Остаточные явления разума

Лето, наступившее после выпуска, было для каждого из них временем подвешенного состояния, мучительной паузы между тем, что было, и тем, что будет. Не было привычной структуры уроков, расписания, общих завтраков в Большом зале. Была только тишина и неопределённость, которую каждый заполнял как мог. Гермиона вернулась в мир своих родителей, в их аккуратный дом в пригороде Лондона, где пахло магловской краской, газетной бумагой и тоской. Мир казался ей плоским, выцветшим, лишённым магической плотности Хогвартса. Она помогала по дому, ходила в библиотеку, читала запоем — уже не учебники, а труды по алхимии, древней рунической магии, ментальной защите, которые заказала через сомнительные, но надёжные каналы, о которых узнала от него. Она ждала. Каждый день она по нескольку раз касалась тёмного, гладкого камня, лежавшего в потайном кармане её сумочки. Но не активировала его. Не была готова. Сначала нужно было разобраться с собой. Ночью её мучили кошмары. Не о войне. О нём. То он отворачивался и уходил в темноту, а она не могла пошевелиться, чтобы догнать. То она видела его лицо, искажённое презрением, и слышала своё же слово: «ошибка». Она просыпалась в поту, сердце колотилось, и только прикосновение к холодному камню немного успокаивало. Это было её чистилище. Она должна была пройти через эти сомнения самостоятельно, чтобы прийти к нему не сломленной ученицей, а равным партнёром. Родители чувствовали перемену в ней. Видели её отстранённость, тени под глазами, отсутствие прежнего огня, когда она говорила о будущем в Министерстве. — Дорогая, ты уверена, что хочешь поступать сразу? — осторожно спросила однажды мама за завтраком. — Может, взять перерыв? Поехать куда-нибудь? Гермиона улыбнулась бледной, вежливой улыбкой. — Я подумаю, мама. Спасибо. Она писала Гарри. Длинные, запутанные письма, которые отправляла через специального сову-невидимку, подаренную Драко. В них не было имён, только намёки, но Гарри понимал. Он отвечал коротко, скупо, но с той же скрытой теплотой. Он писал о французской сельской местности, о старом, полузаброшенном поместье, о тишине, которая сначала давила, а потом стала лечебной. Он не писал о Драко прямо, но между строк сквозило чувство обретённого, хрупкого покоя. --- Гарри и Драко в поместье Шато-Нуар переживали свой собственный, тихий эксперимент по совместному существованию. Поместье было большим, холодным и полным призраков прошлого — но не Малфоев, а каких-то давно забытых французских аристократов. Пыльная роскошь, занавешенные картины, библиотека с книгами, которые Драко с осторожным благоговением начал разбирать. Первые дни были неловкими. Они были вдвоём, вдали от всего мира, и эта внезапная, абсолютная близость обнажала все их шероховатости. Гарри, выросший в чулане, нервничал от пространства и тишины. Драко, воспитанный в строгой формальности, не знал, как вести себя в этой вынужденной неформальности. — Ты можешь не ходить за мной по пятам, — как-то раздражённо бросил Гарри, когда Драко в очередной раз появился на пороге библиотеки, где Гарри пытался читать. — Я не хожу по пятам. Я проверяю, не сгорел ли ты случайно, — сухо парировал Драко, но щёки его покраснели от досады. Но постепенно лёд таял. Они нашли свой ритм. Дни проходили в чтении, прогулках по заросшему парку, неумелых попытках готовить на огромной, пугающей кухне (что заканчивалось чаще смехом, чем действительно хорошим результатом). По вечерам они сидели в маленькой гостиной, где Драко развёл камин, и говорили. Обо всём. О страхах. О будущем. О том, что значит — строить что-то с нуля, когда за спиной у обоих такое тяжёлое прошлое. Однажды ночью, когда дождь стучал в ставни, а ветер выл в трубах, Гарри проснулся от кошмара. Не о Волдеморте — о Роне. О его пустых глазах в последней сцене в гостиной. Он вышел в гостиную, дрожа, и застал там Драко, который не спал, сидя у потухающего огня с книгой. — Не могу спать, — хрипло сказал Гарри. — Я тоже, — ответил Драко, откладывая книгу. Гарри сел рядом на ковёр, прислонившись к его ногам. Драко неловко, но твёрдо положил руку ему на плечо. — Я думаю о нём, — признался Гарри. — Что с ним теперь. И… виню ли я себя. — Это бесполезно, — тихо сказал Драко. — Он сделал свой выбор. Как и мы. Иногда люди ломаются, Поттер. И ты не можешь собрать все осколки, особенно если они не хотят, чтобы их собирали. — Знаю. Но всё равно больно. — Знаю, — эхо ответил Драко, и его пальцы сжали плечо Гарри чуть сильнее. — Больно отпускать. Даже то, что отравляет. Они сидели так в тишине, и постепенно дрожь Гарри утихла. В этой тишине, в этом простом прикосновении, была новая, странная форма мужества. Не героическая, а тихая, повседневная — мужество быть собой и позволять другому быть собой, со всеми шрамами и страхами. --- Северус Снейп остался в Хогвартсе. Летом замок был почти пуст, лишь несколько преподавателей да призраки блуждали по длинным коридорам. Его лаборатория, обычно полная звуков и запахов, погрузилась в гробовую тишину. Он закончил все отчётности, разобрал архивы, приготовил ингредиенты на следующий год. И ждал. Ожидание было для него новым, изматывающим чувством. Вся его жизнь была цепью действий и реакций. Шпионаж, приготовление зелий, обучение (или устрашение) учеников. Теперь же он был вынужден бездействовать. Положиться на время и на её решение. Камень-маяк лежал у него на столе, и он по сто раз на дню ловил себя на том, что смотрит на него, ожидая, что тот вспыхнет. Чтобы заглушить тревогу, он погрузился в исследование, которое откладывал годами — изучение редкого штамма магической плесени, найденной в пещерах Аппалачей, способной поглощать следы тёмной магии. Работа была кропотливой, опасной и совершенно захватывающей. Иногда, глубокой ночью, за микроскопом, он ловил себя на мысли, что хотел бы обсудить тот или иной аспект с ней. Услышать её стремительный, точный анализ. Увидеть, как её брови сходятся в Concentration. Однажды вечером к нему в кабинет без стука вошла Миневра МакГонагалл. Он даже не вздрогнул, лишь поднял взгляд от записей. — Директор. Чему обязан? МакГонагалл стояла, глядя на него своим пронзительным взглядом. Она выглядела усталой. — Пришло официальное письмо. От мисс Грейнджер. Она отзывает своё заявление на стажировку в Департамент магического правопорядка. Без объяснения причин. Снейп медленно отложил перо. Внутри что-то ёкнуло — тревогой или надеждой. — И? — И ничего. Это её решение. Я, как её бывший директор и руководитель, выразила в ответе сожаление и пожелала удачи в других начинаниях. — МакГонагалл сделала паузу. — Каких именно — она не уточнила. Они смотрели друг на друга через стол. Всё невысказанное висело в воздухе между ними. — Она сделала свой выбор, — наконец сказал Снейп, и его голос прозвучал странно глухо. — Да, — согласилась МакГонагалл. — Как и вы, судя по всему. Планы на следующий учебный год остаются прежними? — Пока да. Если, конечно, у Совета Попечителей не возникнет возражений против моего присутствия здесь. — Возражений нет, — коротко сказала МакГонагалл. Она повернулась к выходу, но задержалась у двери. — Северус… Будьте осторожны. Для вас обоих. Даже летом стены имеют уши. А некоторые уши… настроены очень внимательно. Она вышла. Это было не одобрение. Это было предупреждение старого солдата другому: поле всё ещё заминировано, даже если кажется пустым. Снейп снова взялся за перо, но писать уже не мог. Он взял камень-маяк, сжал его в ладони. Холодный, безмолвный. Она всё ещё не готова. Или передумала. Мысль о втором была как удар ножом под рёбра. Но он должен был ждать. Это было его наказание и его искупление. --- Рон Уизли не поехал в Румынию к Чарли. Вместо этого он оказался в Лондоне, в дешёвой магловской гостинице недалеко от вокзала Кингс-Кросс. Деньги, данные родителями на «лето с друзьями», уходили на выпивку и еду, которой он почти не касался. Он слонялся по улицам, чувствуя себя призраком в мире живых. Он звонил домой, говорил с мамой односложно, обещал скоро приехать. Но не ехал. Однажды он увидел её. Гермиону. Она выходила из магловской библиотеки, сумка с книгами на плече, солнце играло в её каштановых волосах. Она выглядела… спокойной. Сосредоточенной. Совсем не сломленной. Он хотел крикнуть, подойти, что-то сказать — извиниться, обвинить, упасть на колени. Но ноги не двигались. Он стоял, прижавшись к стене в тени подъезда, и смотрел, как она садится на автобус и уезжает. Она даже не оглянулась. В тот вечер он напился так, что едва доплёлся до своей конуры. Лёжа на жесткой кровати, глядя в потрескавшийся потолок, он понял окончательную, страшную правду: он не был частью её истории. Даже как злодей, как препятствие. Он был просто фоном. Статистом, который вышел на сцену не вовремя и был грубо выдворен. Его боль, его ярость, его падение — всё это было никому не интересно. Мир двигался дальше. Гарри был счастлив где-то с Малфоем. Гермиона строила новую жизнь, возможно, со Снейпом. А он, Рон Уизли, герой войны, лучший друг Гарри Поттера, лежал в вонючей комнате в одиночестве, и единственным, кто о нём думал, была, наверное, его мать. И то — с тревогой и разочарованием. Он закрыл глаза, и слёзы, горячие и беспомощные, потекли по вискам в грязную подушку. Это был его конец. Не громкий, не героический. Тихий, позорный, одинокий. И самое ужасное было то, что он сам его выбрал. Шаг за шагом, слово за словом, обида за обидой. И теперь ему некуда было идти. Даже домой он не мог вернуться — не с таким позором, с таким чувством провала. Лето тянулось, длинное и безжалостное. Для Гермионы, Гарри и Драко оно было временем залечивания ран и нащупывания почвы под ногами в новом, сложном мире их собственного выбора. Для Снейпа — временем мучительного ожидания и подготовки. Для Рона — временем медленного, неуклонного падения в пустоту, которую он сам и выкопал. И где-то на горизонте уже маячила осень, которая должна была принести им всем либо новое начало, либо окончательный приговор.