках. Он просто перестал быть способным удерживать осколки вместе. Его руки дрожали на столе. Глаза горели. Рот продолжал пытаться сформировать слова и не находил ничего — ни ответа, ни объяснения, ни одной версии правды, которая сделала бы все нормальным. Потому что такой версии не существовало. — Потому что меня недостаточно, — сказал он. — Я никогда не был... я не был достаточно быстр. Не был достаточно силен. И я был слишком глуп, чтобы понять, что сунуться в то здание против такого, как он, было в лучшем случае просто нормальной идеей, — он смотрел на свои руки. Он не мог посмотреть на нее. — И твоя мать поплатилась за это. Из-за меня. Синтия смотрела на него через стол в квартире, которая не принадлежала ни одному из них, в жизни, которая существовала лишь потому, что он потерпел неудачу в той единственной, что имела значение. Больше она ничего не сказала. Ей и не нужно было. Он не столько проснулся от этого сна, сколько вынырнул из него, словно из глубокой воды. Комната материализовывалась вокруг него по частям: потолок, стены, голубое свечение радионяни на тумбочке. 2:04. Он смотрел на радионяню. Маленький экран показывал кроватку Синтии в зернистом зеленом ночном видении. Она лежала на спине, откинув одну ручку в сторону; плюшевый кролик был зажат между прутьями. Жон вдавил основания ладоней в глаза, пока не увидел статику. Блейк была жива. Блейк находилась в медблоке в трех зданиях отсюда со стабильными жизненными показателями и врачом, который сказал, что она полностью поправится. Он видел её. Разговаривал с ней. Держал ее за руку. Это не помогало. Вопросам «что, если» было плевать на то, что произошло на самом деле. Они жили в зазоре между тем, что было, и тем, что чуть было не произошло, и этот зазор был ровно такой ширины, чтобы он проваливался в него каждый раз, когда закрывал глаза. Он отбросил одеяло. Сел на край кровати. Пол под ногами был холодным. Из радионяни донесся тихий звук. Не плач, просто легкое движение. Шуршание комбинезона о простыни, крошечный вздох, звук перекладывающихся маленьких конечностей. Он посмотрел на экран. Синтия пошевелилась, наполовину перекатилась на бок, и её ручка похлопала по пустому месту рядом с ней, словно она искала то, чего там не было. Она издала ещё один звук. Ещеё не возмущение. Предвестник — предупредительный выстрел перед настоящей бурей. Жон встал прежде, чем принял решение. До детской было четыре шага по коридору. Он открыл дверь тихо, но это не имело значения — она уже проснулась и стояла у бортика кроватки, как научилась три недели назад. Маленькие ручки сжимали дерево, янтарные глаза ловили свет из коридора. — Папа. — Я здесь, — его голос прозвучал более хрипло, чем он ожидал. — Тоже не спится, а? Она подняла ручки. Универсальный сигнал. Он вытащил её из кроватки. Она была теплой, плотной и пахла лавандовым детским шампунем, на котором настаивала Блейк. В ту же секунду, как она оказалась прижатой к его груди, она вцепилась кулачком в его рубашку. И не собиралась отпускать. Жон отнес её обратно в спальню. Он не стал включать свет. В этом не было необходимости. — Что ж, — сказал он, устраиваясь на кровати с Синтией, уютно прижавшейся к его груди, — думаю, сегодня ты можешь поспать со мной. Синтия не ответила. Она уже зарывалась в пространство между его рукой и ребрами, устраиваясь так, словно точно знала, где находится самое удобное место. Он натянул одеяло на них обоих. Ее дыхание уже замедлялось — вдох и выдох, ровный, легкий ритм человека, который ничего не знал о складах, проявлениях и расстоянии между жизнью и смертью. Жон не убирал руку с её спины. Чувствовал, как её ребра расширяются и сжимаются под его ладонью. «Маленькая. Целая. Здесь». Вопросы «что, если» все еще были там. Они будут там завтра, и послезавтра, и, вероятно, еще очень долгое время. Но сейчас они звучали тише, оттесненные весом малышки, которая решила, что место между его рукой и его грудью — это именно то место, где она должна быть этой ночью. Он закрыл глаза. На этот раз он не видел снов.