Soft collection

      – Еще раз, солнышко. Ты хочешь шоколад с воздушным рисом, сырный рамен и тот странный салат с клубникой и сыром, правильно? — Минхо перечислял, голос его был хриплым от сна, но в нём не было и тени раздражения, только мягкая, сонная забота.       – Да, — выдохнул Хан, надув губы и опустив взгляд в складки одеяла.       Он сидел в постели, утопая в горе подушек, которые Минхо с такой старательностью подкладывал ему каждую ночь. В теплом свете прикроватной лампы он казался совсем хрупким и маленьким, а его большой, круглый живот, аккуратный холмик под мягкой тканью, делал эту картину одновременно трогательной и невероятно нежной. Минхо, лежа рядом, с трудом протирал глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Его разбудил тихий, виноватый голос омеги, прошептавший: «Хо, я проголодался…» — а затем посыпался этот странный, милый список желаний в четыре часа утра.       – Любимый… Ты уверен, что никак не дотерпишь до утра? — спросил Минхо, его рука сама потянулась погладить теплый бок Джисона.       Хан поднял на него глаза, и в этих глазах, блестящих от навернувшихся слез, читалось столько мольбы и стыда, что сердце Минхо сжалось.       – Прости… Извини, что разбудил… — его голос задрожал, а руки, будто сами по себе, потянулись к животу, легли на него защищающим, успокаивающим жестом. Под тонкой тканью пижамы угадывалось легкое, едва заметное движение — их малыш тоже проснулся. – Просто ты сказал, что можно будить тебя, если…       – Эй, — мягко, но твердо оборвал его альфа, поднимаясь и садясь рядом. Он обхватил омегу за плечи, чувствуя под ладонями знакомую, такую родную теплоту. Да, мир за окном был черным, а тело звало обратно в объятия сна, но видеть своего сладкого, ранимого мальчика таким — с дрожащей нижней губой и глазами, полными слез, — он не мог. – Все в порядке. Правда. Хорошо, что разбудил. Сейчас я что-нибудь придумаю.       Он потянулся к нему и бережно, кончиками пальцев, стер уже успевшие скатиться по щекам слезинки. Потом поцеловал в обе щеки, ощущая под губами бархатистую кожу, а затем — в лоб, в самую макушку, где мягкие волосы пахли детским шампунем и домашним уютом. Хан, разнеженный лаской, тут же приник к нему, и на его губах расцвела осторожная, сияющая улыбка.       – Спасибо, Хо. Люблю тебя.       – И я тебя, — прошептал Минхо, уже чувствуя, как усталость отступает перед волной нежности, нахлынувшей из самого сердца.       Ли Минхо никогда не думал, что быть мужем беременного омеги окажется таким испытанием на прочность. Друзья, прошедшие через это, как один твердили о легких токсикозах и мирном поедании соленых огурцов. Альфа был уверен, что их с Джисоном путь будет таким же гладким. Но судьба, видимо, решила подарить им особенную историю.       Хан желал невозможного с трогательным и безжалостным постоянством. В знойную июльскую жару ему вдруг смертельно хотелось вдохнуть запах мокрого асфальта и осеннего листопада. В доме, забитом полезными продуктами, его взгляд тосковал по экзотическим морепродуктам в сладком сиропе. Они гуляли в парке, и внезапно всё его существо просило именно тот гранатовый сок, что продавался в маленькой лавке у рынка, до которого было сорок минут езды. И сколько бы друзья ни качали головами, говоря, что Минхо совсем избаловал своего омегу, альфа выполнял каждую прихоть. Не из слабости, а потому что видел: самому Джисону его капризы были в тягость. Он стыдился их, боролся с ними и проигрывал.       Однажды Минхо проснулся от приглушённого шороха на кухне. Спустившись, он застал картину, от которой сжалось сердце. В темноте, в серебристом свете луны, Хан, на цыпочках и забавно вытянувшись, пытался достать с верхней полки коробку хлопьев. Его уже округлившийся к тому моменту живот мешал, а привычка Минхо ставить подальше всё, что могло соблазнить омегу на ночные вылазки, играла против него. В миг, когда зажёгся свет, Джисон, испуганно дёрнувшись, опрокинул коробку. Хрустящие рисовые шарики золотым дождём рассыпались ему на голову, застряли в мягких волосах и с весёлым шелестом покатились по полу.       Хан замер, оглядев внезапно превратившуюся в новогодний балаган кухню. Он осознал, что не только устроил беспорядок, но и безвозвратно потерял то, чего так страстно хотел (а хотел он, к слову, есть их, вместе с плавленым сырком). И тогда его лицо исказилось гримасой беззащитного огорчения. Он медленно сполз по фасаду шкафа на пол, в кучу хлопьев, и разрыдался — тихо, безнадежно, всхлипывая в ладони. Минхо тогда долго держал его на коленях, гладил по спине и целовал в макушку, убаюкивая, как ребенка, пока те не кончились. Это были первые месяцы, и Хан еще не мог смириться со своим новым, непослушным телом и душой, чувствуя себя беспомощным и виноватым.       – Я такой неловкий, — всхлипывал он, уткнувшись мокрым лицом в тёплое плечо альфы. – Я не понимаю, почему я не как все? Почему я всё время хочу что-то странное, глупое…       – Тш-ш-ш, тише, маленький, — бормотал Минхо, укачивая его. – Ты не странный. Просто особенный. И в твоих желаниях нет ничего плохого. Обещай, что всегда будешь говорить мне о них. Даже если это будет самая абсурдная глупость на свете. В любое время суток. Хорошо?       Джисон кивал, пряча лицо в его шее, и его дыхание постепенно выравнивалось, пока альфа не унёс его обратно в постель, не укрыл и не пел ему под нос глупую песенку, пока омега не заснул, ещё вздрагивая во сне.       Однако последние два месяца стали по-настоящему испытанием. Нет, в них было столько света! Совместная йога, где Хан, краснея, пытался повторять позы, онлайн-лекции, за которыми они сидели, обнявшись, и Минхо водил рукой по его животу, чувствуя толчки. Закупка крошечных полосатых комбинезончиков и последние штрихи в детской — кроватка с плюшевыми звёздами над ней. Это наполняло их жизнь смыслом и тихой радостью.       Особенно вечера, когда Минхо, возвращавшись с работы, целовал омегу в губы, а потом опускался на колени, прижимаясь ухом к животу, и шептал: «Привет, сынок. Это папа. Мы уже ждём тебя». И ему казалось, что сердце вот-вот разорвётся от этой огромной, всеобъемлющей любви — к омеге и к их будущему ребёнку.       Но ночи… Ночью Хан превосходил сам себя. Сначала он просыпался пару раз в неделю. Потом — через ночь. Теперь — почти каждую тёмную пору. Его желания становились всё более причудливыми и недоступными, а доставка в их спальный район не работала после полуночи. И Минхо, натягивая куртку поверх пижамы, садился в машину и ехал в ближайший круглосуточный супермаркет.       Усталость накапливалась, тяжёлая и липкая. Бессонные ночи, ранние подъёмы на работу, бесконечные чашки кофе — всё это оставляло на нём след. Он ловил себя на коротком, срывающемся тоне, и тут же ненавидел себя за это. Ему просто хотелось спать. А ведь впереди были настоящие, долгие бессонные ночи с новорождённым на руках.       Хан тоже страдал. Он ходил подавленный, глаза часто были на мокром месте. Минхо видел, как тот закусывал губу, замирал посреди комнаты, борясь с внезапным желанием, и сердце альфы обливалось кровью. Однажды он проснулся от тишины и обнаружил холодную пустоту рядом. Найдя Джисона в прихожей, с трудом натягивающим кроссовки на отекшие ноги, Минхо понял всё без слов. «Я сам схожу, ты спи», — пробормотал Хан, не глядя. Но Минхо, вздохнув, обнял его, взял ключи и вышел в ночь.       Давление вины и беспомощности нависало над обоими. Беременность, эта пора чуда, казалась им полем боя. Почему именно им выпало такое испытание?       Ли видел только один выход. Декретный отпуск. Он планировал работать до последнего, обеспечивая семью, но теперь выбор стоял между работой и душевным покоем того, кто был ему дороже любой карьеры. Он боялся, что однажды его усталость возьмёт верх над любовью, и он сорвётся. Этого он не простил бы себе никогда.       Начальник, Чан, сам недавно ставший отцом, выслушал его внимательно, перебирая ручкой на столе.       – Понимаю, — кивнул он, когда Минхо, смущённо запинаясь, описал проблему. – Отпуск оформлю. Зарплату сохраним. Но, — он сделал паузу, глядя на Минхо с лёгкой, понимающей ухмылкой. – Позволь дать тебе один совет, как отец будущему отцу. Вы… часто занимаетесь любовью?       Минхо почувствовал, как жарко вспыхивают его уши. Он никак не ожидал такого поворота.       – Извини за прямоту, — Чан махнул рукой. – У нас с Чонином было то же самое. Он изводил меня капризами, а я бегал, как белка в колесе. Пока мы не сходили к психологу. И нам дали один простой, даже банальный совет. Заниматься сексом. Каждый вечер перед сном. Неважно, активно или нежно, главное — чтобы омега засыпал удовлетворённым и спокойным. Гормоны, понимаешь ли. Их буря утихает после… ласки.       Минхо молчал, переваривая услышанное, смущение постепенно сменялось любопытством.       – И знаешь? Это сработало. Желания как рукой сняло. Спит теперь, как сурок. Мы, альфы, часто боимся лишний раз потревожить их в таком положении, — Чан взглянул в окно. – Думаем, что можем навредить. А оказывается, часто — именно этого им и не хватает. Просто быть желанными. Чувствовать близость.       Ли Минхо вышел из кабинета с бумагами на отпуск и с новыми, трепещущими мыслями. Он и правда стал так осторожен в последнее время… Боялся даже просто прижать Джисона к себе слишком сильно. А Хан, чувствуя его сдержанность, тоже замыкался. Возможно, начальник, как ни странно, был прав.       Тем же вечером, как только Джисон погасил свет и устроился в своем коконе из подушки для беременных, почувствовав долгожданную тяжесть в мышцах, Минхо придвинулся ближе. Его дыхание стало чуть слышным в тишине комнаты. Он не стал спрашивать — просто наклонился и поймал губы омеги в поцелуй. Не в привычный, мимолетный и нежный, а в такой, какого между ними не было месяцы. Сначала это было мягкое прикосновение, робкое вспоминание. Но потом, почувствовав под своими губами слабый, едва уловимый ответный трепет, Минхо углубил поцелуй. Он стал влажным, жаждущим, полным немой мольбы и накопившейся тоски. В нём чувствовалась вся сила альфы, сдерживаемая лишь тончайшей нитью самоконтроля.       – Эй, ты чего? — аккуратно отстранился Джисон, когда о его пухлую, чувствительную нижнюю губу зацепился клык Минхо.       Он выглядел растерянным, даже немного напуганным, но в его широко распахнутых глазах, отражавших свет уличных фонарей, плескалось не только удивление. Там танцевали золотые искорки чего-то давно забытого — робкой радости, смутного желания, хрупкой, как первый ледок, надежды.       – Ханни… — голос Минхо прозвучал низко, хрипло от нахлынувших чувств. Он провел большим пальцем по его скуле, ощущая под кожей жар. – Ты у меня самый прекрасный. Самый красивый, самый вкусный и самый желанный. Я… я просто соскучился по тебе. По этому.       Последние слова он произнес почти шёпотом, и в них вибрировала тихая исповедь. Внутри альфы клубился стыд — а вдруг Джисон подумает, что он эгоист, неспособный перетерпеть? Что его желание важнее покоя того, кто носит их ребёнка?       Джисон замер, его глаза в полумраке казались бездонными тёмными озёрами.       – Хо… ты правда хочешь? — его голос звучал тихо, смущённо-недоверчиво, будто он боялся поверить. – Я же… ну… я сейчас не такой привлекательный.       В этом признании было столько уязвимости, что сердце Минхо болезненно сжалось.       – В смысле «не привлекательный»? — он отстранился, чтобы лучше видеть его лицо, и его тон был не осуждающим, а искренне ошеломлённым.       – Ну, мой живот… эти лишние пара килограммов… я был уверен, что ты просто не хочешь меня такого. Поэтому и сам не лез первым. Да и ты… ты не делал шагов.       Последняя фраза прозвучала как тихий, затаённый упрёк, от которого у Минхо перехватило дыхание.       Боже, какой же я дурак. Мысль пронзила его острой болью. Он так боялся причинить вред, что заставил своего мальчика чувствовать себя нежеланным. Сколько ещё таких тихих, гложущих сомнений таилось в этой милой каштановой голове?       Не говоря ни слова, он осторожно, с почти благоговейной нежностью, убрал в сторону огромную подушку, освобождая пространство между ними. Потом заключил Джисона в объятия, притянув к себе так близко, как только позволял округлившийся живот. Он чувствовал его тепло через тонкую ткань пижамы, слышал бешеный стук двух сердец — своего и того, что билось под его ладонью, прижатой к животу.       – Какой же ты у меня иногда глупенький, — прошептал Минхо губами в его волосы, вдыхая знакомый, сладкий, но теперь ещё более насыщенный запах — мёда, молока и чего-то неуловимо родного. – Как я могу не хотеть тебя? Я боялся… Боялся причинить боль тебе или малышу. Знал бы ты, как я сдерживаюсь каждую ночь, когда ты ворочаешься рядом…       По комнате прокатилась волна тихого, счастливого смеха, в котором растворились месяцы недопониманий и страхов. Это был звук облегчения.       А спустя время та же самая комната наполнилась иными звуками.       Шёпотом, прерывающимся на полувздохах. Томными, глубокими стонами, вырывавшимися из самой груди Джисона. Глухими, влажными шлепками плоти о плоть, которые альфа старался сделать как можно тише, но которые отдавались в нём громом. Именами, звучавшими как молитвы и заклинания, сладкими и разбитыми от наслаждения.       Минхо был до одури осторожен, его каждое движение было вопросом, а взгляд, не отрывавшийся от лица омеги, ловил каждую морщинку удовольствия, каждую вспышку в глазах. И Хан сходил с ума. Он плакал, тёк, как в самую первую свою течку, его тело, отвыкшее от такой интенсивности, вздрагивало и выгибалось. Он постанывал, инстинктивно двигая бёдрами навстречу, и в воздух хлынули его феромоны — теперь, из-за беременности, они пахли не просто сладко, а опьяняюще, как спелый персик, раздавленный в ладонях. Этот аромат сводил Минхо с ума. Он глухо рычал, закусывая собственную губу до металлического привкуса крови, лишь бы не сорваться, не забыться в привычном, диком, необузданном ритме, который они оба так любили раньше.       Но когда с запрокинутых, влажных губ Джисона, обожжённых поцелуями, сорвалось негромкое, разбитое, но настойчивое:       – Быстрее… Жёстче… Так, как всегда. Пожалуйста… Очень… надо…       Тончайшая нить контроля лопнула.       Альфа не выдержал. Он взял его так, как привык — с той самой животной, всепоглощающей страстью, от которой у обоих темнело в глазах. Но даже в этом диком темпе его руки оставались нежными, а тело — щитом, оберегающим хрупкую жизнь между ними. Это было буйство, заключённое в бережные рамки, ураган, направляемый любовью.       К середине ночи Джисон, вымотанный до последней капли, но с такой безмятежной, сияющей улыбкой на лице, которой Минхо не видел уже целую вечность, уснул в его объятиях. Его дыхание было ровным и глубоким. И что самое главное — он не просыпался. Ни в два, ни в четыре, ни в пять утра. Он спал, и давал наконец-то выспаться Минхо. Тишина в спальне была самой сладкой музыкой.       Так повторилось и на следующую ночь. И на следующую. Между ними вновь потекла незримая, здоровая связь. Хан расцвёл, его шаг стал легче, а в глазах снова зажглись озорные искорки. Странные желания не исчезли совсем, но превратились в милые, почти забавные причуды: картошка фри, обмакнутая в клубничное мороженое, или навязчивое влечение вдохнуть запах свежего асфальта во время вечерней прогулки. Но по ночам в доме царили мир и глубокий, насыщенный сон.       Ли решил не отменять отпуск. Теперь это было не вынужденное бегство, а осознанный подарок — им двоим, их последним неделям наедине перед новым, шумным и прекрасным этапом жизни.       Но однажды утром, пока Хан сладко посапывал, прикорнув на его плече, Минхо всё же нашёл минуту, чтобы набрать короткое сообщение своему начальнику. На экране телефона загорелись два слова, полные глубочайшей, мужской благодарности:

«Спасибо за совет. Работает.»