Обложка для сингла

Джаст вел себя очень вежливо. Его тон был надменным, будто он объясняет что то глупому ребенку, но почему то неприятного ощущения не было: художник словно сам состоял из этого тона, альфедов не знал, как объяснить это потом друзьям, да и сейчас, самому себе. Точно сам голос Джаста делал его таким, и он совершенно это не контролировал. Музыкант слушал парня, будто заворожённый. Низкий, приятно звучащий тембр. Такой же опрятный, как и сам собеседник. В какой то момент парень даже отвечать на чужие вопросы перестал, вслушиваясь не в слова, а в звучание. Он частенько так делал: взлушивался в чужой голос, в звуки на фоне, и уплывал из реальности. Особенно часто такое происходило в период его депрессии¹ - 4 месяца назад в его жизни настал депрессивный период - работа надоела окончательно, желание жить пропало. Он стал просто существовать, не в силах даже принять душ. Тогда его кудрявые волосы превратились в колтун, и пришлось побрить голову практически налысо. Слава Богу, его шикарная шевелюра выросла быстро. И перед художником предстал красивый, волосатый Альфедов. —Эй!! Ээй! Альфедов, ты меня слушаешь? — Музыканта как током прошибло. Он дернулся, помотал головой и кивнул. —Да... Да, прости, Джаст, ты же знаешь, у меня много психологических проблем... Пора бы и на сдвг провериться. Я просто... Вслушивался в твой голос?... Сложно объяснить, но я иногда просто забываю, что у слов есть смысл, и слушаю их как какую нибудь мелодию... Странно, да? — Парень схватился рукой за горло, легонько его сжимая. Стало так неловко, что он готов был задушить себя. Он частенько так реагировал на многие вещи - брался за горло, начиная придушивать себя. Один раз его вовремя не остановили, и парень себя чуть не задушил. —У меня красивый голос? Спасибо. — Альфедова поразило то, как Джаст смог сам себе сделать комплимент. — Нет... Нет, не странно, Алф. Ты же музыкант, тебе, наверное, важно вслушиваться во все. Я так часто засматриваюсь на что то, особенно на красивые оттенки... Мы похожи. И ради бога, убери руку от горла, оно краснеет, это жутко. Альфедов быстро спохватился и убрал руку. Достал из кармана электронную сигарету, пачку жвачек, тут же закинул парочку в рот и попросился выйти. Все таки, курить в кофейне не очень хорошая идея, пусть даже и электронку. Он, вообще то, не заядлый курильщик, да и зависимость приобрел только из за жуткой тревожности. Он сделал пару затяжек, вслушался в звуки машин и успокоился. Музыкант ещк пару минут постоял, покусывая щеки изнутри, а потом вернулся к джасту. Извинился за долгое отсутствие, и они продолжили диалог. В какой то момент ребята заметили, что стало темно, и на улице включились фонари. Ранняя осень - темнеет уже раньше, а воздух все равно теплый. Джаст уговорил Альфедова проводить того до дома. Естественно, Музыкант искренне этого не хотел. Да, он доверился парню, рассказал ему о многом, но он не готов к тому, что бы художник знал его адрес. Он знал, что всю ночь проведёт в бесконечных панических атаках, что будет лежать не в теплой уютной кровати, а в ванной, захлёбываясь в слезах, умоляя прекратить за ним следить. Умоляя прекратить донимать его. Он будет обращаться и к внутреннему демону, в котором переодически бывает уверен, а потом вера резко пропадает. Но сейчас, идя с таким красивым, добрым и нежным новым знакомым почти под руку, смеясь и шутя, все это не имеет значения. Пусть он проплачет всю ночь, пусть возненавидит себя за эту прогулку - ему плевать, в его жизни все равно слишком мало положительных моментов, что бы переживать о такой херне. Может быть, он даже покончит с собой, но это будет не сейчас, не этой ночью, и явно не завтрашней - пока Джаст общается с ним, пока они обсуждают обложку, его музыку, да и любую другую - альфедов будет жить. Он все еще полон страхов, все еще ненавидит общество, ненавидит всех, просто теперь в этом списке на одного человека меньше. Он все еще не доверяет ему, парень все еще боится Джаста, просто его фигура напоминает Альфедову отцовскую. Да, они знакомы буквально один день, но и с отцом все было не однозначно. Он развелся с матерью, когда музыканту было всего 4 года. До 9 лет он даже алименты не платил, не говоря уже о личных встречах с сыном. Мать никогда не очерняла его, говорила, мол, сынок, у папы плохой период в жизни, когда все наладится, вы обязательно снова будете неразлучны. И маленький альфедов верил. Родительница часто манипулировала привязанностью Альыедова к отцу: учись усерднее и лучше, иначе папа расстроится, никогда не плачь, иначе папа рассердится. К 10 годам папа перестал быть загадочной примерной фигурой: он появился в жизни сына. Лучше бы не появлялся. Эндрю - так его звали. Мужчина был крайне вспыльчивый и эксцентричный, просто до развода родителей Альфедов был слишком мал, что бы это понять. Он болел импульсивным расстройством личности², а потом, как Альфедов узнал из его личного дневника, еще и тем же, что и сам парень персекуторным бредом. Он злился часто, и очень больно. Как это? Каждый раз при вспышках папиного гнева Альфедов получал. Мать просто посмеивалась, мол, папа воспитывает, ничего страшного. Ничего страшного и не было, пока на тебе маленького мальчика не начали появляться синяки, на шее засосы. Нет, папа не трогал его «там», он заставлял трогать себя. Эндрю, как только сыну стукнуло 12 начал класть его, еще невинную, детскую ручку, сначала на паховую область, потом он начал делать это без трусов, а затем использовал рот ребенка. Это было мерзко. А потом он начал следить. Отец подглядывал. Постоянно. Где бы альфедов не был: дома, в комнате, в душе, в школе. Папа постоянно пронзал взглядом, его глаза всегда были направлены на бедного мальчика. Альфедов спустил его с лестницы, предварительно выколов эти ебцчие глаза. Он долго терпел. 2 года унижений. 2 года он плакал каждую ночь. В тот день отец был особенно жесток - он порвал Альфедовц рот, уголки его губ сочились кровью, а потом дал подзатыльник, за то, что кусался в процессе. Неудивительно, он уже был в стельку. Как мать только пустила его в дом? «Ты же знаешь, что чем хуже отсосешь, тем больше будешь это делать? Еще раз - и я войду не в рот».... Вот, что тогда сказал отец. Альфедов тогда правда подумал, что у людей есть инстинкты - он, на лютом адреналине вытащил эту пьяную тушу в коридор, стукнул его об острую часть перил лестницы и пинком с нее спустил. Быстро вытер кровь с того места, где Эндрю потерял зрение, и заплакал. Потому что он наконец то умер. Все кончилось. В этом состоянии он побежал к матери. Что бы она поверила, что он сам. Что Альфедов не виноват. Мама, завидив сына, сзади которого виднелись алые следы, и уголки губ которого были разорваны сильно перепугалась - спросила, что случилось. Альфкдов рассказал ей историю, которую придумал на ходу - отец посчитал, что сын курил, засунул ему в рол пару десятков сигарет, закурил их, а потом пошел вниз. Альфедов, давясь сигаретами, которые даже не курил, услышал треск. Это был позвоночник. Он вывернул шею так, что шейные позвонки были раздроблены. Через 20 минут приехала скорая и полиция. Альфедову поверили без колебаний - он же солнечный малыш, еще бы. К тому же в его комнате действительно нашли где то с двадцать подожженых сигарет в одном месте - на ковре у кровати. Альякдов поджог их для пущей убедительности. Да и парень не был сложен так, что бы уложить взрослого мужчину. Так подумали взрослые. Ну и глупые. У них не было даже мысли, что это был маленький, «убитый горем» мальчик. Даже мать проверили. А его нет. Тогда полиция была совсем никудышная. Причиной смерти поставили несчастный случай, к тому же в его крови был алкоголь, так что это неудивительно. Сколько еще людей померло от этого яда. Но отец умер, а ощущение чужих взглядов не пропало. Начались панические атаки. Тревожность. Она не пропадала. Вообще. Никогда. Даже ночью - тогда было особенно страшно. Он перестал общаться с одноклассниками. Да и с людьми в принципе. Закрылся в себе. Постоянно ждал чего то. Чего? Альфедов не мог конкретно ответить, но загадочное «это» по его словам должно было наступить уже очень скоро. А потом это резко прошло. На 5 лет. Когда альфедову исполнилось 19, у матери оторвался тромб. Она попала в аварию, скончалась на месте³. Альякдов не выдержал. Он пытался покончить с собой. У него не вышло, и он просто продал их загородный дом и купил просторную трешку, и маленькую старенькую однушку, которую сдавал за не очень большие деньги. Дом был трёхэтажный, с большой территорией, поэтому деньги после этих двух покупок ещк остались. На них он жил, пока не нашел жильцов в свою вторую квартиру. Когда денюжка начала капать, Альфедов запустил свой канал. Выпустил первый трек. Про мужчин. Так его и назвал: «М». Он быстро зафорсился, людям нравилось его творчество. Вскоре он дропнул ещк парочку песен, и уже в себя на два месяца. Почти не ел. А потом, когда вышел вы помните, что произошло. Он встретил санчеза. А сейчас, стоя рядом с его квартирой, Альфедов стоял с копией своего отца. Своей манерой общения с незнакомцами, конечно. Парень инстинктивно закрывал собой дверь Санчеза. Он машинально защищал своего родного человека, даже не подозревая об этом. Джаст про себя хихикнул, потрепал нового друга по голове, и, попрощавшись, ушел. Альфедов зашел домой, заказал доставку, поел. Все как обычно, только чувство чего то нехорошего... Оно опять преследовало. Вот он, момент, когда альфкдов себя возненавидел. Он же знал, что так быдкт. Зачем? Зачем повелся нв обаятельные глаза и сладкие речи? Он же уже велся на такое в свои 10 лет, и чем это закончилось? Альфедов возненавидел себя в этот момент. Паническая атака не заставила себя долго ждать. Он даже не заметил, как начал не просто придышивать, а душить себя. Ногти расцарапали шею, слезы заполнили глаза. Он свернулся калачиком на собственной кровати, причитая, что бы они ушли. Что бы не смотрели на него больше. Что бы никогда не возвращались. Из этой пучины его вырвал голос санчеза. Обеспокоенный, высокий и такой нужный сейчас. Альфкдов смотрел на друга взглядом в духе: «Санчез, это правда ты?». По его щекам все еще катились горькие слезы, но потные ладошки впивались уже не в шею, а в простыню. Глаза друга смотрели нежно, жалостливо и снисходительно. Он обнял друга, и завался вместе с ним на кровать. —Я... Я позвонил тебе, а ты не отвечал... Секби тоже звонил... Сказал, что бы я проверил, а ты же знаешь, я... Я никогда при твоих приступах не был, обычно секби тебе помогал... Ты... Блин, Алф ну ты ж мой пусечка, прости, что пришел так поздно. — Голос санчеза дрожал. Он и вправду впервые видел настолько сильный приступ альфедова. Обычно, музыкант справлялся один, на крайняк ему помогал секби - все таки он почти закончил учится на психолога, прежде чем понял, что ему это не интересно. Он помогал и в жизни, и по телефону. Санчез же ничего про это не знал, и все, что мог - обнимать Альыедова и гладить по голове, не давая рукам снова расцарапать все горло. В эту ночь мальчики заснули в обнимку. Альфедов рассказывал Санчезу обо всех, кто сейчас, по его мнению, пялился на парня. И чаще всего звучало: «А вон те красивые глаза принадлежат Джасту. Я не знаю, зачем он меня мучает, он же понравился мне». А друг просто целовал парня в макушку, говоря о том, что он просто тоже очень понравился джасту.