Подполье

На рассвете: Серый, водянистый свет только начал пробиваться в узкое, забранное решёткой окно подвала, когда до них донесся первый звук, не похожий на привычные скрипы и стоны дома. Это был не крик. Это был глухой удар, от которого мелкая пыль посыпалась с потолка камеры. Потом ещё один. И ещё. Словно гигантский молот бил в наковальню мира снаружи. Гарри вскочил первым, прижавшись к стене, его сердце бешено колотилось, но не от страха — от дикой, безумной надежды. Рон подхватил Луну, оттягивая её в самый дальний угол. Гермиона, не отрывая взгляда от двери, машинально потянула за собой Нарциссу, которая застыла, как статуя, её глаза были прикованы к потолку, откуда доносился нарастающий грохот битвы. Это была не стычка. Это была буря. Сверху, сквозь толщу камня, прорывался хаос: оглушительные взрывы заклинаний, сливающиеся в один непрерывный рёв; дикие, яростные крики; грохот рушащейся мебели и звон бьющегося стекла. Особняк Малфоев трещал по швам под натиском ярости, которую копили неделями. Наверху царил ад, вырвавшийся на свободу. Сириус Блэк не ломал дверь — он взорвал её, превратив массивный дуб в щепки и пыль вместе с частью стены, следуя за разъяренной Нимфадорой Тонкс, которая, извиваясь и меняя облик, сеяла панику в рядах заспанных Пожирателей. Ремус Люпин шёл за ней не как учёный, а как хищник — его движения были быстры, экономичны и смертоносны. Он не кричал заклинаний, он направлял их жестами, и каждый его взмах палочки находил цель: Яксли, пытавшегося удержать лестницу, сбило с ног и пригвоздило к стене тяжёлым гарнитуром; Гойл-старший, ревущий и неуклюжий, запутался в собственных ногах, опутанный внезапно ожившими ковровыми дорожками. Артур Уизли, обычно добродушный и немного растерянный, преобразился. Его лицо было искажено холодной, отцовской яростью. Он не пробивал броню Рабастана Лестрейнджа — он разбирал её, как сложный, порочный механизм. Каждое его заклинание было направлено не на уничтожение, а на разложение: заржавели и рассыпались металлические накладки на одежде Пожирателя, расползлись по швам кожаные ремни, а сама палочка в его руке вдруг изогнулась и обожгла ему пальцы. Рабастан, захлёбываясь от неожиданности и боли, отступал. В это время Беллатриса, одурманенная сном после ночной «забавы», спала в своей комнате, укрытая иллюзией непобедимости. Её муж, Рудольфус, пытался организовать хоть какое-то сопротивление на втором этаже, но наткнулся на Молли Уизли. Она шла по коридору, не скрываясь, её простое домашнее платье развевалось от скорости. В её руке палочка была не инструментом — она была продолжением её воли. — Где мои дети?! — её голос ревел, заглушая грохот битвы. Рудольфус выпалил в неё «Круциатус». Молли даже не уклонилась. Она разрезала зелёный луч своим собственным, багровым от ярости заклинанием, и контратаковала таким потоком чистой, сконцентрированной энергии, что Рудольфус отлетел в стену, потеряв палочку и сознание. Она даже не взглянула на него, перешагнув через его тело, ведомая материнским инстинктом, указывавшим путь вниз, в самое сердце тьмы. Дверь в подвал, усиленная железом и страхом, не устояла. Её не взломали — её снесло с петель сокрушительным залпом, в котором слились силы Артура и только что спустившегося Билла Уизли, чьё лицо было изрезано свежими шрамами, а глаза горели одержимостью. За ними, как вихрь, ворвались Молли и Флёр. Свет снаружи, тусклый и серый, ворвался в смрадную темноту, ослепив пленников. На пороге, окутанные дымом и яростью, стояли их спасители. — Уходим! Сейчас же! — скомандовала Молли, её взгляд метнулся по камере, выхватывая знакомые силуэты: Гарри, Рона, Луну, Гермиону… И замер на последней фигуре. Нарцисса Малфой стояла, оторвавшись от стены, в рваном пиджаке Рона, бледная как полотно, с огромными, пустыми глазами. На бледной коже её бёдер, выступавших из-под ткани, были видны синяки и засохшие полосы крови. Материнская ярость, ищущая выхода, нашла новую, понятную мишень. Лицо Молли исказилось. — ТЫ! — её крик был полон такой ненависти, что воздух в камере стал густым. — Что ты тут делаешь?! Палочка в её руке взметнулась, нацеливаясь не в защиту, а на уничтожение. Флёр вскрикнула, пытаясь удержать её, но Молли была неудержима. Она сделала шаг вперёд, и в её глазах не было ничего, кроме желания стереть это бледное, чистокровное лицо с лица земли. Но между ней и Нарциссой метнулась другая фигура. Гермиона. Худая, дрожащая, но с невероятной силой вставшая на пути разъярённой матери. — МОЛЛИ, НЕТ! — её голос, хриплый и срывающийся, разрезал ярость, как нож. Она широко раскинула руки, закрывая собой Нарциссу. — Не трогайте её! Она… — Гермиона задыхалась, подбирая слова, которые могли бы остановить этот ураган. — Она такая же пленница! Беллатриса… Беллатриса сделала с ней то же самое! Она помогла нам! Мгновение, длившееся вечность. Глаза Молли, полные огня, встретились с глазами Гермионы — умными, настойчивыми, умоляющими. Взгляд Молли скользнул за её плечо, к фигуре Нарциссы, которая не пыталась защищаться, а лишь смотрела в пол, её поза выражала не гордость, а глубочайший, всепоглощающий стыд и покорность судьбе. Кровь на её ногах говорила сама за себя. Ярость в глазах Молли не исчезла, но её вектор дрогнул. Она увидела не Леди Малфой, а избитую, изнасилованную женщину. Мать в ней на миг столкнулась с мстительницей. — Доказательства потом, — проскрежетала она, опуская палочку на дюйм. Её взгляд вернулся к Гермионе, к Рону, к Луне. — Уносите ноги. Все. Артур! Билл! Прикрыть отход! Флёр, веди их к точке выхода! В коридоре гремела битва. Сверху доносился безумный, пронзительный вопль — Беллатриса проснулась. Её рёв ярости потряс стены. — Бежим! — крикнул Гарри, хватая за руку Луну и подталкивая вперёд Рона, который уже вёл под руку Олливандера. Гермиона обернулась к Нарциссе. Та стояла, не двигаясь, будто не веря, что путь свободен. — Идём, — просто сказала Гермиона, и в этом слове не было ни дружбы, ни симпатии. Была брутальная, прагматичная солидарность выживших. — Или останешься с ней. Последние слова подействовали как удар. Нарцисса вздрогнула, и её тело наконец отозвалось. Она сделала шаг, спотыкаясь, и пошла за ними, в поток бегущих к свету, в грохот сражения, в неясное будущее, унося с собой только рваный пиджак, стыд и призрачный шанс, купленный ценой невыносимого унижения. Дверь в ад распахнулась. Но чтобы выйти из него, им предстояло пробежать через самый его эпицентр, где уже ревела, спускаясь по лестнице, пробудившаяся фурия в чёрном — Беллатриса Лестрейндж, готовая смести всех и вся. А наверху, в разбитых окнах, уже виднелись первые лучи настоящего рассвета, такого же холодного и беспощадного, как и эта свобода, вырванная когтями и кровью. *** Поток людей — спасителей и спасённых — хлынул из пролома в коридор. Артур и Билл, стоя спиной к спине, прикрывали отступление, парируя редкие, но ядовитые выстрелы магии с верхних этажей. Молли и Флёр вели вперёд Рона с Олливандером, Гарри тащил за руку Луну. Именно в этот миг, когда казалось, что самое страшное позади, с верхней площадки лестницы, ведущей из жилых покоев, донёсся нечеловеческий вопль. Не просто ярости — запредельной, раскалывающей душу ненависти, смешанной с предательством. — ЦИССИИИИ! Все обернулись, замерев на долю секунды. На лестнице, в разорванном ночном одеянии, с лицом, искажённым гримасой, похожей на предсмертный оскал, стояла Беллатриса. Её чёрные волосы вились вокруг головы, как щупальца. В её глазах не было безумия — была чистая, ледяная, сфокусированная ярость. И она была направлена на одну-единственную фигуру в хвосте бегущих — на Нарциссу, в её жалком, чужом пиджаке. Палочка Беллатрисы взметнулась не для сложного проклятия, не для пытки. Движение было коротким, резким, смертельно точным. Губы сложились в знакомое, роковое слово. — АВАДА... Зелёный свет уже начал формироваться на кончике палочки, холодный и неумолимый. Мысль опередила действие. Гермиона не кричала, не думала. Её тело, дрелью натренированное на реакцию, сработало само. Она рванулась не в сторону, не в укрытие. Она бросилась назад, к замершей Нарциссе. «...КЕДАВРА!» Извержение изумрудного пламени сорвалось с палочки Беллатрисы, пронзая задымлённый воздух коридора смертоносным лучом. Он летел прямо в грудь Нарциссы. Гермиона врезалась в неё плечом, обхватив за талию, и с силой, рождённой чистым адреналином, швырнула их обеих в сторону, на груду обломков и отсыревшей штукатурки у стены. Они рухнули, сплетённые в один клубок, за мгновение до того, как зелёный смерч прошил то самое место, где только что стояла Нарцисса, и врезался в каменную кладку с сухим, раскатистым хлопком, оставив после себя чёрный, обугленный след и запах озона. Удар о камень вышиб воздух из лёгких Гермионы. Над головой, в дюйме от её волос, прожужжал рикошетом осколок камня. Она лежала, прижимая к холодной стене тело Нарциссы, чувствуя под ладонями резкие, судорожные вздохи той. Их взгляды встретились — в глазах Гермионы было дикое, животное «я же сказала!», в глазах Нарциссы — абсолютный, парализующий шок от осознания, что эта смерть была предназначена ей, и что её отвела та, кого она презирала больше всех. Сверху донёсся новый, ещё более яростный рёв — крик фурии, которой сорвали добычу. Но времени не было. Сильные руки вцепились в плечи Гермионы — это был Билл, его лицо в шрамах перекошено от напряжения. — ДАВАЙ! СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА! Он почти выдернул её из-под Нарциссы. Артур, не прекращая вести ответный огонь вверх по лестнице, чтобы прижать Беллатрису, махнул рукой: «ВСЕ, ВПЕРЁД!». Их отряд, теперь уже с невероятной, лихорадочной скоростью, рванул к выходу из подвала, к свету разгорающегося утра, оставляя позади грохот битвы и затухающие, всё ещё полные неизбывной ненависти вопли Беллатрисы Лестрейндж. — ТЫ МОЯ! СЛЫШИШЬ, ЦИССИ? ТЫ МОЯ! Я НАЙДУ ТЕБЯ! Я ВЫРЕЖУ ЕЁ ИЗ ТЕБЯ ПО КУСОЧКАМ! Но эти слова уже тонули в звуках сражения на первом этаже и в свисте ветра, ворвавшегося через выбитые двери Малфой-Мэнора. Они бежали навстречу серому, холодному рассвету, унося с собой боль, стыд, обломки доверия и тяжёлое знание: одна война, быть может, закончилась этим побегом. Но другая, личная и не менее беспощадная, только что получила свою первую, смертельную рану и была объявлена во весь голос. *** Аппарировав в Нору, они вывалились в тесный, пропахший пирогами и защитными чарами холл не с торжеством победителей, а с гулкой, давящей тишиной после бури. Дом Уизли, обычно такой шумный, замер, впитывая в себя их вид: изможденных, вонючих, окровавленных, с пустыми глазами. Молли, не теряя времени, махнула палочкой, и с них, как грязная шелуха, спали лохмотья, сменившись на мягкую, выстиранную домашнюю одежду: пижамы в полоску для мужчин, старые футболки и треники для Гермионы и Луны. Согревающие чары обволокли их, как невидимое одеяло, но дрожь шла изнутри. Взгляд Молли, когда он упал на Нарциссу, был не просто косым. Он был лезвием, острым и холодным. Она не стала менять ей одежду магией, а молча, с выражением глубочайшего отвращения, швырнула ей сложенный вязаный плед и самую старую, просторную ночнушку Артура, которая висела на вешалке у входа «для грязных работ». Жест был ясен: ты здесь не равная, не гостья. Ты — проблема, которую терпят. Нарцисса словно не заметила оскорбления. Она машинально взяла ночнушку и плед, не глядя ни на кого, прошла в гостиную и опустилась в самое дальнее кресло у холодного, еще не разожженного камина. Она завернулась в плед, как в кокон, уставившись в пустые чёрные поленья. Её поза, обычно безупретная даже в расслаблении, была сломанной, плечи выгнуты внутрь, подбородок почти касался груди. Она была островком ледяного, отрешённого молчания в центре начавшейся суеты. Тонкс и Флёр тут же увели Луну и Олливандера наверх, чтобы оказать им помощь и дать снотворное. Билл, хромая, отправился перевязывать свои шрамы. Артур и Ремус зашептались у окна, сверяя часы и беззвучно обсуждая последствия. Сириус стоял у буфета, наливая себе и Ремусу крепкого виски большими порциями. Его взгляд, тёмный и неустанный, был прикован к креслу у камина. Рон и Гарри, получив свои пижамы, остались в дверях гостиной. Они были спасены, но чувствовали себя не в своей тарелке, чужими в собственном убежище. Их глаза перебегали с плачущей в кухне Молли (где та, судорожно всхлипывая, резала овощи для завтрака, вымещая всю накопленную ярость и страх на несчастной морковке) на застывшую фигуру Нарциссы. Именно тогда из кресла донёсся звук. Не рыдание, а сдавленный, хриплый выдох, полный такой абсолютной, бездонной безнадёги, что по коже пробежали мурашки. — Она убьёт моего сына, — прошептала Нарцисса Малфой в тишину комнаты. Голос её был плоским, лишённым интонации, как будто она констатировала погоду на следующей неделе. Но по её бледным, идеальным щекам медленно, словно против её воли, покатились две ровные, блестящие слезы. Она даже не попыталась их смахнуть. — Белла. Она найдёт способ. У неё… теперь есть причина. Гарри вздрогнул. Он видел эту женщину надменной, холодной, жестокой. Видел её униженной и сломленной. Но это… это была просто мать. Испуганная до оцепенения. Его собственная, застарелая ненависть к Малфоям на миг споткнулась о это зрелище. — Она не посмеет его тронуть, — начал он, и его собственный голос прозвучал неуверенно, юношески. Его шокировала именно эта… человечность. — Волан-де-Морт… Драко ему нужен. Нарцисса медленно подняла на него голову. Её голубые глаза, казалось, видели не его, а какую-то внутреннюю, ужасную картину. — Тронет, Поттер. Ещё как тронет. Не сразу. Не открыто. Но найдёт способ. Отраву в его вино. «Случайное» проклятие на тренировке. «Самоубийство» от стыда за мать-предательницу. — Каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Она мастер таких… несчастных случаев. И теперь у неё есть мотив. Я сбежала. Я… — её взгляд мельком скользнул по Гермионе, стоявшей в дверях, и тут же отпрянул, — …я встала на вашу сторону в её глазах. Драко станет мишенью. Чтобы добраться до меня. Чтобы заставить меня вернуться. Чтобы просто… причинить боль. Гермиона, слушавшая это, почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Не жалость в чистом виде. Сложная смесь вины (это она втянула Нарциссу в этот водоворот), ответственности и того самого, запретного, липкого чувства, которое не отпускало её со времён подвала. Она сделала шаг вперёд. — Прекратите, Нарцисса. Мы не дадим этому случиться. Мы что-нибудь придумаем. Орден… — Орден не полезет в самое логово, чтобы спасти одного Малфоя, — с горечью, но без злобы, констатировала Нарцисса. — И будет прав. Тишину нарушил скрип половицы. Сириус Блэк, держа в руке бокал с тёмным вином, медленно подошёл к камину. Он не садился. Он стоял над ней, как тёмная грозовая туча, его пронзительный, серый взгляд изучал её лицо, следы слёз, дрожь в сжатых на пледе пальцах. Он сделал большой глоток, облизнул губы, и когда заговорил, его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено, как стальной клинок. — Если, — начал он, и в этом «если» был вес целого договора, — ты будешь на нашей стороне по-настоящему, Нарцисса. Не как пленница, не как вынужденная союзница. Если ты расскажешь всё. Каждый секрет, каждую слабость, каждый план, каждую щель в их обороне. Если твоя помощь будет полной и безоговорочной… — он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, — …тогда Орден найдёт способ вытащить и твоего «глупого сына». Потому что он перестанет быть просто Малфоем. Он станет активом. И свидетелем. Мы спасаем своих. И тех, кто с нами. Это не было обещанием. Это было предложением сделки. Более жестокой и окончательной, чем любая их молчаливая договорённость в подвале. Сириус требовал не временного перемирия, а полной капитуляции и перехода на другую сторону войны. Ценой была душа её сына и, возможно, её собственная. Нарцисса смотрела на него, и в её глазах бушевала буря. Страх за Драко. Ненависть к необходимости подчиняться. Отчаяние. И глубокая, усталая ясность: другого выбора у неё не было. Слова Беллатрисы — «Я найду тебя!» — звенели у неё в ушах громче любых разумных доводов. Она ничего не ответила. Просто кивнула, один раз, коротко и резко, и снова уставилась в камин. Это был не ответ, а знак. Белый флаг, выброшенный в самый тёмный час. В этот момент с кухни вышла Молли. Её глаза были красными, но лицо выражало уже не ярость, а суровую, практическую решимость. Она окинула взглядом комнату. — Ладно. Все наверх, пытаться поспать. Ты, — она кивнула на Гермиону, — и она, — голос стал ледяным при этом слове, — разместитесь в комнате Джинни. Джинни в Хогвартсе, кровать одна. Разберётесь. И она ушла, громко хлопнув дверью в спальню. В комнате воцарилось неловкое молчание. Предложение Молли прозвучало как приговор. Совместная комната. Одна кровать. Для Гермионы Грейнджер и Нарциссы Малфой. Рон покраснел и откашлялся. Гарри потёр затылок, глядя куда-то в сторону. Сириус приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло что-то острое, понимающее. Он что-то уловил в атмосфере между этими двумя ещё в подвале. А Гермиона… У Гермионы сердце совершило странный кульбит — от тревоги к чему-то, отдалённо напоминающему предвкушение. Всё внутри неё должно было возмутиться: делить комнату, а тем более кровать, с женщиной, чья семья желала ей смерти? Но вместо этого по спине пробежал тёплый, колючий разряд. Воспоминания всплыли сами: близость в темноте подвала, шёпот, запах её кожи и страха, тот один, яростный, солёный поцелуй. Мысль о том, что они будут одни, в замкнутом пространстве, без взглядов Сириуса, без ярости Молли… что холодная, отстранённая леди Малфой будет вынуждена существовать с ней на расстоянии вытянутой руки… возможно, даже прикоснуться… Гермиона почувствовала, как уголки её губ против её воли дрогнули. Она быстро опустила голову, делая вид, что поправляет рукав футболки, чтобы скрыть заползавшую на её лицо едва уловимую, странную, виноватую улыбку. Это было безумие. Это была измена самой себе, своим принципам, своим друзьям. Но после ада, через который они прошли, после той грани, что они переступили вместе, все старые правила казались призрачными. Она посмотрела на Нарциссу. Та, услышав приговор Молли, лишь зажмурилась, будто от лёгкой головной боли. Но её пальцы, сжимавшие плед, побелели. — Пойдёмте, — тихо сказала Гермиона, не обращаясь ни к кому конкретно, но её слова явно были направлены на кресло у камина. — Вам нужен сон. Она ждала, не двигаясь с места, пока Нарцисса с невероятным усилием, как очень старая женщина, не поднялась с кресла. Не глядя друг на друга, они прошли мимо молчаливых мужчин и начали подниматься по скрипучей лестнице в Норе, унося с собой груз невысказанного, клубок страха, ненависти, долга и того опасного, тлеющего напряжения, которое теперь было связано накрепко — одной комнатой, одной кроватью, одной невозможной тайной, ожидающей их в тишине комнаты Джинни Уизли. *** Комната Джинни была маленьким, уютным взрывом рыжеволосой энергии. Плакаты с квиддичными командами, книги, разбросанные вещи — всё кричало о жизни, которой здесь сейчас не было. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав их от остального дома, от осуждающих взглядов, от войны. Остались только они и давящая тишина. Нарцисса, не глядя по сторонам, подошла к единственной кровати. Она сбросила на стул плед и ту самую старую ночнушку Артура. Стояла в центре комнаты в том, в чём её привезли: в рваном пиджаке Рона поверх грязного, тонкого шёлкового платья, которое теперь больше походило на тряпку. Она казалась потерянной, выброшенной на чужой, слишком яркий берег. — Ложись, — тихо сказала Гермиона, её собственный голос прозвучал хрипло. — Тебе нужен сон. Нарцисса послушно, как автомат, легла на край кровати, спиной к Гермионе, свернувшись калачиком. Она старалась занять как можно меньше места. Гермиона погасила свет одним щелчком палочки (её вернули в Норе), и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только полоской света из-под двери. Гермиона легла рядом, сохраняя дистанцию. Она слышала частое, поверхностное дыхание Нарциссы, чувствовала, как та напряжена до дрожи. Между ними лежала целая вселенная боли, стыда и невысказанного. Прошло минут десять, но дыхание Нарциссы не выравнивалось. Она не спала. Она просто застыла в ожидании нового удара. Тишина стала невыносимой. В ней звучали отголоски криков Беллатрисы, запах крови и тления, холодный блеск ножа. — Нарцисса, — прошептала Гермиона в темноту, не поворачивая головы. — Разденься. В кровати что-то дрогнуло. Последовала долгая пауза. — Зачем? — голос Нарциссы прозвучал приглушённо, из глубины подушки. В нём не было вызова, только усталое недоумение и… страх. — Я… я сделала тебе больно в прошлый раз. Я использовала тебя. Я… — её голос сорвался. — Я ещё раз прошу у тебя прощения за это. Хотя знаю, что оно ничего не стоит. Это было не отстранение леди Малфой. Это была констатация факта от сломленного человека, который боялся нанести новую рану. — Это не то, о чём я сейчас, — сказала Гермиона. Она повернулась на бок, лицом к её спине. — И не то, о чём ты думаешь. Я просто хочу тебя, Нарцисса. Как и ты… — она сделала паузу, давая словам повиснуть, — …хотела меня тогда. Не как оружие. Не как наказание. Просто… как женщина. Она не ждала разрешения. Она медленно, давая время отпрянуть, приподнялась на локте, а затем протянула руку. Её пальцы коснулись застёжки пиджака Рона на плече Нарциссы. Та вздрогнула, но не оттолкнула. Застёжка расстегнулась с тихим щелчком. Гермиона стянула грубую ткань с её плеч, отбросила на пол. Затем её руки нашли застёжки на спине того самого грязного серого платья. Ткань была холодной и шершавой от грязи и высохшей крови. Нарцисса лежала неподвижно, позволяя ей делать это, её дыхание стало прерывистым. Платье расстегнулось и упало с неё, как мёртвая кожа. Гермиона замерла, её глаза, привыкшие к темноте, различали очертания в лунном свете из окна. И её, против всякой логики, охватил тихий, благоговейный восторг. Даже измождённое, покрытое синяками и следами недавнего кошмара, тело Нарциссы было произведением искусства. Длинная, изящная линия позвоночника, острые лопатки, тонкая талия, плавный изгиб бёдер, сливающийся в стройные, бесконечно прекрасные ноги. Кожа, даже в полумраке, казалась фарфоровой, светящейся изнутри. Это была красота, которая останавливала дыхание — хрупкая, трагическая и невероятно, болезненно эротичная в своей уязвимости. Это была красота падшего ангела, и Гермиона не могла оторвать глаз. Её рука, почти против её воли, потянулась и легла на плоский, холодный живот Нарциссы. Та резко вдохнула, всё её тело напряглось, как тетива. — Ты всё ещё хочешь меня? — прошептала Гермиона, её губы почти касались её уха. Голос звучал низко, бархатисто, как мурлыканье крупной кошки. Нарцисса не ответила. Но она и не оттолкнула её. Это было молчаливое согласие, рождённое не из страсти, а из той же самой пустоты, что заставляла её подчиняться Беллатрисе. Пустоты, в которой любое внимание, даже такое, казалось спасением. Рука Гермионы поползла вверх, скользя по рёбрам, пока не накрыла собой небольшую, упругую грудь. Нарцисса ахнула — тихо, сдавленно. Гермиона сжала её ладонью, почувствовав, как твёрдый, будто каменный сосок упирается ей в ладонь. Она провела большим пальцем по его кончику, и всё тело под ней вздрогнуло. Она снова сжала, уже сильнее, вызывая другой звук — не боль, а невольный, короткий стон. Гермиона наклонилась, и её губы, тёплые и влажные, нашли сначала один сосок, потом другой. Она не просто целовала. Она припадала к ним, как к источнику, лаская языком, слегка покусывая, чувствуя, как они наливаются и твердеют у неё во рту. Нарцисса закинула голову назад, её дыхание стало частым, прерывистым. Она не сопротивлялась. Она отдавалась этому потоку ощущений, как утопающий — течению. Затем Гермиона, движимая инстинктом, который был сильнее разума, приподнялась и оседлала её бёдра. Она сидела на ней, чувствуя под собой упругость её мышц, дрожь, пробегавшую по её телу. Её губы и язык продолжили путешествие: ключицы, впадина у основания горла, грудная клетка, каждый след, каждый синяк, как будто она хотела зализать все её раны, выжечь память о чужих прикосновениях своим. Её рука скользнула вниз, по трепещущему животу, мимо лобковой кости, вниз, к тому месту, которое всё ещё хранило память о насилии. Нарцисса инстинктивно сжала бёдра, её тело стало каменным от страха. — Тссс, — прошептала Гермиона, целуя её в губы, быстрым, крадущимся поцелуем. — Я не она. Я не причиню тебе боли. Её пальцы осторожно, с бесконечным терпением, нашли складки, уже влажные от смеси её собственного возбуждения и, возможно, отголосков ужаса. Она провела одним, единственным пальцем сверху вниз, едва касаясь, находя тот чувствительный бугорок — клитор, набухший и пульсирующий. Нарцисса издала звук, похожий на сдавленный плач, и её бёдра дёрнулись. Гермиона повторила движение. И ещё. Медленно, ритмично, только подушечкой пальца, не проникая внутрь, где всё ещё, она знала, было больно и травмировано. Она ласкала только это одно место, сосредоточив всё внимание на нём, пытаясь дать чистое, простое физическое ощущение, свободное от боли и унижения. Затем, когда напряжение в теле под ней стало почти невыносимым, а стоны — громче и отчаяннее, она осторожно, с бесконечной нежностью, которую сама от себя не ожидала, вошла одним пальцем внутрь. Нарцисса вскрикнула. Резко, громко, и тут же закусила губу, чтобы заглушить звук. Но это был не крик боли. Это был крик освобождения, потрясения, слома чего-то внутри. Её внутренние мышцы, горячие и тугие, судорожно сжались вокруг пальца Гермионы. Влаги было много, это была смесь возбуждения, страха и глубокой, животной потребности. Гермиона замерла, позволив ей привыкнуть, чувствуя, как бушует её тело. Она не двигалась. Просто держала палец внутри, как якорь, как доказательство присутствия, другого рода близости. — Вот видишь, — прошептала она, губами касаясь её века, её щеки, соли слёз, что текли теперь беззвучно. — Это может быть иначе. Это может быть не про разрушение. Нарцисса не открывала глаз. Она лежала, истекая тихими слезами, её тело постепенно расслаблялось вокруг вторжения, принимая его не как насилие, а как… данность. Как странный, извращённый акт милосердия в мире, где милосердия не существовало. И в этой тёмной комнате, на слишком маленькой кровати в доме её врагов, Нарцисса Малфой, наконец, позволила себе не думать. Позволила чувствовать только это: тепло другого тела, настойчивую, странную ласку, палец внутри, который не рвал, а просто… был. И впервые за много недель её сознание, измученное страхом и болью, начало медленно, неохотно, погружаться не в кошмар, а в забытье, убаюкиваемое ритмом чужого, настойчивого дыхания и этим немыслимым, спасительным прикосновением. А Гермиона, наблюдая, как её лицо в лунном свете теряет гримасу страха, чувствовала не триумф, а тяжёлое, щемящее понимание. Граница между желанием, жалостью, местью и спасением была стёрта навсегда. Они были связаны теперь не только общей тайной и общим врагом, но и этой новой, невероятно хрупкой и опасной близостью, зародившейся среди обломков их прежних жизней. Исцеление, если оно вообще было возможно, должно было начаться здесь, в этой тьме, с прикосновений, которые сами по себе были исповедью и прощением.