Подполье

Их отряд, пополненный хрупкой, шатающейся фигуркой Олливандера, двигался по тёмному подвалу, как призраки. Но лабиринт каменных коридоров казался бесконечным, поглощающим звук их шагов и надежды с равной, безразличной жадностью. — Я же слышал её, — бубнил сквозь зубы Гарри, прислонившись лбом к холодной поверхности старого дубового стола, заваленного сломанными ящиками и покрытыми плесенью тряпками. В его голосе была не злость, а отчаянная, почти физическая концентрация. — Где-то здесь. Должна быть. Их действия, отточенные неделями вынужденного бездействия, были почти беззвучными: Луна слушала не ушами, а кожей, улавливая «рябь в воздухе» — следы недавнего волнения, страха, боли. Рон, стиснув зубы, подстраховывал Олливандера, чьё дыхание было хриплым и неровным. Гарри вёл, каждый его нерв натянут как струна. Но Гермионы не было. Её отсутствие было чёрной дырой в центре их безнадёжного плана. — Она там! — вдруг завопил Рон, забыв про осторожность. Его палец, дрожащий от адреналина, указал на массивную, ничем не примечательную дверь в самом конце тупикового ответвления. Он на мгновение отпустил руку старого волшебника, и тот, слабо вскрикнув, едва не рухнул на сырой камень пола. Дверь была заперта. Не просто на замок — от неё исходил лёгкий, зловещий звон, вибрация в самом воздухе, признак магической защиты. Такая преграда была не по зубам никакой металлической пряжке. И тут случилось невозможное. Сэр Олливандер, старый, полуслепой волшебник, чьё тело, казалось, держалось лишь силой привычки, прищурился на дверь. Его длинные, тонкие пальцы, помнившие вес, баланс и сердцевину каждой палочки, которую он когда-либо создавал, сложились в странный, изящный жест, напоминавший не заклинание, а настройку невидимого инструмента. Не было палочки, не было слов. Просто сухой, отчётливый щелчок пальцами — тихий, как треск лопнувшей волоконницы. Изнутри двери донёсся щелчок, и тяжёлый засов, скрытый от глаз, отъехал сам собой. Магическая печать, оберегавшая помещение, дрогнула и рассеялась, словно её никогда и не было. Старый мастер знал древесину, знал замки, знал самую суть магии вещей — ту, что существовала до заклинаний и жестов. Внутри, на голом каменном полу, завернувшись в грязное одеяло, лежала Гермиона. Это не был сон. Это было забытьё, глубокое и бездыханное, уход в себя как последнее убежище. — Миона, вставай! Мы бежим! — Гарри рухнул перед ней на колени, осторожно, но с отчаянной настойчивостью растормошив её за плечо. Она открыла глаза. Сначала они были пустыми, стеклянными, лишёнными понимания. Потом сознание медленно вернулось, а с ним и ужас. Он наполнил карие глаза, заставив их расшириться. — Как вы… смогли? — выдохнула она, цепляясь за его руку так, будто это единственная связь с реальностью. — Беллатриса… она убьёт нас, если поймает. Она… — Не поймает, — резко, почти грубо промямлил Рон, уже скидывая с себя свой потрёпанный, пропахший потом и страхом пиджак. — На, накинь. Хоть что-то. — Он набросил на её плечи свою рваную вещь, и этот жест — защитный, почти инстинктивный — был красноречивее любых слов о верности и вине. И они побежали. Весь их жалкий, измождённый отряд: Гарри впереди, сжав кулаки, Рон, почти несущий опирающуюся на него Гермиону, Луна, ведущая за руку Олливандера с нежной, но непоколебимой решимостью. Они бежали к свободе. К спасению. В этот миг им казалось, что самое страшное, самая густая тьма, осталась позади, разорванная этим немыслимым побегом. Но Беллатриса не спала. После унижения сестры в ней закипела не утихшая, а лишь на время отложенная жажда. Ей снова, до физической боли, захотелось «поиграть». Но не просто пытать. Унижать до основания. Чувствовать, как та умная грязнокровка трепещет под её руками, как её тело, преданное биологией, отзывается на грубое проникновение, на боль, смешанную с немыслимым позором. Ей нужен был снова тот хриплый, сдавленный плач, признающий её абсолютную власть. Она спустилась в подвал, и на её тонких, изогнутых губах играла предвкушающая, почти детская улыбка. И обнаружила пустую камеру. Тишина длилась ровно три секунды. Время, за которое её сознание переварило факт, отбросило варианты и родило чистую, неразбавленную ярость. Потом по особняку Малфоев прокатился рёв, от которого задрожали стёкла в рамах и посыпалась штукатурка с потолков в дальних комнатах. — ИХ НЕТ! ВСЕХ НЕТ! НА НОГИ, ТВАРИ! НАЙТИ ИХ! Я ИХ ВЫРЕЖУ ИЗ ТЕМНОТЫ! Особняк взорвался хаосом, подобным разворошённому муравейнику. Из тёмных уголков, из-за портьер, из своих комнат высыпали перепуганные, заспанные Пожиратели. Яксли с лицом, перекошенным от страха и недосыпа; Гойл-старший, тяжёлый и неповоротливый, напоминавший разбуженного медведя; Тревор, нервно теребящий палочку и озирающийся по сторонам. Над всей этой перепуганной массой, как чёрный смерч, металась Беллатриса, её плащ взметался, а слова были хлёсткими, как бичи. Бойня началась у главного выхода из подвала, где узкий коридор упирался в подъём на кухню. Гарри и Рон, увидев мелькнувшую в дверном проёме массивную фигуру Гойла, бросились на него с немым рёвом, пытаясь свалить массой, голыми руками, отчаянием. Но магия — грубая, примитивная, неотразимая — встретила их ударом в грудь и швырнула против сырых стен. Воздух вырвался из их лёгких с хрипом. Первое же заклинание, выкрикнутое Яксли, было не на обездвиживание, а на уничтожение. — АВАДА КЕДАВРА! Зелёный свет, холодный и безжалостный, пронзил полумрак, целясь в самую хрупкую, самую беззащитную фигуру — в Луну. Но Луна Лавгуд, с её странным, внелогическим восприятием мира, уже не стояла на месте. Она не отпрыгнула — она юркнула. Плавно, как будто продолжая начатое движение, вбок, под низкую каменную арку, ведущую в винный погреб, будто заранее знала и траекторию смертоносного луча, и то, что за аркой её ждёт пустота. Зелёный свет шлёпнулся о древний камень, осыпав его известковой пылью и оставив тёмный, обугленный след. Но это была лишь отсрочка, миг перед бурей. Хаос магии заполнил коридор. Ослепляющие вспышки «Ступефай!», сковывающие «Импедимента!», хлёсткие «Петрификус Тоталус!» летели со всех сторон, рождая в воздухе свист и треск. Без палочек, со сломанными от удара рёбрами и сознанием, затуманенным адреналином и страхом, у друзей не было ни единого шанса. Они могли только отчаянно уворачиваться, прикрывать друг друга своими телами — жалкими щитами из плоти и кости. Гермиона, едва державшаяся на ногах, увидела, как Рона грубо скрутили невидимыми верёвками и швырнули, как тюк, к её ногам. Как Гарри, попытавшегося с рыком броситься на саму Беллатрису, сбил с ног кроваво-красный луч и пригвоздил к полу, заставив застыть в немой гримасе боли. Как Луну и Олливандера оттеснили в угол, окружив полукругом направленных палочек — безмолвным, смертельным частоколом. Всё кончилось так же быстро, как и началось. Под дикий, торжествующий хохот Беллатрисы, под её шипение, полное сладкой ярости: «Думали, ускользнёте, крысы? Думали, у вас есть шанс?», их грубо, магией и мозолистыми руками, скрутили, подняли и потащили обратно в нутро подвала. — В эту! — проскрежетала Беллатриса, указывая на массивную дверь, к которой уже привинчивали новые, блестящие железные накладки. — Всех вместе. Пусть сидят вшестером в одной луже, дышат друг на друга. Им всё равно недолго осталось. — Она окинула пленников взглядом, в котором смешались холодное презрение и ликующая жестокость. Разбитые, без палочек, сломленные морально и физически, они больше не представляли угрозы. Они были игрушками, чей час расплаты за дерзость она назначит сама, предварительно насладившись их безнадёжностью. План созрел мгновенно: устроить показательную казнь при лорде Волан-де-Морте, смыв позор провала кровью. А до той поры — усиленная охрана, магические барьеры по периметру. Этот подвал должен был стать их абсолютной, герметичной могилой. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком тяжёлых запоров. Тишина, воцарившаяся вслед, была иной — горькой от поражения, густой от страха и едкой от запаха крови, пыли и отчаяния. Рон первым перевёл дух, откашлявшись, пытаясь выплюнуть вкус поражения. Его взгляд, привыкший сканировать темноту, немедленно нашёл Гермиону. Она сидела, сгорбившись, обхватив колени руками, и её била крупная дрожь — не от холода камня под собой, а от того шока, что вернул её из забытья прямиком в сердце ада. Щемящее чувство бессилия, острее тупой боли в его собственном сломанном ребре, сдавило ему грудь. — Ну… — начал он, и голос его сорвался, став хриплым шёпотом. — Хотя бы ты теперь с нами, Миона. — Он попытался вложить в эти простые слова всю накопившуюся тревогу, вину и то смутное облегчение, что она дышит, жива. Его рука потянулась почти механически, и он погладил Луну по спутанным светлым волосам — жест, искавший и дающий утешение в одном движении. Та прижалась к его плечу, молча, но её большие глаза в темноте были широко открыты, смотрели не на стены, а сквозь них, будто она просчитывала причудливый узор их судьбы, который лишь ей одной виделся логичным. — Попытка… — со сдавленным вздохом выдавил Гарри, сжимая виски пальцами. Боль и стыд звенели в его голове. — Эх, а мы её завалили! Совсем. — Орден… — голос Гермионы прозвучал слабо, но в нём, как искра в пепле, дрогнула, затеплилась её прежняя, несгибаемая воля. — Орден Феникса нас будет искать! Они не оставят нас тут! Дамблдор… — Надейся, — мрачно, не глядя на неё, буркнул Рон. — Но что-то я за все эти дни ни духа, ни слуха о них. Ни одной попытки, ни одного знака. — Он раздражённо, бессильно сжал кулаки, опустив их на колени, чувствуя, как ярость к самому себе смешивается с отчаянием. — Прекратите! — выпалил Гарри, и в его голосе впервые зазвучало отчаяние, которое угнетало его сильнее, чем любые пытки. Оно разъедало изнутри. — Ссориться сейчас — это всё равно что тушить пожар спорами о том, кто виноват! Это не помогает! В тяжёлой, густой паузе, наступившей после его слов, Гермиона медленно подняла голову. Она посмотрела не на друзей, а в тёмный угол, будто там скрывался ответ. Её взгляд, ещё недавно пустой, стал странно сосредоточенным, холодно-аналитическим. — Нам… — она сделала паузу, чтобы голос не дрогнул. — Может помочь Нарцисса Малфой. В камере повисло ошеломлённое, гробовое молчание, которое, казалось, даже поглотило звук их дыхания. — Леди Малфой? — недоверчиво фыркнул Рон, морщась, будто услышав нелепую шутку. — Да ладно, Гермиона, — с горькой, усталой усмешкой произнёс Гарри, проводя рукой по лицу. — Она боится свою сестру до полусмерти. Она боится, кажется, даже тени самой себя в конце концов. С какой стати ей, чистокровной фанатичке, матери Драко, нам помогать? Чтобы Беллатриса проделала с ней то же, что с нами? Гермиона не стала спорить. Она лишь прижала к груди рваные полы пиджака Рона, и в её потухших, запавших глазах мелькнуло что-то сложное и страшное — не детская надежда, а холодная, отчаянная расчётливость. Память, вопреки всему, работала с чёткостью скальпеля: она помнила шёпот в темноте, слёзы, скатившиеся на каменный пол, ледяную пустоту в голубых глазах после бури. Она знала слабость Нарциссы. И знала, что та теперь знает её. В этой чудовищной игре на выживание, где все козыри были у противника, это был единственный, жалкий, но реальный козырь, оставшийся у них на руках. Карта, которая пахла болью и стыдом, но могла оказаться козырной. Тишина, воцарившаяся в особняке после проваленного побега, была особого рода — тягучей, зловещей, напитанной яростью, которой не дали выхода до конца. Эта ярость не утихла, а начала бродить по коридорам, как голодный, неупокоенный призрак, ища новое, более изощрённое жертвоприношение. Дверь в спальню Малфоев с грохотом отлетела внутрь, ударившись о стену с таким треском, что с полки упала хрустальная ваза, разбившись вдребезги. В проёме, залитая лунным светом, падавшим из высокого окна, стояла Беллатриса. Её чёрные волосы были дикой, растрёпанной гривой вокруг бледного, как у покойника, лица. Но в её глазах не было знакомого лихорадочного безумия. Была холодная, хирургическая, почти интеллектуальная жестокость. — Просыпайся! — её рык был низким, рокочущим, не оставляющим места для сна, иллюзий или спокойствия. Она не стала церемониться со одеялом. Она рванула его одним резким, мощным движением, обнажив двух спящих, переплетённых тел. Люциус вздрогнул и приоткрыл глаза, его инстинктивная, дрожащая рука потянулась к прикроватному столику, где в мирное время лежала палочка. — А ты — пошёл нахуй, мудак! — проскрежетала Беллатриса, даже не удостоив его взглядом. Её рука, сильная и цепкая, впилась в его лодыжку, и с силой, невероятной для её худощавого телосложения, она стащила его с кровати на пол. Он рухнул с глухим, унизительным стуком, ошеломлённый, беспомощный в своём полуобнажённом виде. — Прочь, высушенная моль, — бросила она через плечо, и в её голосе было столько ледяного, всесокрушающего презрения, что Люциус, не проронив ни слова, пополз к двери, натягивая на себя шёлковый халат. Его тень на мгновение загородила лунный свет, а затем бесшумно исчезла в коридоре. Он оставил её. Как оставлял всегда, когда дело касалось его сестры. Нарцисса, обнажённая и дрожащая теперь не только от холода, но и от чистого, животного шока, инстинктивно попыталась скрючиться, прикрыть себя руками, стать меньше, невидимее. — Что… что тебе надо? — пролепетала она, и голос её звучал сломанным, детским, потерянным. Беллатриса медленно, с театральной неспешностью, подошла к кровати. Её тень, длинная и уродливая, накрыла сестру с головой. — Ты, Цисси… — она наклонилась так близко, что её дыхание, пахнущее полынью, медью и чем-то металлически-сладким, коснулось щеки Нарциссы. — Помогала этим тварям в побеге? Отвечай. — Нет… я… — начала Нарцисса, но вопрос, как она тут же поняла, был риторическим. Рука Беллатрисы взметнулась и опустилась — не ладонью, а жёстким ребром, с карательной точностью, по предплечью Нарциссы, прижатому к груди. Кость затрещала, не сломавшись, но боль, острая и ослепительно-яркая, вскрикнула во всём теле, заставив её втянуть воздух со свистом. — Ай! Не помогала! Белла, прекрати, я молю тебя! Но Беллатриса уже не слышала слов. Она видела только страх, эту дрожащую слабость, эту уязвимость — зеркало, в которое она ненавидела смотреть больше всего на свете, потому что в самые тёмные мгновения узнавала в нём саму себя. — Раздвигай свои ноги, сестричка, — прошептала она, и её язык, розовый и влажный, медленно, с отвратительным сладострастием провёл по собственной нижней губе. — Сейчас я оттрахаю тебя так, как никакие жалкие Люциусы мира не смогли бы и за тысячу лет. Сильное, костлявое колено грубо впилось во внутреннюю поверхность бедра Нарциссы, разводя её ноги с непререкаемой, безжалостной силой. Нарцисса вскрикнула — высоко, по-детски, — попыталась вывернуться, оттолкнуть эту кошмарную фигуру, но Беллатриса была как сжатая стальная пружина, её хватка только усилилась. — Нет! Люциус! Люциус! — закричала Нарцисса в пустоту, в сторону закрытой двери, за которой не было спасения, прикрывая лицо и грудь руками в бессильном, инфантильном жесте. — Люциус? — Беллатриса фыркнула, и в её глазах, как вспышка, мелькнула новая, изощрённо-гнусная идея. — Он тебя и на два пальца, дурочка, не растянул. Как насчёт… фистинга, дорогая сестра? Хочешь узнать, на что способна настоящая сила? Нарцисса замерла. Не от страха, а от леденящего, всепоглощающего ужаса, пронзившего её насквозь в тот миг, когда она поняла намерение. Она забилась, забуркалась, пытаясь сбросить, отодвинуть, исчезнуть, но Беллатриса лишь придавила её всем своим весом, став неподвижной, неумолимой глыбой. Беллатриса неторопливо, с показной, ритуальной медлительностью поднесла ко рту свою правую руку. Она облизала пальцы, один за другим, долго, смачно, не сводя с Нарциссы гипнотизирующего, безумного взгляда. Это был не эротический жест. Это была подготовка инструмента. Затем она сжала пальцы, сложив ладонь в твёрдую, обтекаемую «лодочку», большой палец прижала внутрь, создав жёсткий, негнущийся клин — орудие пытки и унижения. — Держись, Цисси, — прошипела она с притворной, слащавой нежностью. — Будет… познавательно. Просветительно. Одной рукой она с силой, почти вывихивая, удержала бёдра Нарциссы, пригвоздив её к матрасу. Другой — этим живым, страшным инструментом из плоти и кости — она не вошла. Она начала входить. Медленно, с непреодолимым, разрывающим давлением, всем запястьем, вторгаясь туда, куда природа не предназначала вторжения, растягивая, разрывая нежные ткани, стирая границы тела и личности в одно сплошное месиво из боли и ужаса. Боль была нечеловеческой. Острой, рвущей, всепоглощающей, белой и красной одновременно. Нарцисса издала звук, которого никогда раньше не издавала — высокий, животный, идущий из самого нутра, полный чистого, нефильтрованного страдания и абсолютного, парализующего ужаса. Её тело выгнулось неестественной дугой, пытаясь бежать, отстраниться, отторгнуть невыносимое, но Беллатриса держала её мёртвой хваткой, наслаждаясь каждой конвульсией, каждой сдавленной слезой. Это был не секс. Это была казнь. Казнь за слабость, за попытку быть человеком, за ту тень сочувствия к другому, которую Беллатриса с её звериным чутьём уловила и возненавидела. Это было уничтожение самой возможности близости, осквернение интимности, превращение её в инструмент тотального разрушения. Беллатриса не получала удовольствия от плоти. Она получала его от власти. От полного, абсолютного стирания границ другой личности, от её крика, в котором тонуло всё — и гордость Леди Малфой, и разум женщины, и сама память о том, кем она была. И в ледяных, безумных глазах Беллатрисы, неотрывно глядевших на искажённое болью, залитое слезами лицо сестры, было лишь одно: холодное, глубокое удовлетворение мастера, доводящего свою чудовищную, виртуозную работу до безупречного, ужасающего идеала. Действо завершилось так же внезапно, как и началось. Беллатриса вытащила руку — липкую, кровавую, отвратительную — и с лёгким, почти довольным вздохом вытерла её о дорогую, испачканную простыню. Боль была внесена, границы нарушены, урок преподан с исчерпывающей ясностью. В её глазах читался холодный, завершённый порядок. Она даже не попыталась прикрыть наготу. Она вышла в коридор и крикнула в темноту, голосом, полным самого глухого презрения: — Рудольфус! Иди сюда, помойное ведро! Убери за своей госпожой! Через несколько минут в дверях, как призрак, возник её муж, Рудольфус Лестрейндж — мрачный, сгорбленный, с глазами, давно потухшими от лет постоянного, выматывающего страха перед собственной женой. Он даже не взглянул на истерзанное, беззвучно рыдающее на окровавленной постели тело свояченицы. — Возьми её, — бросила Беллатриса, как отдают приказ вынести мусор. — В подвал. В общую камеру. Пусть посидит со своими новыми… друзььями. Посмотрит, насколько они ей помогут. Рудольфус молча, без тени эмоций, накинул на голые, покрытые мурашками плечи Нарциссы грубый холщовый мешок из-под угля (не из жалости, а чтобы не пачкать руки) и, схватив её за локоть с безразличной силой, потащил вниз по лестнице. Она почти не шла — её волокли, её босые, изящные ноги шаркали и цеплялись за каменные ступени. По внутренней стороне её бледных, когда-то безупречных бёдер стекали и падали на камни тонкие, тёмно-бордовые ручейки, оставляя за собой прерывистый, постыдный, говорящий след. В подвале, в общей камере, все спали беспокойным, поверхностным сном побеждённых, где граница между забытьем и кошмаром была стёрта. Первой, как всегда, проснулась Гермиона. Её сон, отточенный годами жизни в состоянии тревоги, был чутким, а внутренние часы, настроенные на малейшую угрозу, сработали на звук щелчка замка, скрип петли и шарканье по полу. Она приподнялась на локте, зажмурилась от внезапного луча света из коридора, и замерла, не веря своим глазам, отказываясь поверить. В проёме двери, освещённая тусклым, неровным светом факела снаружи, стояла почти незнакомая фигура. Это была Нарцисса Малфой, но не Леди Малфой — холодная, надменная статуя из льда и шёлка. Это был её призрак, её сломанная тень. Бледное, искажённое невыносимой болью и стыдом лицо. Растрёпанные, потерявшие всякую форму пепельные волосы. И тело… тело, закутанное в грязный, грубый мешок, из-под которого выступали голые, покрытые синяками и свежими, тёмными, запёкшимися полосами крови бёдра. В её огромных, когда-то таких холодных голубых глазах не было ни гордости, ни ярости, ни даже страха. Только животный, бездонный, всепоглощающий ужас и такой стыд, что, казалось, он мог физически сжечь её дотла. Инстинкт сработал быстрее мысли, быстрее памяти, быстрее ненависти. Гермиона скинула с себя пиджак Рона, в котором пыталась найти хоть тень тепла, и сделала шаг вперёд, протягивая его. Она не произнесла ни слова. Просто протянула этот жалкий, рваный клочок ткани как белый флаг, как молчаливый знак перемирия в войне, которую они обе — каждая по-своему — безнадёжно проиграли. Нарцисса взглянула на пиджак, потом на лицо Гермионы. Её губы, сухие и потрескавшиеся, задрожали. Она не взяла его. Она упала. Рухнула на колени прямо на грязный, холодный пол, и, забившись в беззвучных, содрогающих всё тело рыданиях, судорожными, неловкими движениями стала натягивать рваную ткань на свои окровавленные, дрожащие ноги, пытаясь укрыться, спрятаться, исчезнуть, стереться с этого позорного места. — Что… — голос Гермионы сорвался. Она опустилась рядом с ней на корточки, преодолевая отвращение и свой собственный ужас. — Что произошло? — прошептала она. В её голосе не было ни злорадства, ни торжества. Был тот же самый, знакомый до боли ужас. Ужас, который она сама носила в себе уже который день. — Она… — выдавила Нарцисса сквозь спазмы рыданий, смахивая с лица мокрые пряди и слёзы, смешанные с пылью и кровью с её же рук. — Она монстр. Настоящий. Бесконечный. В ней нет… в ней ничего человеческого. Одна тьма. Гермиона не спросила «кто». Она прекрасно понимала. Этот специфический ужас в голосе, этот особый, сокрушительный стыд на теле — на них был лишь один, единственный отпечаток. — Она убьёт меня, — прошептала Нарцисса, глядя в грязные каменные плиты пола своими огромными, пустыми глазами. — Скоро. И вас… всех. Лучше бы вы… — её голос сорвался. — Лучше бы вы тогда и вправду убежали. Исчезли. Чтобы ей некого было наказывать за ваш побег. Шорох, сдавленный стон, звук движения. Проснулся Гарри. Он сел, мгновенно насторожившись, привычным движением протёр глаза, и его взгляд упал на две фигуры у двери. На Гермиону, склонившуюся над… Сначала его мозг отказался обрабатывать увиденное. Потом — узнал. Его лицо, и без того осунувшееся, исказилось смесью шока, непонимания и той жуткой, невольной жалости, которая возникает при виде сломленного врага. — Вы… — хрипло начал он. — Вы тут? Леди… Малфой? Он поднялся, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в рёбрах, и медленно, осторожно подошёл. Его зелёные глаза, привыкшие видеть в этой женщине холодную, надменную противницу, теперь смотрели на неё с растерянным, почти болезненным сочувствием. Он видел кровь. Видел её абсолютное, безоговорочное унижение. — За что… — спросил он, и в его голосе не было злости, лишь усталое недоумение. — За что вас сюда?.. Нарцисса закрыла лицо руками, её плечи снова задрожали в беззвучных рыданиях. — Белла… думает, что я помогала вам, — глухо, сквозь пальцы, прозвучал её ответ. — В побеге. Она всегда найдёт причину. Всегда. Чтобы… — она не договорила, снова всхлипнув. Гарри замер. Он смотрел на плачущую, сломленную женщину, на свою лучшую подругу, сидящую рядом с ней в жесте неестественной, пугающей близости. В его голове что-то щёлкнуло, перевернулось. Все границы — враг/друг, чистокровка/грязнокровка, тюремщик/жертва — в этой вонючей, тёмной камере, под давлением этой мгновенной, невыносимой реальности, рассыпались в пыль, как древний пергамент. Остались только люди. Избитые, изнасилованные, униженные люди в общем аду. И один общий, беспощадный палач. Он медленно присел напротив них, поймав взгляд Гермионы. В её запавших, умных глазах он прочитал не сострадание к Нарциссе, а то же холодное, стратегическое, почти бесчеловечное понимание: теперь она в одной лодке. До самого дна. И это наш шанс. — Мы выберемся отсюда, — сказал Гарри тихо, но с той внезапной, кристальной уверенностью, которая умела зажигать искру даже в самой беспросветной тьме. Он взъерошил свои непослушные чёрные волосы. — Если не сами… то нас ищут. Сириус, — он перешёл на «ты», смотря прямо в опухшие, покрасневшие глаза Нарциссы. — Твой кузен. Мой крёстный. Он не остановится. Он снесёт этот дом до основания, камень за камнем, но найдёт нас. И он… — Гарри сделал паузу, и в его голосе, юном и сорванном, впервые зазвучало не ребячье упрямство, а железное обещание, обет, данный самому себе. — Он вытащит нас. Всю эту камеру. Всех. А заодно… — он коротко, почти небрежно кивнул в сторону Нарциссы, — …и тебя. Или вас. Сейчас не важно. Важно, что мы — все, кто сейчас здесь, — теперь против неё. И мы не сдадимся. Пока дышим. Пока думаем. Он протянул руку — не к Нарциссе, а к Гермионе, помогая ей подняться на ноги. Но этот жест, простой и человечный, был обращён ко всем. К Рону, который уже проснулся и молча, со стиснутыми челюстями, наблюдал за этой немыслимой сценой. К Луне, смотревшей на Нарциссу своим странным, всепонимающим, не осуждающим взглядом, будто видела не окровавленную женщину, а сложный узор боли, сплетённый в её ауре. Даже к старому, безмолвному Олливандеру, сидевшему в углу и смотревшему в пустоту своими слепыми, видящими слишком много глазами. В камере повисла новая тишина. Не тишина отчаяния или ожидания смерти. А тяжёлая, насыщенная, грозовая тишина перед бурей. Тишина странного, чудовищного, выкованного в горниле общих страданий союза. Нарцисса, всё ещё сидя на полу в чужом, пахнущем чужим страхом пиджаке, медленно подняла на Гарри взгляд. В её глазах, среди моря страха, боли и стыда, мелькнула крошечная, почти невероятная искра. Не надежды на спасение — до неё было ещё далеко. Искра признания. Признания в том, что последний человек в этом мире, от кого она могла теперь ждать хоть какого-то сострадания, помощи, — это Гарри Поттер. Мальчик, которого она презирала, чью кровь считала грязной, чью смерть желала. И что этот парадокс, этот извращённый поворот судьбы, возможно, и был её единственным, последним шансом. Где-то за пределами Особняка Малфоев. Ночь. Ветер, не знающий пощады, гулял по пустынным, мокрым холмам, окружавшим усадьбу, срывая с низких, рваных облаков колючие иглы дождя. Два силуэта, неотличимые от камней и коряг, лежали ничком на сырой, пропитанной влагой земле на самом краю Запретного леса. Перед ними, на рваном куске брезента, мерцала слабым, неровным светом сложная магическая карта, линии на которой пульсировали и гас пульсировали и гасли, не в силах проникнуть сквозь магический барьер, окутывавший особняк. — Ничего, — выдохнул Сириус Блэк. Выдох вышел хриплым, полным бессильной ярости. Его лицо, иссечённое новыми морщинами за недели безумных, бесплодных поисков, было обращено к темному силуэту дома. Глаза, обычно полные дерзкого огня, горели теперь только лихорадочной, пожирающей тревогой. — Чары не проходят. Дом запечатан. Охраняемейшие секреты поверх Фидэлиуса. Я не чувствую даже трещины. Рядом с ним, склонившись над картой, Ремус Люпин тихо провел ладонью по лицу. Усталость висела на нем тяжелым плащом, но в янтарных глазах, отражавших тусклый свет карты, горела привычная, методичная ясность. — Это не просто защита, Сириус. Это карантин. Они боятся не столько нас, сколько утечки информации. Или побега изнутри. Значит… — его взгляд встретился с взглядом друга, — …там еще есть кто-то живой. Кого нужно удерживать. Или что-то, что нужно скрывать. Сириус впился пальцами в влажную землю. — Гарри там. Я знаю. Я чувствую. И если Гарри там… — его голос сорвался. Он не произнес имена Рона и Гермионы. Произнести их вслух значило признать вероятность худшего. Из темноты позади, бесшумно как тень, материализовалась Нимфадора Тонкс. Ее обычно ярко-розовые волосы были тускло-каштановыми, сливаясь с ночью. На лице — ни тени обычной дурашливости, только сосредоточенная серьезность. — Дозоры сменились. Гойл и Яксли. Выглядели… не просто настороженными. Напуганными. Я подобралась к самой ограде — оттуда тянет холодом и… свежей кровью. Не животной. Сириус зарычал, низко, по-звериному. — Мы не можем просто лежать здесь и нюхать воздух! — Мы и не будем, — твердо сказал Ремус, складывая карту. Его голос стал голосом стратега, того самого, что когда-то планировал выходки Мародёров. — Но лезть напролом — это самоубийство и смертный приговор для них. Нам нужна информация. Нужна трещина. В этот момент из складок плаща Сириуса тихо, но настойчиво завибрировал плоский осколок. Двустороннее зеркальце. Он выхватил его так быстро, что чуть не уронил в грязь. В крошечной поверхности отразилось не его лицо, а перекошенное от бессонницы и тревоги лицо Молли Уизли. — Сириус? Ради всего святого, скажи, что есть новости! — ее шёпот был громче любого крика. За её спиной, в тесном пространстве кухни на Площади Гриммо, мелькали другие фигуры: Артур, постаревший на десятилетия за несколько дней; Билл с лицом, застывшим в маске холодной ярости; Флёр, безутешно гладившая его руку; Джордж, уставившийся в одну точку пустым взглядом, который не мог заполнить даже Фред, молча сидевший рядом и сжимавший его плечо до побеления костяшек. — Пока нет, Молли, — Сириус выдавил, и каждый звук был для него ножом. — Но мы у стен. Они там. Мы в этом уверены. В зеркальце втиснулось спокойное, вселяющее уверенность лицо Кингсли Бруствера. — Ситуация в Министерстве аховая, Командор. Пивс выжигает кадры. Но мы держим нити. Как только будет сигнал… у нас есть верные люди. — Аластор? — спросил Сириус. — Вне связи. На глубоком задании, — ответил Кингсли, и в его ровном голосе промелькнула тень. Отсутствие Грюма, его алмазного глаза и беспощадной эффективности, чувствовалось физически. — Минерва пытается выйти на старые связи в Хогвартсе, — добавил тихий голос Артура. — Снейп… Снейп исчез. Полная тишина. Ремус взял зеркальце из дрожащих рук Сириуса. — Всем слушать. Нам нужна любая зацепка. Малейший намёк, слух, старый план этого дома. Всё, что связано с Малфоями, Лестрейнджами, их подвалами. Ищите. — Перси… — голос Молли дрогнул и прервался. — Перси ушёл. Оставил записку. Написал, что будет искать своих. Сам. Рыдания, которые она больше не могла сдерживать, заглушили её слова. Артур обнял её, его собственное лицо было каменной маской боли. — Мы найдём их, Молли, — голос Сириуса прозвучал с новой, железной силой. Он смотрел не в зеркальце, а на чёрные башни особняка, впиваясь в них взглядом, будто пытаясь прожечь стены силой воли. — Я поклялся Джеймсу и Лили. Мы вытащим их всех. Или сгорим, пытаясь. Связь прервалась. Зеркальце потухло. Дождь усилился, застучав по капюшонам плащей ледяными горошинами. Тонкс вздохнула. — Что теперь, профессор? — Теперь мы ждём, — сказал Ремус, поднимаясь. — Но не пассивно. Мы ищем ту самую трещину. В их защите. В их рядах. — Он посмотрел на Сириуса, чьё тело было напряжено до дрожи. — И нам нужен сигнал изнутри. Любой. Признак жизни. Признак того, что они ещё держатся. Сириус кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Его взгляд был прикован к дому, где, как он знал, в каком-то каменном мешке, томился его крёстный сын. Где, возможно, в эту самую секунду, Гарри Поттер, Рон Уизли, Гермиона Грейнджер, Луна Лавгуд и, по чудовищной иронии судьбы, Нарцисса Малфой, объединенные общим страхом и болью, шептались в темноте, пытаясь найти хоть какую-то опору в кромешном аду. А на разъезженной дороге, ведущей к чёрным воротам, с глухим, негромким хлопком появилась ещё одна фигура. Высокая, в безупречном чёрном плаще, с лицом, не выражающим абсолютно ничего. Северус Снейп. Он на мгновение замер, его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по опушке леса — туда, где прятались охотники, — и так же быстро, безразлично отвелся. Затем он невозмутимо направился к парадной двери. Она отворилась перед ним, впустив в царство тьмы, и захлопнулась, поглотив его без следа. В лесу Сириус Блэк замер, затаив дыхание. Ремус положил ему на плечо руку — тяжёлую, успокаивающую. — Игра только начинается, — прошептал Люпин в ночь, разорванную ветром и дождём. По одну сторону была надежда, по другую — безумие и смерть, а посередине — тончайшая, зыбкая грань, на которой балансировали жизни тех, кто был ему дорог. — И мы сделаем всё, чтобы выиграть её. В камере тишина снаружи была обманчива. Она была не отсутствием звука, а приливом перед отливом. Гермиона, всё ещё чувствуя на себе взгляд Гарри, медленно обернулась к Нарциссе. Женщина сидела, уткнувшись лицом в колени, обняв себя руками поверх чужого пиджака. Её плечи больше не тряслись. Дрожь ушла внутрь, стала ледяной, неподвижной пустотой. — Они ищут нас, — тихо, но чётко сказала Гермиона, обращаясь уже не к друзьям, а к этой пустоте. — Сириус Блэк. Люпин. Другие. Они прямо сейчас за стенами этого дома. Нарцисса не пошевелилась. — Они ничего не смогут сделать, — её голос прозвучал приглушённо, из глубин пиджака. — Стены… не просто камни. Это годы ненависти, страха, тёмной магии. Вы не понимаете. — Но ты понимаешь, — парировала Гермиона. Её ум, проснувшийся от шока, работал с лихорадочной скоростью, выстраивая логические цепочки из обрывков воспоминаний, намёков, запахов. — Ты знаешь этот дом. Каждый камень. Каждую… слабость. Нарцисса медленно подняла голову. Её лицо в полумраке было похоже на маску из белого фарфора с трещинами. В глазах, казалось, не осталось ничего, кроме усталости. — Слабость? — она горько усмехнулась, и это было страшнее любых слёз. — Его слабость — это он сам. Его обитатели. Его господин. Но добраться до этого… нужно сжечь всё дотла. — Значит, нужно поджечь, — негромко сказал Гарри. Он говорил не как отчаявшийся мальчик, а как лидер, принимающий невозможное решение. — Изнутри. Луна, до сих пор молча наблюдавшая, тихо произнесла: — Дверь сейчас плачет. Она не хочет быть закрытой. Её сердцевина — старое дерево, оно помнит солнечный свет. Оно может… услышать просьбу. Все посмотрели на неё. Даже Олливандер в углу слегка повернул голову. — Что ты имеешь в виду, Луна? — спросил Рон, его голос был хриплым от напряжения. — Я имею в виду, что магия — не только палочки и слова, — просто сказала Луна. — Иногда это просьба. И правильное воспоминание. Нарцисса смотрела на Луну, и в её пустых глазах что-то дрогнуло. Что-то, похожее на слабое, давно забытое воспоминание. Не о магии, а о чём-то ещё. О времени, когда страх не был единственным, что ты чувствуешь в стенах своего дома. Гермиона поймала этот взгляд. Она сделала шаг ближе, преодолевая отвращение, страх и остатки ненависти. — Нарцисса, — назвала она её по имени впервые, без титула, без оскорбления. Просто констатация. — Чтобы выжить, нам нужен твой дом. Его тайны. А тебе, чтобы выжить… — она сделала паузу, давая словам проникнуть в самую глубь, — …нужны мы. Хотя бы как свидетели. Хотя бы как инструмент мести. Это было цинично. Грязно. Беспощадно. И это была чистая правда. Нарцисса закрыла глаза. Её длинные, светлые ресницы отбросили тень на бледные щёки. Когда она открыла их снова, в них не было ни согласия, ни отказа. Было решение — не помочь им, а спасти ту последнюю, самую презренную часть себя, которая ещё цеплялась за жизнь. — Белла… — начала она так тихо, что они едва расслышали. — Она всегда спит после… после таких вещей. Крепко. Как убитая. До рассвета. А охрана… охрана боится подходить к этой части подвала после того, как она здесь была. Считают его… осквернённым. Она посмотрела на Гарри, и её взгляд был лишён всего, кроме голой, неприкрытой необходимости. — У вас есть время до рассвета. Чтобы придумать, как «поджечь» каменный мешок, в котором вы сидите. И чтобы решить, стоит ли брать с собой в этот огонь ещё одну душу, которая уже и так почти сгорела. В камере снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина цели. Страшной, почти самоубийственной, но цели. Над ними, в тёмном доме, спала их мучительница. За стенами, в холодной ночи, их искали друзья. А здесь, в смрадной темноте, заклятые враги и жертвы смотрели друг на друга, понимая, что путь к спасению лежит через самое немыслимое — через доверие к тому, кто когда-то с лёгкостью отдал бы их на смерть. Игра, действительно, только начиналась. Но правила в ней писались теперь кровью, болью и этим хрупким, чудовищным союзом отчаяния. КОНЕЦ ГЛАВЫ.