Подполье

Лес встретил их стеной ледяной воды. Дождь, начавшийся мелкой дрожью, превратился в сплошной ливень, выбивающий из памяти всё, кроме скрипа верёвок на запястьях и тупой боли в выкрученных суставах. Гермиону Грейнджер не вели — её влачили. Щекой и плечом она скребла по мокрой глине, корням, острым камням. Каждый новый рывок вперёд отзывался в теле белым огнём, и это было почти облегчением. Боль была простой. Чистой. В ней не было той изощрённой, выворачивающей душу пустоты, которую оставило после себя Смертельное проклятье. Она не видела, кто тащил её. Только чёрные, забрызганные грязью сапоги и костлявую щиколотку оборотня Фенрира Грейбека. Его пальцы, похожие на скрюченные корни, впивались в её руку так, что кости стонали. Сзади доносились хриплые ругательства, глухие удары — так вели Гарри и Рона. Не смотреть. Не смотреть на них. Смотреть в землю. Считать. Она считала шаги. Сто. Сто пятьдесят. Двести. Мозг цеплялся за эту механическую работу, как утопающий за соломинку. На двести тридцать втором шаге мир вспыхнул ослепительными искрами — голова ударилась о низкую, мокрую ветку. В глазах потемнело, а когда зрение вернулось, она увидела небо. Не привычное летнее небо, а свинцовое, тяжёлое, разорванное изнутри зигзагами молний. И высоко-высоко, почти в самих тучах, парила огромная тёмная птица. Не сова. Не ястреб. Нечто большее, древнее, равнодушное. Она кружила в ледяной вышине, где не было ни дождя, ни криков, ни этой грязной, животной возни внизу. Только ветер. Зависть ударила в сердце острой, отравленной иглой. Сильнее страха. Сильнее боли. И вдруг лес кончился. Резко, будто его отрезали по линейке. Впереди, через пелену ливня, вырос забор. Не магический барьер, не мерцающее сияние. Самый обычный забор из чёрного кованого железа, с длинными, острыми, как копья, пиками наверху. Но между прутьев вилось, извивалось, дышало нечто живое — густая изгородь из тёмных колючих кустов. Их листья даже в этот беспросветный сумрак отливали холодным синим металлом. Изгородь шевелилась. Она спала и просыпалась с каждым порывом ветра. Фенрир остановился. Он сунул руку за пазуху и вытащил не палочку, а длинный, тонкий свисток из тусклого серебра, висевший на грязной бечёвке. Поднёс к губам. Звук, который он издал, был невыносимым — тонким, высоким, режущим, как лезвие по стеклу. Он пронзил шум ливня и на секунду повис в воздухе, заставив всё вокруг замереть. Живая изгородь вздрогнула. Колючки сжались, съёжились, а затем, нехотя, со скрипом и шелестом, стали расходиться в стороны, открывая чёрный, бездонный провал — арку. Оттуда пахнуло тяжёлым, сладковатым запахом перепревшей листвы, мокрой земли и чего-то гнилостного, вроде перезревшей ежевики. Их втолкнули внутрь. Под ногами захрустел белый гравий, отполированный дождём до ослепительного, неестественного блеска. Хруст под сапогами Пожирателей был мелодичным, почти нежным. Этот звук казался здесь таким же чужим, как смех в склепе. По обе стороны дорожки, тонув в полумраке, тянулся сад. Но это был не ухоженный, стриженый парк. Это было нечто дикое, первобытное, забытое. Деревья с искривлёнными, узловатыми стволами, похожими на скрюченные в предсмертной агонии пальцы. Цветы — огромные, мясистые, с лепестками цвета запёкшейся крови, которые не закрывались от дождя, а, казалось, жадно впитывали его, распускаясь всё шире и страшнее. И статуи. Не прекрасные античные изваяния, а странные, смутные формы из тёмного, пористого камня, покрытые бархатистым мхом. Они стояли среди буйных зарослей, как немые, слепые стражи, и их пустые глазницы незримо следили за жалкой процессией. А в конце аллеи стоял Особняк. Он не поражал размерами. Не подавлял готическим величием. Он просто был — длинный, приземистый, тяжёлый, словно вросший в землю. Сложенный из тёмного, почти чёрного камня, который за долгие годы впитал в себя столько влаги, ночи и тишины, что теперь отдавал лишь глухой, мокрый блеск. Окна не светились. Они были слепыми, чёрными квадратами, лишь изредка отражавшими вспышку молний где-то вдали. Ни огонька. Ни движения. Ни единого признака жизни. Но парадная дверь была распахнута настежь. Широкая, дубовая, с массивными железными накладками в виде переплетённых змеиных тел. Она зияла в стене тёмным, холодным прямоугольником, и из неё лился свет. Не тёплый, золотистый свет домашнего очага. Холодный, синеватый, похожий на свет полной луны, упавший на снег. И вместе со светом навстречу хлынул запах. Сложный, многослойный: пыль старинных книг, застывший воск от сотен свечей, сухие, горькие травы в вазах. И под всем этим — тончайшая, едва уловимая, но оттого ещё более назойливая нотка сладости. Не конфетной, не медовой. Сладости увядания. Той, что чувствуется в аромате очень старых, выдохшихся духов, которые пахнут уже не цветами, а лишь их призрачной памятью. Прихожая оказалась огромной. Пол — из крупных плит чёрного и белого мрамора, уложенных в строгий шахматный узор. Высокий потолок терялся где-то вверху, в полусумраке. Стены были затянуты гобеленами, настолько тёмными от времени, что сюжеты на них казались лишь тревожным движением теней — намёк на битву, на охоту, на пир в каком-то давно забытом веке. И тишина. Не простая тишина. Гробовая, плотная, давящая, в которой каждый звук — хруст гравия под ногами снаружи, тяжёлое сопение Пожирателей, стук капель с их плащей на камень — звучал кощунственно громко, как осквернение святыни. — На колени, — прозвучал за её спиной сдавленный шёпот, и удар под колени лишил ноги остатков сил. Гермиона рухнула на холодный, отполированный до зеркальности мрамор. В его чёрной поверхности она увидела своё отражение — бледное, грязное, искажённое гримасой боли лицо, спутанные, мокрые волосы, платье, превратившееся в лохмотья. И рядом, чуть дальше, отражалась лестница. Широкая, дубовая, с массивными, покрытыми сложной резьбой перилами. И на ней, на третьей ступени сверху, стояла Беллатриса Лестрейндж. Одна её рука лежала на перилах, поза была небрежной, расслабленной. На ней было длинное, простое платье густого, тёмно-красного цвета, напоминавшего не вино, а запёкшуюся кровь. Чёрные волосы, распущенные по плечам, мокрыми прядями прилипли к щекам и шее. Она смотрела вниз, и её огромные, невероятно живые глаза медленно, с наслаждением скользили по фигурам на полу. Взгляд гурмана, оценивающего изысканные, долгожданные блюда. На её тонких губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. А рядом, в глубокой тени арочного проёма, который вёл куда-то в дальние, частные покои дома, стояла она. Нарцисса Малфой. Первое, что с кристальной ясностью осознала Гермиона — эта женщина не спала. Она физически не могла спать в эту ночь. На ней было платье из плотного, матового, тёмно-серого шёлка. Закрытое до самого горла, с длинными рукавами. Оно сидело безупречно, на нём не было ни единой морщинки, ни малейшей потёртости. Но это было домашнее платье. Не выходное, не парадное. Такое, в котором не ждут гостей, но и не собираются ложиться в постель. Одежда для долгих, бессонных ночей. Её волосы, цвета спелого льна, были заплетены в одну толстую, тугую косу, перекинутую через плечо. Плетение было небрежным, несколько светлых прядей выбились и вились у висков, будто она то и дело проводила по ним рукой. На ногах — мягкие, бесшумные войлочные тапочки без задников. В руках она держала не волшебную палочку. Она держала книгу. Старую, объёмную, в потёртом кожаном переплёте с потускневшим тиснением. Палец был заложен между страниц — жест человека, которого оторвали от чтения. Но её не отрывали. Она ждала. Её лицо было маской абсолютного, ледяного спокойствия. Но не того спокойствия, что рождается от силы и уверенности. От истощения. От бесконечной, невыносимой ночи, которая давно перестала сменяться днём. Кожа была почти прозрачной, восковой. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. Она стояла не шелохнувшись, и только её глаза — голубые, плоские, холодные и острые, как отполированные речные камни — медленно, методично переходили с одного пленника на другого. Остановились на Гарри. Задержались на мгновение. Скользнули мимо Рона, не зацепившись. И уставились прямо на Гермиону. Этот взгляд был лишён всего, что можно было бы назвать эмоцией. Ни ненависти. Ни торжества. Ни простого любопытства. Это был взгляд естествоиспытателя, разглядывающего под лупой редкий, возможно ядовитый, отталкивающий экземпляр. Холодный, безликий, безоценочный анализ. Гермиона почувствовала, как по её спине, под мокрыми лохмотьями, пробежала ледяная волна мурашек. Этот взгляд был в тысячу раз страшнее открытого, пляшущего безумия в глазах её сестры. — Драко! — голос Люциуса Малфоя прозвучал не сверху, а из темноты за лестницей. Он вышел оттуда, и Гермиона впервые увидела его вблизи. Он был бледен, как полотно, его когда-то гордые, надменные черты истончились, заострились, сделались болезненными. Роскошные одежды были помяты, как будто он не снимал их несколько суток и забыл, что такое сон. — Ну?! Это он? Отвечай! Драко Малфой спускался по лестнице. Не шагал, а скользил, цепляясь за перила, как за последнюю опору. Его лицо в холодном свете было серо-зелёным, мелкий пот блестел на лбу и над верхней губой. Он выглядел не наследником древнего и могущественного рода. Он выглядел загнанным, затравленным зверьком, который чует запах своей собственной гибели. Гермиона видела, как взгляд Нарциссы на долю секунды оторвался от неё и устремился к сыну. И вот тут её безупречная маска дрогнула. Не рухнула. Не треснула. Просто дрогнула, как поверхность воды от брошенного издалека камня. В уголках глаз собрались тончайшие, почти невидимые морщинки. Губы сжались в одну узкую, белую ниточку. И в этом мгновенном, подсознательном взгляде не было той любви, которую воспевают в сказках. Была животная, слепая, всепоглощающая тревога. Инстинкт матери, которая в кромешной тьме чует железный, смертельный запах капкана. Которая готова броситься, биться, рвать зубами и когтями, но не видит врага, не знает, откуда ждать удара. Потом взгляд вернулся к Гермионе, и эта тревога схлопнулась, спряталась, ушла обратно под лёд. Но Гермиона уже успела её уловить. Запомнить. Вложить в копилку своих наблюдений, как драгоценную монету. — Мать, — голос Драко сорвался, стал тонким, почти детским. Он стоял теперь внизу, в нескольких шагах от Гарри, и его руки мелко, беспомощно дрожали. — Я не… Я не уверен. Кажется, это он. Но… я не знаю. Нарцисса закрыла книгу. Звук был мягким, глухим, но в натянутой, как струна, тишине он прозвучал оглушительно громко, как выстрел. Она сделала один неторопливый шаг из тени. Её войлочные тапочки не издали ни малейшего звука на отполированном мраморе. Она подошла к Гарри неспешно, с той замедленной грацией, которая бывает у людей, уверенных, что времени у них — целая вечность. Она не наклонилась. Она присела на корточки прямо перед ним, аккуратно подобрав под себя складки своего строгого платья. Её лицо оказалось на одном уровне с его лицом. Она смотрела ему прямо в глаза, не мигая, не отводя взгляда. Потом медленно, почти церемонно, протянула руку. Гермиона затаила дыхание, сжимая зубы до боли. Что она сделает? Ударит? Прикоснётся? Прочтёт в его мыслях? Нарцисса не дотронулась до Гарри. Она провела рукой по воздуху, в дюйме от его лба, там, где должен был зиять знаменитый шрам-молния. Её длинные, тонкие пальцы двигались плавно, словно она на ощупь, сквозь пустоту, пыталась определить его очертания, глубину, подлинность. Затем она слегка наклонила голову и понюхала воздух рядом с его лицом. Странный, звериный, инстинктивный жест — короткий, резкий вдох через нос, будто она пыталась уловить и распознать самую суть его — запах Поттера, смешанный с грязью, страхом, дождём и болью. Она выпрямилась так же плавно и молча, как присела. — Рана есть, — произнесла она. Её голос был тихим, ровным, абсолютно бесстрастным. Он звучал так, словно она сообщала о погоде за окном или перечисляла ингредиенты для зелья. — Но лица почти не видно под грязью. И запах… Всё возможно. — Она повернулась к Беллатрисе, которая уже спускалась к ним, её пальцы нетерпеливо перебирали рукоять серебряного ножа у пояса. — Сестра. Твой нож. Только не здесь. Она обвела взглядом чёрно-белый шахматный пол, сверкающий в холодном, безжизненном свете. — В гостиной. Шёлковый самаркандский ковёр. Кровь не отстирывается. Последнюю фразу она произнесла с лёгким, едва уловимым, но совершенно отчетливым ударением. Как будто ценность этого ковра была непреложным, объективным фактом мироздания, куда более важным, чем личность, судьба или даже жизнь лежащего на полу пленника. Гермиона, прижавшись окровавленной щекой к ледяному камню, увидела, как пальцы Нарциссы, всё ещё сжимавшие книгу, белым костяшком провели по её корешку. И как её другая рука, свободная, опустилась в складки платья, нащупала что-то в потайном кармане и сжала. Не палочку. Что-то маленькое, твёрдое, с ровными гранями. Первая зарубка. Сжатый в кармане кулак. Беллатриса засмеялась. Её смех был высоким, визгливым, радостным, и он заставил содрогнуться даже нескольких бывалых Пожирателей. — О, конечно, сестрица! Сохраним твой драгоценный ковёр! — она наклонилась к Гермионе, и её дыхание, пахнущее мятной пастилкой и чем-то металлическим, опалило щёку. — Пойдём, грязнокровочка, покажу тебе настоящее искусство! Её длинные, цепкие пальцы впились в волосы Гермионы у самых корней и рванули со всей силы. Боль, острая, унизительная, ослепляющая, заставила Гермиону вскрикнуть — коротко, сдавленно. Её поволокли через прихожую, к полуоткрытой двери, оставляя на зеркальном полу мокрый, грязный след. Гостиная оказалась меньше, чем можно было предположить, глядя на масштабы прихожей. И от этого она казалась ещё более тесной, удушающей. Стены были затянуты тёмно-зелёным, почти чёрным бархатом, который не отражал свет, а поглощал его, как болотная топь. Мебель — тяжёлая, громоздкая, из тёмного, от времени почерневшего дерева, покрытая вышитыми гербами накидками. В огромном, зевшем чернотой камине тлело несколько поленьев, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, кроваво-оранжевые тени. И на полу лежал ковёр. Он был огромным, во всю комнату. Не просто тканым полотнищем, а сложнейшим произведением искусства. Шёлк и шерсть тончайшей работы, с витиеватым, гипнотическим узором из тёмно-красного, глубокого индиго и потускневшего золота. Он был невероятно, немыслимо красивым. И этой красоте здесь, в этой комнате, в эту ночь, не было места. Она казалась дикой, оскорбительной, кощунственной. Гермиона, брошенная на этот мягкий, пыльный ворс, на миг потеряла дар речи от абсурда происходящего. Беллатриса встала над ней, заслонив свет от камина. Её глаза в полумраке горели, как раскалённые угли, её дыхание было частым, взволнованным. — Ну, грязнокровка? Говори. Где меч? Где меч Гриффиндора? Серебряный нож блеснул в отблесках огня. Гермиона сжала зубы. Она не смотрела на лезвие. Она искала в комнате точку опоры, якорь, за который можно зацепиться сознанием, чтобы не сойти с ума. И она нашла её. Нарцисса стояла у камина, вполоборота к комнате, спиной к тому, что должно было сейчас произойти. Она снова раскрыла книгу и делала вид, что читает. Но вся её поза кричала о напряжении. Она не перелистывала страницы. Она стояла, уставившись в одну точку на развороте, и её свободная рука лежала на мраморной полке камина. И пальцы этой руки — длинные, белые, с безупречным маникюром — беспрестанно, нервно, исступлённо выстукивали по холодному камню какую-то бесконечную, безумную дробь. Тик-тик-тик-тик. Всё быстрее. Всему назло. Этот стук был единственным звуком в комнате, кроме тяжёлого дыхания Беллатрисы. Вторая зарубка. Барабанящие пальцы на мраморе. Нож вонзился. Боль была такой всепоглощающей, что мир сузился до ярко-белого, пылающего ядра в её руке. Гермиона закричала. Или ей показалось, что закричала. Звук, вырывающийся из её горла, был хриплым, животным, нечеловеческим. И в самый пик этого крика, в его высшую, разрывающую уши ноту, вплелся другой звук — короткий, резкий, сухой лязг. Как будто что-то маленькое и металлическое упало на чугунную решётку камина. Нарцисса дёрнулась. Она уронила книгу. Или что-то выпало у неё из рук. Она резко, почти судорожно, наклонилась, чтобы поднять упавшее, и в этот миг её лицо оказалось в полосе света от огня. И Гермиона, сквозь пелену слёз, боли и полуобморочного ужаса, увидела это лицо. Не выражение. Голую, неприкрытую физиологическую реакцию. Зрачки, сузившиеся до булавочных головок. Ноздри, раздувшиеся от резкого вдоха. Губы, оттянутые назад и обнажившие в оскале плотно сжатые, ровные зубы. Это не было злорадством. Это был спазм. Непроизвольная, рефлекторная гримаса отражённой боли, эхо чужого мучения, ударившее по её собственным нервам с такой силой, что тело не выдержало и выдало её. Она схватила что-то с решётки, выпрямилась, и маска мгновенно вернулась на место — гладкая, холодная, непроницаемая. Но её пальцы, сжимавшие тот маленький предмет, тряслись. Тряслись так сильно, что металл позванивал о золото её перстня, издавая тонкий, жалобный звук. Третья зарубка. Дрожь в руках и тихий звон металла о золото. — Перестань, Белла, — голос Люциуса прозвучал из темноты, раздражённый, усталый. — Ты её зарежешь, а нам нужны ответы. Целиком. Беллатриса выдохнула, отстраняясь. Её нож был мокрым до рукояти. Гермиона лежала, сжимая ладонью разорванную плоть, и мир вокруг плыл, расплывался в кровавых пятнах. Она видела, как Нарцисса, не глядя ни на кого, повернулась и вышла из гостиной. Её шаги были быстрыми, лёгкими, почти бесшумными, но в них чувствовалось нечто новое — не прежняя надменная неспешность, а желание сбежать. Их снова подняли, потащили прочь. По длинному, тёмному коридору, в самую глубь дома. Воздух становился тяжелее, пахнул старой пылью, затхлостью, сырым камнем. Потом под ногами оказалась лестница, ведущая вниз, — узкая, крутая, вырубленная прямо в скале, со скользкими от влаги ступенями. И в самом низу — дверь. Низкая, дубовая, скреплённая по всем швам широкими железными полосами и перекрытая массивным висячим замком. Кто-то щёлкнул палочкой. Замок с грохотом отскочил. Дверь со скрипом отворилась внутрь. Оттуда пахнуло холодом, сырой землёй, плесенью и ржавчиной. Их втолкнули в эту темноту. Гарри и Рон рухнули на земляной пол без сил. Гермиона упала на колени, её вырвало — горькой желчью и кровью, — но даже это не принесло облегчения. И тогда, в открытом дверном проёме, озарённая тусклым, дрожащим светом факела, который держал кто-то из Пожирателей, появилась она. Нарцисса. Теперь в её руках не было книги. Она держала небольшой, изящный подсвечник с одной толстой, восковой свечой. Пламя колыхалось от сквозняка, отбрасывая на её бледное лицо и серое платье длинные, прыгающие тени. Она стояла на пороге и смотрела внутрь подвала. Её глаза, привыкшие к полумраку, медленно скользили по фигурам на полу, по пустым, опрокинутым бочкам в углу, по ржавым, бесцельно свисающим со стен цепям. Она не произнесла ни слова. Она просто стояла и смотрела. А потом её взгляд, холодный и оценивающий, нашёл Гермиону. Остановился на её руке, из которой тёмная, почти чёрная в этом свете кровь сочилась сквозь пальцы и медленно, тягучими каплями падала на земляной пол. Нарцисса вдохнула. Резко, с коротким присвистом, будто ей внезапно перехватило дыхание. Её губы снова плотно сжались. Она быстро, почти судорожно, провела кончиком языка по нижней губе, смачивая её. Потом сделала один чёткий шаг назад, за порог. — Не давайте им воды до утра, — сказала она. Голос её был ровным, безжизненным, в нём не дрогнула ни одна нота. — Пусть хорошенько подумают о своей участи. И она захлопнула дверь. Тяжёлый деревянный щит встал на место с глухим, окончательным стуком. Щёлкнул замок. Тьма стала абсолютной, осязаемой, как чёрная вата, забившаяся в рот, в уши, в лёгкие. Лишь под самой нижней кромкой двери виднелась тонкая, дрожащая полоска света — отблеск её свечи, удаляющейся по коридору. В этой темноте, под аккомпанемент тяжёлого, прерывистого дыхания Гарри, сдавленных стонов Рона и вездесущего тиканья капель воды где-то в углу, Гермиона Грейнджер лежала на спине и слушала. Не звуки подвала. Звуки внутри своей собственной головы. Там, за стеной боли и страха, её разум, острый и безжалостный, как лезвие, уже складывал детали, выстраивал логическую цепочку. Сжатый в кармане кулак. Барабанящая дробь пальцев по мрамору. Дрожь в руках. Тихий звон металла о золотое кольцо. Резкий, судорожный вдох. Быстрое, нервное движение языка по губам. И вывод, который родился не как умозаключение, а как физическое ощущение — холодный, тяжёлый ком, упавший и застрявший где-то в самой глубине желудка. Она не просто боится. Она в ужасе. Не от нас. Не от Поттера. Она в ужасе от этого места. От этой ночи. От той роли, которую вынуждена теперь играть. Её собственный дом стал для неё клеткой, а наш подвал — лишь самым тёмным, самым страшным углом этой клетки. И этот ужас — это щель в её безупречной, ледяной броне. Маленькая. Тонкая. Почти невидимая. Но щель. А в щель можно вставить лезвие. Острый вопрос. Тихий намёк. Отчаянную мольбу. Или просто… взгляд. Взгляд, который видит не чистокровную аристократку и грязнокровную пленницу, а просто двух женщин, запертых в одном аду по разные стороны двери. Гермиона перевернулась на бок, уставившись в непроглядную черноту, где, как она знала, был потолок. Рука горела адским, пульсирующим огнём, но боль теперь казалась далёкой, чужой, как сигнал из другого измерения. Весь её разум, вся её воля, вся её неистребимая жажда жизни сфокусировались на одной-единственной цели: запомнить. Запомнить каждую черточку, каждый микродвижек, каждый отсвет в голубых глазах женщины в сером платье. Они были не просто пленниками в подвале Малфоев. Они были разменной монетой в чужой, тихой, отчаянной игре, правила которой она ещё не знала, но уже начинала смутно угадывать. И главная фигура на этой доске, королева в серых шёлковых одеждах, только что сама того не желая, показала свою первую, крошечную, смертельно опасную слабость. И Гермиона Грейнджер поклялась себе в кромешной, давящей темноте, что найдёт способ эту слабость использовать. Во что бы то ни стало. *** Тьма подвала длилась не день и не два. Она растянулась в чёрную, безвременную ленту, где мерой отсчёта были только скрип двери и появление женщины в сером. Первые дни Нарцисса приходила с подносом, зажатым в белых от напряжения пальцах. Она ставила на табурет две жестяные кружки с мутной водой и буханку хлеба, твёрдого, как булыжник. Она делала это молча, не глядя на пленников, будто раздавала корм скоту. Её лицо было обращено внутрь себя, в какую-то свою собственную, нескончаемую ночь. Единственным признаком жизни были её глаза, которые, против её воли, всегда в конце концов находили Гермиону. И в них не было ни злорадства, ни любопытства. Была усталая констатация факта: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жива. Какое разочарование. Гермиона лежала, прижавшись спиной к самой холодной стене, и наблюдала. Её рука под самодельной повязкой из оборванного подола платья гноилась и пульсировала жаром, но боль была лишь фоном для работы ума. Она видела, как Нарцисса, уходя, на секунду замирала на нижней ступеньке, будто прислушиваясь к чему-то сверху. Как её плечи невольно сжимались, когда с этажей особняка доносился отдалённый, истеричный смех Беллатрисы. Как однажды, когда Гарри попытался заговорить, она резко обернулась и её губы беззвучно сложились в слово «Тихо». И в этом жесте был не приказ, а… предостережение. Паническое, мгновенное. На пятый день произошёл сдвиг. Дверь открылась не утром, а глубокой ночью, когда все, кроме Гермионы, впали в тяжёлое, бредовое забытьё от голода и усталости. В проёме, озарённая свечой в своём подсвечнике, стояла Нарцисса. На ней не было поверх платья привычной лёгкой накидки. Она стояла в одном своём сером шёлковом платье, и оно казалось на ней висящим, как на вешалке. В руках, помимо свечи, она сжимала небольшой свёрток из грубого, но чистого холста. Она не стала спускаться. Она лишь перевела взгляд с Гарри на Рона, с Луны (которая тихо напевала что-то о Пожирающих Снарках) на бледное, исхудавшее лицо Олливандера, и наконец остановилась на Гермионе. На её руке, где сквозь грязную тряпку проступало жёлтое пятно сукровицы. — Встань, — сказала Нарцисса. Её голос в ночной тишине прозвучал хрипло, будто она давно не пользовалась им по назначению. Гермиона, превозмогая головокружение, поднялась. Ноги не слушались, подкашивались. — Иди сюда. Это не было сказано жестоко. Это было сказано устало. Как приказ, от исполнения которого не меньше устал и тот, кто его отдаёт. Гермиона, пошатываясь, подошла к лестнице. Нарцисса отступила на шаг, пропуская её. Когда Гермиона, цепляясь за сырую стену, выбралась в коридор, дверь в подвал захлопнулась за её спиной. Нарцисса щёлкнула палочкой — небрежно, одним движением, — и на щитке щёлкнули все замки разом. — Иди, — кивнула она вдоль коридора. Не в сторону кухни или жилых комнат. В другую сторону, где стены были голыми, а воздух пахнет ещё сильнее сыростью и мышиным помётом. Они прошли несколько шагов. Нарцисса остановилась у низкой, покосившейся двери, вделанной в стену почти незаметно. Это была дверь в бывшую кладовку для угля или вина. Теперь — в её новую камеру. Нарцисса толкнула дверь плечом. Внутри было темно, пахло пылью и холодным пеплом. Комната была крошечной, в ней не было даже нарца, только куча старой мешковины в углу и пустая железная кружка на полу. — Войди, — сказала Нарцисса. Гермиона переступила порог. Она ожидала, что дверь захлопнется сразу же. Но Нарцисса стояла на пороге, свеча в её руке бросала дрожащий свет на голые стены, на лицо Гермионы. Они смотрели друг на друга через узкую полосу света. Нарцисса дышала чуть чаще обычного. Её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по её впалым щекам, по тёмным кругам под глазами, которые зеркально отражали её собственные. — Руку, — вдруг сказала она отрывисто. Гермиона, не понимая, машинально протянула больную руку. Нарцисса, не касаясь её, провела кончиком палочки в воздухе над воспалённой кожей. Гермиона почувствовала слабый, неприятный холодок — не исцеляющий, а диагностирующий. — Гангрены нет. Только гной, — отчиталась Нарцисса про себя, будто делала заметку. Потом она резким движением швырнула на пол тот самый холщовый свёрток. Он упал с глухим стуком. — Там. Мазь и бинты. Не смей говорить, что я дала. Не смей показывать, если тебя спросят. Иначе… Она не договорила. «Иначе» висело в воздухе между ними, тяжёлое и очевидное. Иначе будет хуже. Им обеим. — Почему? — выдохнула Гермиона. Её голос был тихим, сорванным. Но вопрос повис не как мольба, а как требование. Как попытка понять правила новой, странной игры. Нарцисса вздрогнула, будто её ударили. Её лицо исказила вспышка старой, привычной ненависти. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть «Потому что ты грязь!» или что-то в этом роде. Но слова не вышли. Они застряли где-то в горле. Она лишь сжала подсвечник так, что свеча задрожала, и капля воска упала ей на пальцы. Она даже не заметила. — Потому что мёртвая пленница бесполезна, — наконец выдавила она, и это прозвучало фальшиво, как заученная фраза. — И потому что… — она запнулась, её взгляд метнулся в тёмный коридор, будто она боялась, что их подслушивают даже здесь, в этом забытом углу. — Потому что в этом доме есть вещи и пострашнее смерти. И иногда… иногда гнойная рана — это слишком очевидное напоминание о них. Она сказала это и замерла, будто испугавшись собственных слов. Потом резко развернулась, чтобы уйти. — Вы боитесь её, — тихо сказала Гермиона ей в спину. — Больше, чем мы. Нарцисса остановилась, как вкопанная. Её спина под тонким шёлком стала идеально прямой, неестественно напряжённой. — Я ничего не боюсь, — прошипела она, не оборачиваясь. — Я Малфой. — Вы боитесь за него. За Драко. Поэтому и боитесь её. Потому что она может ему навредить. Или заставить его сделать то, что сломает его навсегда. Нарцисса медленно, очень медленно обернулась. Свеча освещала её снизу, делая лицо похожим на маску трагической актрисы. В её голубых глазах бушевала целая буря: ярость, унижение, паника и что-то ещё — дикое, безудержное удивление. Удивление от того, что её, Нарциссу Малфой, поняла. Поняла до самого дна. И поняла не чистокровка, не равная ей. Поняла грязнокровка. — Заткнись, — прошептала она. Но в этом шёпоте не было силы. Была мольба. — Просто… заткнись. Лечи свою руку. И молчи. Молчи, если хочешь когда-нибудь снова увидеть солнечный свет. На этот раз она ушла по-настоящему. Дверь захлопнулась, и Гермиона осталась одна в полной темноте, если не считать тонкой полоски света под дверью. Она опустилась на колени, нащупала свёрток. Развернула. Внутри лежал маленький глиняный горшочек с пахучей, тёмной мазью и аккуратно свёрнутые, чистые полоски льняной ткани. Сидя в темноте, на холодном каменном полу, Гермиона накладывала мазь на свою рану. Боль отступала, сменяясь прохладным онемением. Но в её голове царил не покой, а ясный, леденящий трезвый расчёт. Нарцисса Малфой только что пересекла черту. Она не просто проявила слабость. Она признала общность. Общность страха. Общность ужаса перед одной и той же тёмной силой в этом доме. Она дала лекарство не из милосердия. Она дала его как взятку молчанию. Как плату за то, чтобы Гермиона не озвучивала вслух ту правду, которую они теперь обе знали. Это было начало. Не дружбы. Не союза. Начало сделки. Опасной, невербальной, смертельной сделки между пленницей и её тюремщицей. И Гермиона, стиснув зубы от новой, теперь уже сладкой боли понимания, приняла её условия. Первая часть их странного диалога состоялась. И он только начинался. Конец главы первой.