Подполье

Дверь захлопнулась, унося с собой последний отсвет свечи и запах, который Гермиона уже научилась узнавать с закрытыми глазами: воск, сухие травы, едва уловимая горькая нота померанца и под всем этим — холод. Просто холод, будто сама Нарцисса приносила с собой частицу тех ледяных покоев наверху. Тьма сомкнулась, привычная и густая, как чёрная смола. Гермиона не шевельнулась. Она лежала на боку, прижав ладонь к груди, будто пытаясь унять бешеный, неправильный стук сердца. В ушах ещё стоял звук — не скрипа двери, а шелеста шёлка. Едва слышный, почти призрачный звук, который платье Нарциссы издавало, когда она наклонялась, чтобы поставить миску. Именно этот звук всё и начал. Сначала это был просто сенсорный образ, всплывший в перегретом мозге: шёлк. Его текстура. То, как он должен скользить по коже. Холодный и скользкий снаружи, но способный удержать тепло тела внутри. Как та самая, серая оболочка. Потом мозг, не спрашивая разрешения, дорисовал картину. Не то, что было. То, что могло бы быть. Если бы пальцы, поставившие миску, не отдернулись бы с едва заметным содроганием, а... задержались. Если бы они не убрали прядь волос с собственного лба, а коснулись её, Гермионы, щеки. Не для жалости. Для... узнавания. Кончиками пальцев, такими же холодными, как шёлк. «Прекрати», — приказала себе Гермиона мысленно, сжав веки. Но внутреннее кино уже запустилось на полную мощность, подогретое голодом, болью и абсолютной, высасывающей душу изоляцией. Она увидела это в мельчайших, постыдных деталях. Как та самая прядь пепельно-белёсых волос выбивается из строгой косы и падает на плечо Нарциссы. Как она, Гермиона, не как пленница, а как... равная (нет, даже не так — как победительница), поднимает руку и наматывает этот шелковистый прядок на палец. Туго. Почти до боли. И тянет на себя, заставляя Нарциссу сделать шаг, наклонить голову, обнажить ту самую, бледную, тонкую шею с едва заметной пульсацией у основания горла. Дыхание у Гермионы перехватило. Внизу живота ёкнуло — тупой, тёплой, животной волной. Это было не желание. Это был голод. Не тела — измученной, жаждущей связи души, которая цеплялась за единственный живой образ в этом каменном гробу. И образ этот был опасен, отравлен, запретен до мурашек. Фантазия набирала обороты, сбрасывая последние покровы стыда. Она уже не просто касалась. Она раздевала. В своём воображении она рвала не застёжки, нет — они расстёгивались сами под её взглядом, потому что в этой фантазии она была всемогущей. Серое платье спадало с острых плеч, как опадающая кожица. Под ним оказывалось... ничего. Только бледная, почти светящаяся в темноте камеры кожа, покрытая мурашками от холода (или от её взгляда?). Холодный мрамор скульптуры, который она, Гермиона, могла растопить. Она представляла, как прижимается губами к ключице. Как чувствует под языком солёный вкус кожи и тонкую, дрожащую жилку. Как её собственные руки, грязные, со сломанными ногтями, скользят по рёбрам, нащупывая хрупкий каркас, обтянутый холодным бархатом плоти. Как они опускаются ниже, к вздрагивающему животу, к изгибу бедра... «СЕКС», — просигналил мозг чётким, нецензурным, первобытным словом. Да. Именно это. Грубо. Больно. Без поцелуев и слов. Просто соединение, слияние, попытка вломиться в ту самую неприступную крепость, что была перед ней, не через дверь, а через плоть. Чтобы на миг стать одним целым. Чтобы на миг забыть, кто она, кто эта женщина. Чтобы просто чувствовать. По её щеке скатилась горячая слеза. Не от печали. От стыда. От осознания, на какую чудовищную, самоуничижительную глубину её затянуло. Она — Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма своего поколения, борец за равенство, лучшая подруга Гарри Поттера — лежала в грязи и мечтала о том, чтобы её тюремщица, чистокровная фанатичка, мать её школьного мучителя... прикоснулась к ней. Чтобы та смотрела на неё не с холодным анализом или усталой тревогой, а с тем же самым, диким, неконтролируемым голодом. Она закашлялась, давясь собственным дыханием, и перевернулась на спину, уставившись в непроглядную тьму потолка. — Кто ты? — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Что ты? И тут накатила вторая волна — не жара, а ледяного, тошного прозрения. Фантазия лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя голые, уродливые факты. Она — никто. Грязнокровка в подвале. Номер в списке Беллатрисы. Слабое звено, которое Нарцисса Малфой подкармливала не из симпатии, а из животного страха за своего сына. Всё, что между ними было — это сделка. Молчание в обмен на мазь. Страх одной против страха другой. И больше ничего. Не может быть. Нарцисса — всё. Леди Малфой. Супруга Люциуса. Мать Драко. Она принадлежала этому дому, этим стенам, этим ужасающим правилам. Её мир был здесь, наверху, даже если он стал ей клеткой. И в этом мире для Гермионы не было места. Ни как для врага равной силы. Ни как для... для того, о чём она только что грезила. Люциус, пусть и сломленный тень, всё ещё был её мужем. Его призрак витал в этих стенах. Против этой связи, против этой жизни, выстроенной за десятилетия, у Гермионы не было ничего. Ни палочки. Ни права. Ни даже права на фантазию. А над всем этим, как дамоклов меч, висела Беллатриса. Её смех был не просто звуком. Он был отсчётом времени. Он был обещанием финала. Нарцисса боялась её. Значит, казнь была не абстрактной угрозой. Это был вопрос времени, расписание, которое Беллатриса составляла в своём больном сознании. Какие могут быть пошлые фантазии, когда за стеной ходит сама смерть с серебряным ножом? И тогда пришло третье чувство. Не стыд. Не отчаяние. Глубокая, всепоглощающая ярость. Ярость на себя за эту слабость. На Нарциссу за её холод, за её голубые глаза, которые стали якорем в этом аду. На этот дом, на этот мир, который довёл её, Гермиону Грейнджер, до такого падения. Слёзы хлынули с новой силой — тихие, бесшумные, от которых сводило скулы. Она не всхлипывала. Она разрушалась. Её тело содрогалось в немом рыдании, впитывая в старый, вонючий матрас всю накопившуюся горечь, страх и это новое, отравленное вожделение. — Никто, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, и слово прозвучало как приговор. — Я — никто. Ожидающий своей казни. Но когда слёзы иссякли, оставив после себя пустоту и жгучую боль под веками, в этой пустоте начало медленно кристаллизоваться нечто новое. Не надежда. Не любовь. Холодная, отточенная, беспощадная решимость. Если она — никто, значит, ей нечего терять. Ни репутацию, ни гордость, ни иллюзии. Если её единственное оружие — это внимание этих голубых глаз, значит, она будет использовать его как скальпель. Если её тело жаждет контакта, даже такого извращённого, значит... она обратит эту жажду в оружие. Не для того, чтобы получить ласку. Для того, чтобы манипулировать. Чтобы вогнать клин в трещину страха в душе Нарциссы ещё глубже. Чтобы заставить её не просто приносить мазь, а сделать что-то большее. Что-то, что даст шанс Гарри. Рону. Луне. Даже этому несчастному Олливандеру. Она вытерла лицо грязным рукавом, оставив на коже полосы соли и грязи. Дышать стало легче. Не потому что стало легче на душе. Потому что душа замёрзла и заострилась, как лезвие. Первая часть сделки — молчание — была ею соблюдена. Теперь начиналась вторая. Гораздо более опасная. Где ставкой была не просто повязка на рану, а жизнь. И где её главной картой была не логика, не магия, а эта новая, страшная, позорная и всепоглощающая одержимость голубым взглядом в сером платье. Она закрыла глаза, уже не чтобы помечтать, а чтобы спланировать. Следующий визит. Следующий взгляд. Следующее молчаливое послание, которое она пошлёт своей тюремщице. Не мольбу о пощаде. Вызов. Ночь была не тише и не громче других. Та же капель, тот же скрип старых балок. Но Гермиона не спала. Она сидела, скрестив ноги, на своём матрасе, спиной к стене, лицом к двери. В ушах стоял гул собственной крови. Она ждала. Не с надеждой, а с напряжённой, хищной готовностью. Шаги в коридоре заставили её сердце ёкнуть, но не от страха. От азарта. Они были лёгкими, быстрыми. Нарцисса. Дверь отворилась без скрипа — её, кажется, смазали. В проёме, как и всегда, возникла фигура со свечой. Свет упал на пол, выхватив из тьмы босые, бледные ноги Гермионы, её руки, лежащие на коленях. Нарцисса замерла на пороге. Её взгляд скользнул по привычной картине, но что-то — поза, может, само напряжение в воздухе — заставило её замедлиться. Она вошла, поставила миску с той же безвкусной похлёбкой на пол, рядом — кусок хлеба. Движения были отточенными, но сегодня в них проскальзывала небрежность, будто её мысли были далеко. Она уже разворачивалась, чтобы уйти, когда Гермиона заговорила. Впервые за все дни в этой камере. — Он сегодня кричал. Голос её был тихим, хриплым от неиспользования, но абсолютно чётким. Он разрезал тишину, как лезвие. Нарцисса застыла, будто её ударили током. Она медленно повернула голову. Свеча в её руке дрогнула, отбросив на стену прыгающую тень. — Что? — один-единственный слог, вырвавшийся против её воли. — Драко, — уточнила Гермиона, не отводя взгляда. Она смотрела не в лицо, а на руки Нарциссы. На то, как пальцы сжали подсвечник так, что костяшки побелели. — Днём. Сверху. Его крик был... тонким. Как у затравленного. Не от боли. От страха. Она врала. Она не слышала никакого крика. Но она знала анатомию страха Нарциссы лучше, чем та сама. И ударила точно в нерв. Лицо Нарциссы осталось маской, но её глаза — те самые, голубые, холодные озёра — вскипели. В них вспыхнула паника, чистая, неконтролируемая, и тут же — ярость. Ярость от того, что её слабость, её главный страх, назвали вслух. Что его вытащили на свет этой жалкой свечи и бросили между ними, как окровавленную перчатку. — Ты лжёшь, — прошипела она. Но в её голосе не было убеждённости. Был ужас. — Возможно, — пожала плечами Гермиона, и это движение, спокойное, почти расслабленное, казалось здесь самым вызывающим жестом. — Но ты же слышала. Ты всегда слышишь. Ты стоишь на лестнице и слушаешь. И думаешь: «Сегодня? Он придёт за ним сегодня?» Ты не боишься за себя. Ты даже мужа, кажется, уже не боишься. Ты боишься за него. И это единственное, что в тебе ещё живо. Нарцисса сделала шаг вперёд. Не угрожающий. Скорее, шаг раненого зверя, который идёт на звук. — Заткнись. Сию же секунду заткнись, грязнокровка, или я... — Или ты что? — Гермиона перебила её, и в её голосе впервые зазвучали стальные нотки. Она подняла голову, и их взгляды встретились наконец в полную силу. — Позовёшь Беллатрису? Отдашь меня ей? Но тогда кто будет слушать твои страхи? Кто будет тем единственным в этом доме, кто видит не Леди Малфой, а просто... мать? Люциус? Он сломлен. Драко? Он сам едва дышит от страха. Она сделала паузу, дав словам вонзиться. Видела, как глотка Нарциссы содрогнулась в судорожном движении. — Я — твой единственный свидетель, Нарцисса. Единственный, кто понимает. И это делает меня опаснее любого ножа твоей сестры. Тишина повисла густая, тягучая. Нарцисса дышала часто, поверхностно, её грудь под строгим платьем высоко вздымалась. В её глазах шла война. Ненависть к дерзкой пленнице. Паника за сына. И что-то ещё — ошеломлённое, шокированное признание. Признание правоты. Признание того, что эта девчонка в грязи видит её насквозь. — Чего ты хочешь? — наконец выдавила она. Голос был сломанным, лишённым всякой надменности. Голосом загнанной в угол женщины. Гермиона медленно поднялась с матраса. Она была ниже, грязнее, слабее. Но в её позе была странная, непоколебимая сила. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что приносишь мне еду из милосердия, — сказала она тихо, но отчётливо. — Я хочу, чтобы ты признала, что мы в одной лодке. Ты борешься за своего сына. Я борюсь за своих друзей. И Беллатриса с её хозяином — наш общий враг. Я хочу... сотрудничества. — Ты сумасшедшая, — хрипло прошептала Нарцисса. Но её взгляд не отрывался от Гермионы. — Возможно. Отчаяние сводит с ума. Но оно же прочищает зрение. Ты знаешь, что я права. Они стояли друг напротив друга в узком луче свечного света. Между ними висело невысказанное, главное: «Я знаю твой страх. И теперь ты знаешь, что я знаю. И у меня нет ничего, кроме этого знания. А у тебя нет ничего, кроме сына, которого ты теряешь». Нарцисса отвела взгляд первой. Она посмотрела на миску с похлёбкой, будто видя её впервые. — Завтра, — сказала она глухо, не глядя на Гермиону. — Я... попробую принести что-нибудь... посытнее. И чистую воду. Это был не ответ. Это было первое условие капитуляции. Маленькое, ни к чему не обязывающее. Но в этой камере, после всего, что было сказано, оно звучало как гром среди ясного неба. — Спасибо, — сказала Гермиона, и в этом слове не было ни капли благодарности. Было холодное принятие факта. Нарцисса резко кивнула, развернулась и почти выбежала из камеры. Дверь захлопнулась. Но на этот раз Гермиона не услышала щелчка замка сразу. Слышно было, как за дверью кто-то стоит, дышит. Потом — тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. И только тогда — щелчок и удаляющиеся шаги. Гермиона опустилась на матрас. Руки её дрожали, но внутри бушевал не страх, а лихорадочная, победоносная энергия. Она сделала первый шаг. Не в своих фантазиях. В реальности. Она вытащила страх Нарциссы на свет и использовала его как рычаг. Это было опасно, безрассудно, но это сработало. Она посмотрела на миску. Простая глиняная миска с бурдой. Но теперь это был не просто паёк. Это был символ. Символ хрупкого, чудовищного союза, рождённого не из симпатии, а из взаимного шантажа и отчаяния. И глядя на эту миску, Гермиона поняла самую страшную вещь. Её пошлые, стыдные фантазии не исчезли. Они трансформировались. Теперь она хотела не просто прикосновения. Она хотела власти. Власти над страхом в этих голубых глазах. Власти над тем, что осталось от женщины в сером платье. Чтобы выжить. Чтобы спасти своих. Даже если для этого придётся разбить вдребезги и то, и другое. Она закрыла глаза, и на губах у неё играла чуть заметная, ледяная улыбка. Игра началась по-настоящему. Следующие дни стали адом нового порядка. Теперь каждый визит Нарциссы был для Гермионы пыткой и восторгом одновременно. Тот странный, вымученный диалог проломил лёд, и теперь под холодной поверхностью их ритуала бушевало море невысказанного. Нарцисса приносила еду и воду, как и обещала, — чуть лучше, чище. Иногда даже остатки варёной курицы или кусок сыра, завернутый в салфетку. Она делала это молча, избегая взгляда, но её движения потеряли прежнюю автоматическую отточенность. Они были резкими, нервными. Она больше не замирала на пороге, а входила и выходила быстро, будто боялась задержаться. Но Гермиона уже не могла просто наблюдать. Её желание, сначала стыдное и тайное, теперь вышло на поверхность, обожжённое дерзостью её первой атаки. Она не просто хотела прикоснуться. Она планировала это. Каждый жест Нарциссы она изучала, как карту: как та наклоняется, обнажая изгиб шеи; как поднимает руку, чтобы поправить выбившуюся прядь, и манжетка платья сползает, открывая тонкое запястье с голубоватыми венами. Однажды, когда Нарцисса ставила миску, Гермиона не выдержала. Она протянула руку — не к еде. Она протянула её, чтобы коснуться тыльной стороны руки Нарциссы, которая лежала на краю миски. Движение было медленным, почти гипнотическим. Она не думала о последствиях. Она думала о том, как будет ощущаться эта кожа под её пальцами. Холодная? Или, может, тёплая, несмотря на всё? Нарцисса дёрнулась, как от ожога. Она отпрянула так резко, что миска опрокинулась, и мутная похлёбка растеклась по грязному полу. Её глаза, огромные и полные не паники, а чистого, животного ужаса, уставились на Гермиону. — Не смей, — прошипела она. Голос её дрожал, но не от злости. От страха. — Никогда. Слышишь? Никогда не прикасайся ко мне. — Почему? — тихо спросила Гермиона. Её рука всё ещё висела в воздухе. Внутри всё горело от стыда и возбуждения. — Ты же прикасаешься. Ты приносишь еду. Это тоже прикосновение. Через посредника. — Это не одно и то же! — голос Нарциссы сорвался на надтреснутый, высокий звук. Она обхватила себя руками, будто ей было холодно. Её взгляд метнулся к двери, потом обратно к Гермионе, и в нём читалась настоящая, неконтролируемая паника. — Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что здесь происходит. Наверху... Она замолчала, сглотнув. Горло её работало судорожно. — Белла, — выдавила она наконец, и имя прозвучало как заклинание, вызывающее демона. — Она... она не просто ждёт. Она ищет повод. Любой повод. Развлечения. И если она... если она почует... — Нарцисса не договорила, но её взгляд, полный немого ужаса, закончил мысль. Если она почует это между нами. Эту... странность. Это безумие. — Она убьёт тебя первой, — тихо закончила за неё Гермиона. Не вопрос. Констатация. Нарцисса кивнула, один раз, резко. В её голубых глазах стояли слёзы — слёзы бессильной ярости и страха. — Она убьёт нас всех. Всю эту... вашу шайку. Медленно. Смакуя. А меня... меня она заставит смотреть. Потому что это будет моя вина. За то, что я недосмотрела. За то, что позволила... — она снова не договорила, но её взгляд скользнул по растёкшейся по полу похлёбке, по протянутой руке Гермионы, — ...этому. И тут случилось нечто странное. Вместо того чтобы отшатнуться, Гермиона почувствовала, как её желание усиливается, заостряется, пропитываясь новым, смертельным смыслом. Страх Нарциссы не оттолкнул её. Он притянул. Потому что это был честный страх. Не надменное отвращение чистокровки, а голый, человеческий ужас перед реальной, конкретной смертью. Ужас, который они разделяли. — Значит, мы уже мёртвы, — сказала Гермиона, опуская руку. Голос её был спокоен, почти бесстрастен. — Просто ещё не знаем даты. Так какая разница? — Разница в том, — Нарцисса вытерла тыльной стороной ладони непрошеную слезу, и жест этот был удивительно юным, уязвимым, — что пока она этого не знает, у Драко есть шанс. Маленький, призрачный. Но есть. Если она узнает... этот шанс исчезнет. Для него. Для всех. Она сделала шаг назад, к двери, её фигура в проёме казалась хрупкой, почти девичьей. — Перестань, — сказала она, и это была уже не просьба, не приказ. Это была мольба. — Пожалуйста. Перестань смотреть на меня так. И не... не тяни руки. Я не могу. Я не выдержу этого. Она везде. Она всё слышит. И она ушла, оставив дверь открытой на несколько долгих секунд, будто забыв про осторожность. Гермиона сидела на полу среди разлитой похлёбки и смотрела в тёмный проём. Её тело всё ещё горело. Жажда прикосновения не утихла — она стала только острее, отравленной сладким ядом общей, разделённой тайны и общей смертельной угрозы. Беллатриса. Теперь это имя висело между ними не просто как опасность, а как третий, незримый участник их странных отношений. Страж, палач и... соучастник. Потому что именно её тень заставляла Нарциссу дрожать, а её дрожь делала её в глазах Гермионы не ледяной статуей, а живой, пульсирующей, доступной болью. Гермиона медленно поднялась, подошла к луже на полу. Не думая, она опустила палец в липкую жидкость, а потом поднесла его к губам. Солёно-пресный вкус. Вкус её поражения? Нет. Вкус новой игры. Нарцисса сказала «перестань». Но она не сказала «я ненавижу тебя». Она сказала «я не выдержу». А это — совсем другое. Это — признание силы. Признание того, что прикосновение Гермионы, её взгляд — это угроза не меньшая, чем нож Беллатрисы. И что Нарцисса боится этой угрозы. Значит, у неё есть над ней власть. Она вытерла палец о лохмотья платья. Внутри зарождался новый, чудовищный план. Если прикоснуться физически нельзя... значит, нужно прикасаться иначе. Словами. Взглядами. Теми самыми «посредниками». Каждой принесённой миской, каждым куском сыра, каждым вздохом в темноте нужно передавать одно и то же послание: «Я здесь. Я вижу тебя. И твой страх перед ней — это моя сила. И единственный способ спасти твоего сына — это спасти сначала меня». Это была уже не просто сделка о молчании. Это был шантаж, замешанный на желании. Самый опасный из всех возможных видов. А Беллатриса... Да, она была угрозой. Но в новой, извращённой логике Гермионы, она стала ещё и союзником. Потому что пока Беллатриса держала Нарциссу в страхе, та была уязвима. А уязвимость — это дверь. Гермиона легла на матрас, уставившись в потолок. Она снова представила прикосновение. Но теперь в фантазии участвовала не только она и Нарцисса. В тени стояла третья — с растрёпанными чёрными волосами и безумной улыбкой. И от этого фантазия становилась ещё слаще, ещё более запретной и необходимой. Прикоснуться нельзя. Но заставить захотеть прикосновения, несмотря на страх смерти... Это было бы настоящей победой. Минуты после ухода Нарциссы тянулись, как смола. Гермиона лежала в темноте, прислушиваясь к звукам дома — но теперь она слышала не просто скрип половиц, а музыку страха. Каждый отдаленный гул голоса сверху заставлял ее сердце биться чаще. Беллатриса. Теперь это имя жило в ней не как абстрактный кошмар, а как конкретная, чудовищная сила, сжимающая их обеих в один кулак. Следующий визит был отсрочен. День? Два? Время в подвале потеряло смысл. Когда дверь наконец открылась, это была уже не прежняя Нарцисса. Она вошла, держа свечу в одной руке и тряпку в другой, ее лицо было каменной маской, лишенной даже намека на ту уязвимость, что прорвалась на прошлый раз. Она молча вытерла остатки похлебки с пола, поставила новую миску — на этот раз с густой овсянкой и ломтем темного хлеба — и кувшин с чистой водой. Все движения были механическими, безжизненными. Она была обратно Леди Малфой: идеальная, холодная, неприступная. Щит, который она с таким трудом восстановила, был толще и крепче, чем когда-либо. Но Гермиона видела трещины. Видела, как взгляд Нарциссы, обычно прямой и оценивающий, теперь избегал любого контакта. Видела легкую, едва заметную дрожь в пальцах, когда та ставила кувшин. Видела следы усталости под глазами, скрытые не идеально. «Она не спала, — с холодным торжеством подумала Гермиона. — Она думала обо мне. О моей руке. О моих словах. О ней. Я в ее голове. Я уже коснулась ее. Просто не кожей». — Она сегодня была здесь, — тихо сказала Гермиона, не как обвинение, а как констатацию погоды. — В подвале. Прошла мимо моей двери. Наверное, к Олливандеру. Пахла... дождем и грозой. И чем-то медным. Нарцисса замерла, уже почти повернувшись к выходу. Спина ее напряглась под серым шелком. — Зачем ты мне это говоришь? — голос был плоским, без интонации. — Потому что ты это и так знаешь. Ты слышала ее шаги сверху. Ты затаила дыхание, как и я. Только я в своей клетке. А ты — в своей. Но стены у наших клеток общие. Гермиона медленно поднялась с матраса, но не сделала ни шага вперед. Она просто стояла, демонстрируя свою худобу, грязь, свою непокорную, живую силу посреди этого каменного гроба. — Ты можешь строить стены из молчания, Нарцисса. Но они не защитят. Она снесет их одним взглядом. Единственная стена, которая у нас есть — это правда между нами. И страх, который мы разделяем. Нарцисса медленно обернулась. В ее глазах не было ни ярости, ни мольбы. Была усталость. Бездонная, высасывающая душу усталость. — Ты хочешь, чтобы я признала, что мы похожи? — она произнесла это с легким, горьким изумлением. — Мы не похожи. Ты — пленница. Я — хозяйка этого дома. — Ты — пленница в доме своего мужа, — парировала Гермиона, и слова упали, как камни. — И твоя настоящая хозяйка — та, кто ходит по коридорам с серебряным ножом. Я, по крайней мере, знаю, что я в клетке. Ты же притворяешься, что держишь ключ. Удар попал в цель. Краешек губ Нарциссы задрожал. Она смотрела на Гермиону, и в ее взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на признание. Страшное, невыносимое признание. — Если я такая же пленница, как и ты, — прошептала она, — то у меня нет власти тебе помочь. Ни едой, ни... ничем еще. — Ты ошибаешься, — Гермиона сделала один, крошечный шаг вперед. Не для того чтобы прикоснуться. Чтобы уменьшить дистанцию. Чтобы ее слова долетели тише, интимнее. — Ты — единственная, кто может помочь. Потому что ты знаешь этот дом. Ты знаешь ее. Ты знаешь ритуалы, привычки, слабости. У тебя есть доступ. У тебя есть причина бояться за сына — это делает тебя осторожной и умной. А у меня... у меня есть только отчаяние и готовность на все. Вместе это не слабость. Это стратегия. Они смотрели друг на друга через узкое пространство, залитое трепещущим свечным светом. Между ними висели невысказанные условия сделки. Гермиона предлагала не союз равных. Она предлагала сделку с дьяволом, где ее дьявольская часть — это ее голод, ее ясный, безжалостный ум, направленный на выживание. А дьявольская часть Нарциссы — ее страх, ее знание и ее загнанная в угол материнская ярость. — Что ты хочешь сейчас? — спросила Нарцисса, и в ее голосе прозвучала практическая, житейская нота, будто они обсуждали поставку провизии, а не заговор против Темного Лорда и его правой руки. — Информацию, — немедленно ответила Гермиона. Ее разум, наконец-то получивший пищу для размышлений, кроме ее собственных фантазий, заработал на полную мощность. — О расписании Беллатрисы. Когда она уходит, когда возвращается, в каком она настроении. О том, что происходит наверху. С Драко. С пленными. Любая мелочь. А еще... — она сделала паузу, — ...клочок бумаги. И что-нибудь, чем можно писать. Уголь. Обгоревшая лучина. Все что угодно. Нарцисса ахнула, будто ее ударили. — Бумагу? Ты с ума сошла! Если это найдут... — Его не найдут, — перебила Гермиона с ледяной уверенностью. — Потому что ты найдешь для него надежное место. Или я найду. Мне нужно думать. Мне нужно планировать. Без этого я просто животное, которое ждет убоя. А животное, когда его загнали в угол, кусается. Беспорядочно. И привлекает внимание. Угроза была подана тонко, но ясно: дай мне инструмент, или я начну ломать твой хрупкий покой. И Нарцисса ее поняла. Она закрыла глаза на мгновение, и Гермиона увидела, как под тонкими веками бегают тени мыслей, расчетов, страхов. — Завтра, — наконец сказала Нарцисса, открыв глаза. В них был уже не страх, а решимость того, кто сделал выбор. Страшный, необратимый выбор. — Я принесу бумагу. Спрячь ее... под камень в углу, там, где отсыревает штукатурка. Она отходит. Будь осторожна. Это было больше, чем согласие. Это было посвящение в детали, в уязвимости самой камеры. Нарцисса делилась знанием ее пространства. — Спасибо, — снова сказала Гермиона, и на этот раз в слове была странная, искренняя тяжесть. Благодарность палачу за нож, который можно обратить против другого палача. Нарцисса кивнула, резко и коротко, и на этот раз ее уход был быстрым и бесшумным. Но не побегом. Отбытием. Гермиона осталась одна, но чувство одиночества было уже не таким всепоглощающим. В нем появилась новая нота — ожидание. Не надежды, но действия. Она подошла к указанному углу, нащупала пальцами рыхлую, холодную штукатурку. Да, камень под ней шатался. У нее будет бумага. У нее будет план. И у нее будет Нарцисса Малфой — не как тюремщик или объект больных фантазий, а как сообщник. Хрупкий, напуганный, ненадежный, но сообщник. Она села на матрас, обхватив колени руками, и уставилась в темноту. Фантазии о прикосновениях, о шелке и бледной коже никуда не делись. Но теперь они обрели новую, изощренную форму. Она представляла, как не ее пальцы касаются запястья Нарциссы, а ее слова, ее просьбы, ее угрозы. Как они впиваются в кожу, оставляя невидимые, но жгучие следы. Как она прикасается к самому страху в душе этой женщины и лепит из него то, что нужно ей. Это была власть. Страшная, отравленная, рожденная в грязи и отчаянии. Но власть. А где-то наверху, за толщей камня, ходила по коридорам Беллатриса Лестрейндж, не подозревая, что два загнанных в угол зверя в ее царстве только что заключили молчаливый пакт. И что оружием в их арсенале стало не только знание или магия, но и это новое, тихое, всепоглощающее и опасное внимание друг к другу. Игра, действительно, началась по-настоящему. И ставки в ней были выше, чем жизнь и смерть. Это была ставка на саму душу.