Шах

Тэхён ненавидит людей. Он всегда это знал, и утром двадцать восьмого ноября две тысячи двадцать шестого года убедился в этом окончательно. Ненавидит. Людей. Ненавидит их за капканы, рассованные по лесу в таком количестве, что даже самый опытный оборотень с прекрасным зрением, нюхом, слухом и просто интуицией все равно рано или поздно угодит лапой меж железных зубьев и услышит собственный скулеж, перемешанный с хрустом костей. Запах крови наверняка приведет за собой дикое зверье, которому глубоко насрать, кто скрывается под шкурой: мужчина, женщина, ребенок, старик или это и вовсе обычный лесной сожитель. Тэхён ненавидит людей. Ненавидит их за предвзятость и страх, который вынуждает их устраивать охоту на всех, кто отличается, кто имеет более чуткое обоняние, более острое зрение и силу, превосходящую обычную человеческую. Ненавидит за то, что в первую очередь человек услышит «оборотень», и ему будет этого достаточно, чтобы сделать неутешительный вывод — «животное». Ненавидит за то, что вынужден бежать сейчас, заглушая в пасти скулеж — совсем не хотелось так глупо и безызвестно сдохнуть. Впрочем, он все равно помрет — Тэхён уже чувствует за плечами могильное дыхание подкрадывающейся смерти, и она вынуждает дрожащие лапы ускориться, затрусить по снегу, уже не переживая ни о следах, кровоцветами распустившихся на белоснежных сугробах, ни о возможных преследователях, что выйдут на запах крови, ни о том, что где-то за спиной осталась мать, нуждающаяся в помощи не меньше самого Тэхёна. Если бы только Тэхён мог ей помочь. Ветер обжигает бока, холодит сухой нос и раскрывшуюся в попытке глотнуть побольше воздуха пасть. Он даже кончик собственного языка не чувствует — будто под анестезией. За спиной струится собственный длинный хвост, обляпанный снегом, волочится на лапе капкан — его Тэхён чувствует так сильно, что как будто уже не. От боли тяжело удерживать себя в сознании. Перед глазами дымкой расплываются стволы деревьев и увесистые, тянущиеся к земле кроны, на морду падает с листа комок снега — скулеж все-таки вырывается из пасти. За спиной шаги — Тэхён даже знать не хочет чьи. Слышно свое дыхание, биение сердца и далекий рев машины — кажется, рядом дорога. Там, где дорога, есть люди — тупик. Тэхён знал, что рано или поздно жизнь пригонит его туда, где нельзя будет податься ни в одну сторону без страха умереть: по бокам лес, за спиной смерть, где-то впереди еще громче ревет чье-то железное корыто, на колеса которого Тэхёна намотает, стоит ему выскочить на твердую, не занесенную снегом трассу. Впрочем, почти мгновенная смерть. Всяко лучше, чем быть растерзанным заживо каким-нибудь оголодавшим волком или медведем. Они ведь и не примут за своего. Срать они вообще хотели на Тэхёна и его раненую лапу. И семью где-то уже совсем далеко за деревьями. Сил бежать почти не остается. Кто-то глухо рычит и клацает зубами у уха — либо смерть, либо хищник, а Тэхёну внезапно все равно. Даже боли больше нет — только далекий рев машин, холод, проникающий через лапы в самое сердце — его биение едва ли можно расслышать. Может, он уже умер? Тэхён даже не сразу понимает, что остановился. Легкое прикосновение к хвосту чего-то, вероятно, хищного и смертельного запускает инстинкты — от разума остаются только крупицы. Тэхён вряд ли смог бы объяснить, откуда у него вообще взялись силы тащить себя и этот впившийся в лапу капкан за собой. Ничего не видно. Нет сил открыть глаза. Тэхён все-таки скулит, поддавшись панике, беспорядочно мечется между деревьев, все ближе чьи-то колеса, на которые он решает смело намотаться вместе с хвостом. И плевать, что насмерть — потом будет хорошо. Жаль, что только псы попадают в рай — для кошек, возможно, придумано что-то пожарче, пониже и побольнее за гордость, упрямство и безрассудство — только идиот пойдет в лес, зная, что там орудуют охотники на таких тварей. Впрочем, люди больше всего на свете любили вопить, что неважно, кто скрывается под личиной зверя, если оно все равно остается зверем. И пусть остается — Тэхён бы каждому вгрызся в сонную артерию, наплевав на все законы. Совсем близко все-таки этот рев. Или это не машина? Тэхён силится приоткрыть глаза, почувствовав под ногами более твердую почву, нежели снег, укрывающий тело в холоде. Лапы касаются подмерзшей травы, глаза на мгновение фокусируются на расходящихся деревьях и серой широкой трассе за ними, с мелькающими машинами — растянутая цветная полоса перед глазами. Над устало поникшими ушами такое чистое голубое небо, что какой-нибудь суеверный человек точно принял бы это за хороший знак. Тэхён всегда знал, что меньше всего надо доверять хорошим знамениям: они всегда вели в гроб. Или под чьи-то колеса. Лапу пронзает такой острой болью, что на мгновение кажется, что Тэхён не просто заскулил — действительно закричал; внизу — резкий спуск к трассе, за которую безуспешно цепляются когти, но ни один корешок не помогает удержаться на месте. Тело кубарем катится вниз, грохочет капкан, ударившись о землю, Тэхён на мгновение отключается на обочине от пронзившей все тело боли. А где-то в лесу нужна его помощь — помнит. Слабо дергается, припав носом к парадоксально теплой земле — видимо, шины, с разгоном пробегающиеся по асфальту, греют лучше снега. Едва собирает в себе силы встать: слышит подъезжающую машину. Остался последний рывок, и все закончится: колеса, намотанный на них хвост и кости. Тэхён дергается вперед, отпустив все мечущиеся мысли. Запах резины, металла, крови и смерти — последнее воспоминание. Потом — свет фар, удар, хруст, вопль. И темнота.

***

— Да нет, блин, я говорю, огромный кошак! На леопарда похож, я клянусь. Он просто бросился мне под колеса, я едва затормозить успел! Конечно, блядь, я его сбил! Да-да, я в порядке. Да, точно в порядке. Да. Нет, не надо мне врача. Тэхён не понимает, что происходит. Во-первых, он не сдох. О, он точно, сто процентов не сдох, потому что не может так сильно болеть каждая клеточка тела, как будто даже шерсть — и та покрылась нервными окончаниями, оттого и тоже болит. Тэхён чувствует под брюхом твердый ворс чего-то очень похожего на ковер, слышит шаги, точно говорящий наматывает круги вокруг сжавшегося тела Тэхёна. Он чувствует, насколько сильно сжался — всегда так делал с самого детства, потому что казалось, что так боли станет меньше, но на деле она как будто бы вместе с пробуждением организма тоже проснулась и все прибывала, прибывала, прибывала. — Слушай, я, по-твоему, шибко похож на ветеринара? Ни черта! Я ничего не знаю. — Пауза. — Ну в лапе у него был капкан. Конечно, блядь, я его снял. Ну да… наверное, сломана. Бля, да он как будто весь переломанный, честное слово. Легче его добить, чем заставлять мучиться и дальше. Во-вторых, кто это говорит? Тэхён дергает носом, принюхиваясь, но не улавливает ни одного знакомого запаха — только какие-то медикаменты, травы, немного свежего мяса, снега и что-то совершенно незнакомое, но явно живое, с нотками леса, синтетики, и, кажется, геля для душа. — Ну, когда я нес его домой, вроде был жив. Хз. Лежит в отключке. Ща. Да ща-ща. — Голос становится ближе и раздраженнее. Кажется, мужской. Вопрос остается тем же: кто это, черт возьми? Рядом с носом колеблется воздух — Тэхён запоздало ощущает прикосновение к самому кончику и дергается. Это была плохая идея: боль пронзает его с такой силой, что тело цепенеет, не в силах двинуться. Тонкий скулеж, вырвавшийся из пасти, Тэхён не успевает сдержать. — Живой. Вроде даже в сознании. Скулит лежит, — тут же рапортует совершенно незнакомый человеческий голос. — Нос сухой. Человеческий… Тэхён резко распахивает глаза. Взгляд упирается в белые высокие носки на замерших перед его мордой ногах, в покрытые короткими темными волосками голени насыщенно бронзового цвета, под ногами — темный паркет, полоска начинающегося под Тэхёном бежевого ковра. О, вероятно, Тэхён залил его кровью. Так и надо этому мерзкому человеку. Какого черта он вообще дома у человека? Кто это? Что ему надо? — Напуган, кажись, — продолжает рапортовать человек. Ненадолго замолкает, видимо, прислушиваясь. — Слушай, блядь, если тебе так хочется позаботиться об огромном хищнике, который одной лапой может разодрать тебе лицо в клочья — флаг тебе в руки: приезжай и заботься. — Пауза. — И приезжай. И приезжай, говорю. Да-да, я услышал. Тэхён тяжело шевелит ушами в попытке прислушаться и понять, есть ли в доме кто-то еще. Его сбила машина? И он даже не намотался на колеса? И еще и не сдох? Он даже не уверен, повезло ли ему. Попытка встать проваливается тут же, но зато человек рядом с ним перестает дышать. Вот бы навсегда. — Оно, блядь, шевелится. И, клянусь, если этот огромный кошак сейчас меня сожрет, я стану самым злобным призраком на свете и начну таскаться за тобой по пятам. Да, черт возьми, он реально выглядит так, будто мог бы меня сожрать! Нет, я не преувеличиваю! Честно говоря, Тэхён и правда был близок к тому, чтобы кого-нибудь погрызть, во-первых, от боли — как когда зубки в детстве режутся и хочется почесать десну. Жаль, у него брюхо не плотоядное. Во-вторых, от голода — кажется, в последний раз он ел как раз утром, э-э, за день до того дня, когда угодил под колеса не дышащего человека. А сколько вообще времени он был в отключке? И как этот человек вообще умудрился Тэхёна куда-то перетащить? — Нет, я не буду вызывать ветеринара на дом. Это, блядь, дикое животное. Или оборотень. Если оборотень, ему на хрен вообще не помогут, а если просто животное, его усыпят. Лечить ту кашу, в которую я его превратил, будет только псих. Да не такая уж Тэхён и каша. По крайней мере, когда он об этом думает, становится как будто даже легче — лапы наливаются силой, но попытка встать заканчивается провалом и еще более громким скулежом. Зато человек снова перестает дышать. — Мне стремно. На кой черт я вообще притащил его домой? Я же, блядь, даже лечить животных не умею. — Голос его стал звучать как-то особенно жалобно. Жалко Тэхёну его не было: людей он все еще ненавидел до кончиков усов. Была бы у него возможность, он бы сам против них капканы бы наставил. И изобрел бы какой-нибудь противочеловековый спрей, чтобы они тоже, как комары, в стороны разлетались. Как же бесит. Человек, за которым Тэхён настороженно наблюдает, пока не спеша больше предпринимать попыток подвигаться, замер на одном месте и уставился в морду Тэхёна таким взглядом, будто и правда жалеет, что спас несчастное животное. На вид в целом самый обычный человек: две руки, две ноги, два глаза и даже сердце есть, так еще и рабочее, раз все-таки не стал бросать Тэхёна на дороге и не умотал по своим делам. В очках это ему все еще не прибавляет: к людям Тэхён был всегда особенно придирчив. Коренастый, высокий, с широкими плечами и круглыми, большими испуганными глазами такого насыщенного черного цвета, что стало больно. В такой темноте Тэхён отключался на трассе — усы нервно дернулись, так же нервно дернулся человек, крепче прижав к уху телефон. Тэхён только тогда решил прислушаться, что же ему там вещает его собеседник, — напряг уши и злобно рыкнул от пронзившей весь череп боли. У человека волоски на руках встали дыбом. — Все, я серьезно. Ты либо приезжаешь и сам его лечишь, поишь, кормишь, либо… — задумался. Тэхён тоже задумчиво пошевелил усами. С одной стороны: тут тепло, и можно реально просто сожрать человека, а потом, кое-как перевоплотившись, самостоятельно о себе позаботиться. Ну и зализать бы раны по-хорошему. Он попытался потянуться к ноющей лапе мордой и громко заскулил от боли — сломана, видимо, была все-таки не только лапа, но еще и пара ребер. В лучшем случае. Зато он ясно ощутил плотно привязанную бинтом к лапе палку или что-то вроде того. Видимо, до того, как Тэхён очнулся, о нем все-таки попытались позаботиться. Ладно, наверное, можно докинуть этому человеку пару очков. Делать это Тэхён не любил: у людей была ужасная привычка разочаровывать ровно тогда, когда он сдавался и позволял себе подумать о ком-то лучше, чем обо всем человечестве в целом. Люди были ужасно жестоки, и дело даже не в капканах (они предназначались вообще всем животным, не только оборотням), а просто в характере. Страх должен толкать на попытку побега, а людей почему-то толкал на скандалы и попытки вытеснить оборотней куда-нибудь на край земли, если убить не получалось. Закон запрещал убивать и на бумаге даже стоял на стороне оборотней, но на деле соседи Тэхёна в их крошечном поселке в часе езды от городка под названием Курёнпхо подкладывали под дверь шарики с убивающим напрочь обоняние веществом, пытались накормить отравленным мясом и каждый раз вызывали полицию, если вдруг Тэхён, не дай бог, на кого-то неровно взрыкивал. Дети считали классным развлечением дернуть за хвост или уши, а скалиться на них было жутко опасно и незаконно — вдруг хрупкий человек сдохнет от того, что увидел клыки? Мама считала, что это просто культурные недопонимания, Тэхён считал, что это просто гребаная жестокость, и втайне мечтал и правда одним днем перегрызть всем глотки, а на деле не смог даже ребенку — тот накормил Суа какой-то противооборотневой дрянью, и малышка едва дотянула до утра. Сухие слова, в которых вряд ли получится передать весь спектр ужаса и отчаяния, с которым столкнулся Тэхён и вся его маленькая семья за одни короткие сутки. Казалось бы, двадцать четыре часа, а за них он успел потерять сестру, лицезреть своими глазами, как виновнику разгрызает глотку отец, а потом — его простреленное тело. Дальше лишь суетливые и обрывочные воспоминания бегства: закон не встал бы на их сторону ни при каких условиях. Поди докажи, что это был яд, а не просто незнание того, что такое нельзя есть оборотням? Тэхён был бессилен в своей ярости, мать — плакала, а отец все-таки не удержался и стал преступником, оттого и Тэхён — беглецом, как и его мать — вынужденно, но дальше леса зайти им все равно было не суждено: не повезло в лесу наткнуться на настоящего разъяренного медведя, а Тэхёну — за пару минут до этого угодить в капкан. Матери в силу возраста тягаться с огромным медведем было невыгодно, но она попыталась вместо того, чтобы сбежать, потому что сбежать не мог Тэхён — лишь медленно потрусить прочь. Только поэтому все закончилось тем, чем закончилось. Будь они людьми, все было бы иначе, да? Прошли сутки, и вот он, пережеванный чьей-то машиной, держится, чтобы не заскулить вновь, но от боли уже не физической. У него никого не осталось. Лучше бы этот человек и правда его просто добил. Все равно Тэхён не жилец: одному существовать было просто невозможно. И даже на луну не повоешь, Тэхён же не волк. Иногда он, как бы сильно ни ненавидел людей, мечтал стать обычным человеком, чтобы не испытывать на себе все эти ограничения. Оборотней и так почти не осталось — их всех сжили, истребили, зашугали, даже стаи волков перебили, а потом сказали, что перепутали с обычными животными. Ведь все оборотни — просто животные. Никакие не люди. Никогда ими не были и не станут. Как бы иногда Тэхён ни мечтал об этом. За собственными хаотичными и обрывистыми мыслями и воспоминаниям Тэхён не замечает главного: человек давно начал дышать и подобрался достаточно близко, чтобы свернуть шею при желании. Сил сопротивляться в Тэхёне было слишком мало, чтобы воспрепятствовать. Может, и не стоило препятствовать в целом, но телу ведь это не объяснишь? Оно включает инстинкты тогда, когда разум затуманен, и действует только на одном импульсе: выжить. Выжить-выжить-выжить, вернуться и все-таки перегрызть всем глотки за то, что случилось с семьей Тэхёна. И Тэхён дергается. Даже не дергается — вскакивает, шарахнувшись в сторону от протянувшейся к нему руки, рычит, скалится и мчится не глядя хоть куда-нибудь. Если умрет, то уж лучше подальше от этих мерзких людей, чтобы из него еще и, не дай бог, не сделали чучело. — Стой ты! Блядь! Все, что делает человек, — это явно испуганно шарахается в сторону и жмурится, а потом Тэхён его уже не видит. Лапы несут его вперед, от боли закладывает в ушах и хочется рухнуть, тело врезается в что-то твердое и, кажется, сносит, что-то падает на пол, что-то разбивается, пугает до усрачки, отчего Тэхён дергается в другую сторону и слышит такой резкий звон, что просто впадает в ужас и мечется уже в другую сторону. Что-то продолжает сыпаться, под лапы попадает что-то острое, Тэхён бросается из стороны в сторону в попытке найти выход из этого непрекращающегося круга боли и такого шума, что даже свое сердце не слышно. Все, что чувствует Тэхён, — это вечно попадающиеся на пути то острые, то железные препятствия, какие-то деревянные балки, отчего дергается яростнее и рычит жалобнее. Или скулит — неважно. Сейчас уже поздно думать о поруганной чести: он почти умер и едва ли чувствует себя в пространстве. Только боль-боль-боль. Тело продолжает метаться еще с минуты две, кажется, устраивая погром там, где бы Тэхён ни находился. Глаза плотно жмурятся, хвост — единственное, что, кажется, все-таки не пострадало, яростно мечется и тоже сбивает что-то явно стеклянное, судя по звону, еще пара острых углов врезается в бока, и только потом чудом удается найти место, наиболее далекое от всего этого шума и разбросанных по полу осколков. Тэхён сжимается в самый компактный из возможных клубок с учетом его габаритов, подобрав под себя хвост, и замирает, едва заметно дрожа. Больно. Настолько больно, что он почти отключается, но все же собирается с мыслями и кое-как распахивает глаза. Перед ними развертывается невероятная картина: пол засыпан осколками тарелок, кружек, разбросаны палочки, ложки, рассыпан рис, валяются стулья, припал на одну сломанную ногу стол, скатерть съехала, а все, что было на ней, видимо, разлетелось в стороны. Кажется, Тэхён разнес кухню. Человек, чью кухню, видимо, разнесли, молча стоит на входе с таким блеклым и тленным выражением лица, что Тэхён почти чувствует стыд, но потом вспоминает, что перед ним все еще человек, и угрожающе рычит. Двигаться в его сторону перестают. — Пиздец. Ну еще бы ему понравилось. Тэхён тоже был бы зол, если бы его кухню так безжалостно растерзали, но ему все еще не стыдно. Он устал, напуган, голоден и у него болит все — теперь втройне. Для него вообще-то такой марш-бросок по чужим просторам тоже не прошел без последствий. Человек, теперь уже мало обращая внимание на незатихающее рычание, осторожно перешагивает осколки, несчастно вертя головой по сторонам. Вздыхает, откинув стопой сиреневый кусок тарелки, пытается поднять стол, но проваливается в своей попытке и особенно грустно глядит на сломанную ножку. Тэхён, наверное, об нее раз пять приложился, пока бегал. Вот теперь становится понятно, почему так сильно болит голова — ею-то и приложился. Прямо лбом. — Вот теперь ты обязан выжить, — перебивая угрожающее рычание, молвит человек, замерев ровно напротив угрожающе шевелящего усами Тэхёна. — Чтобы я смог содрать с тебя шкуру за то, что ты только что обанкротил меня как минимум на полмиллиона вон. Тэхён захлебывается своим рыком прежде, чем снова отключиться.

***

В следующий раз Тэхён приходит в себя уже в другом месте: снова на ковре, но этот ковер явно сменил свою дислокацию и оказался у большого вполне уютного камина, жар от которого приятно подпалял бок. Тэхён шевельнул усами, вздохнув, невольно учуял все тот же запах трав, медикаментов, синтетики, мяса и примешавшийся к ним незнакомый резковатый аромат чужого одеколона. Когда остальные запахи успели стать не чужими — вопрос, но о нем Тэхён обещает себе подумать попозже потому, что: — Бедняжечка, — звучит прямо над ухом чей-то невероятно жалостливый голос. — Как ты мог отзываться о нем как об «огромном кошаке»? Ужас, он же просто, ну, котеночек. — Этот «котеночек» разнес мою кухню, — вмешивается в диалог второй, уже более знакомый голос. Тэхён начинает осознавать себя в пространстве тогда, когда меж его прижатых к голове ушей ложится чужая теплая ладонь и, кажется, пытается одарить лаской. Он даже не пытается сдержать рычание — пусть не трогают его на хрен. — Не трогай его, а. Если он сейчас снова попытается что-то разнести, я заставлю оплачивать ремонт тебя. — Чонгук, — обретает имя голос владельца пострадавшей кухни, — прояви хотя бы капельку сострадания. Вышеупомянутый Чонгук молчит, а Тэхён напрягается всем телом, ощутив рядом с собой присутствие сразу двух человеческих особей. И даже если эти особи конкретно сейчас настроены дружелюбно, никто не знает, когда это дружелюбие превратится во враждебность. Тэхён не понаслышке знает, как переменчивы бывают люди в своем отношении. В детстве у него даже был друг: человеческий детеныш, который клялся и божился, что никогда не оставит Тэхёна, а потом наряду с соседской детворой бросался камнями и передразнивал заплаканное выражение лица обиженного Тэхёна. Он тогда поклялся себе больше никогда не обижаться да и перестал в целом верить в «ту самую дружбу, я тебя никогда не оставлю». Как же, не оставит, ха. Все, что делали люди на протяжении всей жизни Тэхёна, — это пытались сжить его со свету. — Это оборотень. Внезапно делает вывод незнакомый голос. Тэхён приоткрывает глаза, напрягшись, видит над головой все еще протянутую ладонь, маленькую и немного пухлую, с толстыми кольцами на пальцах, а ее владелец неудобно сидит на корточках напротив Тэхёна и пилит его поистине влюбленным взглядом своих маленьких черных глаз. В ухе заманчиво покачивалась длинная кольцеобразная сережка, как маятник, на шее блестела цепочка, губы шевелились, но смысл слов не улавливался. Тэхён с испугом подумал, что его чем-то опоили или накормили, из-за чего он так туго соображает, и снова попытался дернуться — лапы, как и все тело, оказались перевязаны так плотно, что двигаться было практически невозможно. Он зарычал сильнее и беспокойно заскрежетал когтями по ковру. — Да перестань ты тянуть к нему свои руки. Не видишь, что нервируешь его? — Я хочу, чтобы он привык к моему запаху! Тэхён зарычал громче — ладонь все-таки отодвинулась. Удовлетворение сие действо не принесло, но стало немного спокойнее. Рык перестал тревожить и без того больное горло, будто Тэхён расцарапал себя изнутри своими же когтями, тело немного расслабилось — лапы стали меньше болеть, веки устало опустились на слезящиеся глаза. — Его Тэхён зовут, — продолжает настырный незнакомец. — Я уже сообщил о нем в центр. Скоро должны приехать волонтеры и осмотреть его. Откуда он вообще знает имя Тэхёна?! — Ты и так уже его со всех сторон осмотрел. — Слушай, я не специалист. У меня за спиной только курсы по оказанию первой помощи людям и оборотням, да и то — преимущественно волкам. А это котеночек, вдруг я что-то не так сделал? Да какой еще на хрен «котеночек»?! — Ну так забирай его себе, и пусть осматривают сколько угодно. — Куда я его сейчас потащу? Он ранен и истощен! — А на хрена ты тащишь ко мне делегацию волонтеров? Чтобы он и на них нарычал? Не видишь, как он на людей реагирует?! Хватит ты, блядь, его трогать, он буквально трясется от ужаса! Тэхён устало положил голову на лапы и попытался расслабиться — так было почти даже не больно. Нос щекотал приятный аромат леса, исходивший явно от Чонгука, который, судя по всему, сам был не очень рад нахождению оборотня в своем доме. Ну ничего, у них это взаимно. Не то чтобы Тэхён горел желанием задержаться здесь подольше. — А как он, по-твоему, должен на них реагировать, если буквально этим утром застрелили его отца? Он в розыске, если что!.. — Что?! Что?! Тэхён аж встрепенулся, подняв морду с лап и тревожно уставившись на ругающихся парней. Тот, что Чонгук, был порядком выше второго безымянного, шире и плечистее, лицо его — искажено тревогой. Тэхён невольно встревожился сам и замотал хвостом, чуть не угодив им в пламя. Кончик обожгло — он проскулил, силой уложив его на пол, чем привлек к себе внимание человеческой составляющей этого дома. Незнакомый сильно взволнованный парень тут же склонился над мордой и начал тихо просить вообще не шевелиться, пока Чонгук сверлил всего Тэхёна таким взглядом, что последний не удержался и снова на него зарычал. — В смысле, блядь?! — снова взорвался Чонгук, отвернувшись. — То есть я еще и преступника какого-то к себе притащил? — Пауза. — Так все, забирай его, реально. Черта с два я останусь один на один с ним в… — Да Тэхён ничего не сделал, погоди! Тэхён испуганно зажмурился, увидев стремительное и явно агрессивное приближение ног к своей распластавшейся на ковре туше, даже почувствовал, как ладони, вероятно, Чонгука опустились ему на загривок, и не успел толком рыкнуть — касание прервалось с приглушенными матами и звуками борьбы. Пришлось приоткрыть глаза и лицезреть, как Чимин оттягивает Чонгука за ворот футболки и яростно ругается: — Он не преступник! Он просто убежал, потому что люди пытались его застрелить! И если бы ты хотя бы чуть-чуть интересовался новостями, то давно бы уже все это выяснил! — Не могли же они просто так пытаться его застрелить! Еще как могли! — Его отец напал на ребенка. Отец! Не Тэхён! И, скорее всего, у него была на то причина, ясно?! — Откуда тебе-то знать?! — Да потому что я, блядь, работаю с оборотнями уже семь лет, придурок, и знаю, что они не нападают без причин! — Может, он был одичалый, и этот твой Тэхён такой же! — Не были они одичалыми! Иначе бы на хрен всей семьей накинулись и без разбора на кого. Чонгук, прекрати! Ты его сам пугаешь! Тэхён действительно не понял, в какой момент начал пытаться отползти подальше от громких звуков и прижал уши к голове с такой силой, что та недовольно загудела вместе с мыслями. В розыске? То есть Тэхёна еще и ищут? И о нем и его семье уже разлетелись новости? И все теперь думают, что отец Тэхёна просто убийца? Ну конечно, мало кто станет разбираться, когда есть просто факт нападения. Оборотни в глазах людей всегда выглядели просто животными, которым иногда удается сдерживать свои инстинкты, и когда все-таки не сдерживают, то все как один превращаются в одно большое жирное «я знал». Все они живут с твердой убежденностью в том, что оборотень может быть разумным только до поры до времени. Тэхён старается не расстраиваться только потому, что это не новость для него уже давно. Он не ребенок, он должен хотя бы попытаться позаботиться о себе, если не получилось сдохнуть, но конкретно в это мгновение накрывает страшной безысходной мыслью: ему совсем некуда идти. Вообще. Есть ли смысл пытаться бороться за свою жизнь, если ему нигде не будут рады? — Он ребенок, Чонгук. Ужасно напуган, ранен, истощен, у него погибли сестра и отец, неизвестно где мать, а сейчас два незнакомых человека орут и выясняют отношения, пытаясь решить его судьбу. Реально хочешь тупо выкинуть его? Он не ребенок! Тэхён недовольно рыкнул, резко подняв голову, но на него совсем не обратили внимания: Чонгук, молча скрестив руки на груди, сверлил пол таким взглядом, будто мечтал, чтобы под его ногами развернулась бездна, которая вела бы прямиком в ад. — Откуда ты вообще знаешь, сколько ему там лет? Он даже близко не выглядит как ребенок, — Чонгук не то возмутился, не то озадачился, широко разведя руки в стороны, как бы пытаясь наглядно показать габариты Тэхёна. — Я тебе сказал, что все есть в новостях. — Чимин, я не смотрю новости. Вообще. Чимин. Тэхён уставился на того самого Чимина, который, кажется, больше всех на свете ратовал за спасение бездушных оборотней, а тот, все еще не обращая внимания на тревожный взгляд Тэхёна, молча достал телефон из заднего кармана джинсов, недолго потыкал в экран пальцами и только потом протянул его Чонгуку. Тот молча принялся читать. Хотелось бы знать, что же там такого страшного про него написали. Тэхён недовольно задергал хвостом, вытянув морду настолько, насколько мог без причинения себе явного вреда. К сожалению, увидеть телефон ему это не помогло. — Двадцать лет — это, по-твоему, ребенок? — А ты в двадцать лет шибко взрослым был? — Явно повзрослее тебя, — скривился Чонгук. — Ой, помолчи. Тишина, которая воцарилась в комнате, была давящей. Тэхён продолжал нервно мотылять хвостом из стороны в сторону и напрягал уши так сильно, что шевелились усы. Чимин, кажется, из-за этого, скосив взгляд на Тэхёна, прыснул в кулак, но ничего так и не сказал — только присел и снова предпринял попытку погладить. Во-первых, Тэхён не домашний питомец, чтобы его гладили и тискали. Во-вторых, он снова зарычал — рука пропала. Пусть вообще отпустят его, и он сам разберется, что и как он будет делать. Если и подыхать, то лучше уж все-таки вдали от людей. — Тут написано, что у него сестра была. Хочешь сказать, что она до сих пор где-то в лесу? И где мать? А им помощь разве не нужна? Тэхён поник. — Читай дальше. Чонгук заткнулся и принялся читать дальше — Тэхёну уже не хотелось узнать, что именно. Все равно вряд ли мало хорошего. Он не раз видел новости о себе подобных, и журналисты никогда не скупились на слова самого страшного рода, чтобы как можно точнее передать образ голодного и жаждущего крови оборотня. Они ж дикие и неотесанные, куда им жить среди людей? — Ясно. Что ему ясно? Тэхён, прищурившись, проследил за тем, как Чонгук молча, с каким-то непонятным выражением лица вернул телефон Чимину, кажется, отказываясь комментировать только что прочитанное. От этого стало нервно. И все-таки что о нем там написали? Вдруг придумали, что они вообще всю семью заживо сожрали? И такое ведь могли. Тэхён знал, что у человеческой фантазии нет границ — об этом говорили как минимум те ужасы, которые порой он читал о себе и себе подобных в интернете. — Где мать, так и не выяснили? — Вероятно, где-то в лесу. Ты никого больше рядом не видел, когда Тэхён выбежал? — Не видел. И Чонгук больше совсем ничего не сказал — присел рядом и долго всматривался в уставшие глаза Тэхёна, видимо, что-то решая у себя в голове. Рука его тоже зачем-то потянулась к ушам — вечно всех человекоподобных тянуло потрепать его по макушке, действительно как домашнего питомца. Тэхён все еще не был домашним питомцем, но мало кого это волновало. И Чонгука не волновало — его крупная ладонь опустилась аккурат меж ушей, пару раз прошлась туда-обратно — менее аккуратно и более ощутимо, чем когда это пытался сделать Чимин. Рычание Чонгук и вовсе игнорировал, пиля какую-то одну точку чуть выше кончика хвоста Тэхёна. Потом пальцы ощупали нос, губы улыбнулись тому, как Тэхён недовольно слизал прикосновение в попытке смыть с себя человеческий запах и клацнул зубами рядом с настырными руками. — У него нос сухой. — Ему плохо, — тут же тихо отозвался Чимин. — И что мне надо будет делать? — Дождаться, когда приедут волонтеры. У него как минимум перелом лапы и пары ребер. Кровотечение я остановил, но не знаю, что с внутренними повреждениями. Они либо привезут необходимую аппаратуру с собой, либо заберут его. Но последнее маловероятно. У нас сейчас забиты все койки в больнице после вспышки бешенства в Пхонане. Потом тебе дадут инструкцию, как за ним ухаживать. А дальше уже определимся, что делать. Надо как минимум дождаться, когда он обратится в человека и расскажет о том, что произошло. — А что непонятного? Сестра умерла, отца застрелили, мать, вероятно, тоже погибла в лесу, а этот сбежал с капканом на лапе, — сухо перечислил Чонгук. Как будто ничего из этого не стоит его внимания. Выходит, его маму еще не нашли?.. Или даже не искали?.. Это Чонгук из новостей узнал? — Как минимум причина, почему его отец решил напасть на людей. Вполне вероятно, что те как-то навредили малышке. Тэхён молча вслушивался в дикий диалог, не совсем понимая, какое этим людям вообще дело? Они посторонние — таким всегда плевать на то, какое у кого горе в семье. У Тэхёна от семьи остался-то один лишь он. На предположение Чимина Чонгук никак не ответил — только вздохнул и встал с колен. — Ты его кормил? — Чимин подскочил следом. — Когда бы я успел? Он очнулся и принялся громить мою кухню, а потом там же отрубился. — Значит, надо покормить. И напоить. — Да что ты говоришь? А то я без тебя бы не догадался. Голоса отдалялись. Тэхён приоткрыл глаза и бездумно уставился вслед исчезающим за поворотом фигурам: одна яростно жестикулировала, вторая была похожа на недвижимую скупую скалу, припорошенную сверху снегом безразличия. Это пугало и не удивляло одновременно. К чему Чонгуку вообще проявлять жалость к оборотню, который сам кинулся ему под колеса? Тэхён даже почти не злился — это было бы глупо. До него всегда было дело только его семье — не стоит зря требовать участия от других. Тем более от людей. Глаза устало закрылись. Он поспит, наберется сил, уйдет и намеренно сдохнет под когтями какого-нибудь медведя, чтобы отправиться вслед за остальными членами семьи. У оборотней не было своей религии, а в церкви вход им был запрещен — создания от дьявола, как говорили священники. Стоит ли мечтать о том, что на небе для него найдется местечко, где он сможет быть собой, свободным и не бояться, что одним днем придут люди с целью сжить его со свету? Было бы хорошо, если бы там была мама, малышка Суа и папа. Как в старые добрые, когда они собирались по вечерам и раскладывали го на доске — Тэхён всегда проигрывал, но старался изо всех сил. Обыграть однажды отца — мечта, которая уже никогда не будет исполнена. Рядом звякнуло что-то железное о пол — Тэхён дернулся, а потом нос уловил запах сырого мяса, носа коснулся влажный палец. — Попей хотя бы, — тихо попросил над ухом Чонгук. Сил поднимать голову не было. Тэхён чувствовал, что голоден, но не знал, стоит ли верить этому человеку, тем более что тот более чем ясно выразил свое нежелание заботиться и вообще держать в своем доме оборотня. Тэхён ему вообще кухню разнес. Не то чтобы ему сейчас внезапно стало за это стыдно — просто факт, который вряд ли прибавляет Чонгуку симпатии к Тэхёну. Ну и насрать. Тэхён слизал с носа каплю воды, оставленную Чонгуком, слизал вторую и недовольно зашевелил усами, когда Чонгук своими пальцами оставил третью. В награду послышался его тихий нескромный смешок. Какого черта он вообще над Тэхёном смеется? Глаза открылись с трудом — сказывалась усталость, сильнее ощущалась боль — не в сломанных конечностях, а где-то глубоко внутри, распирающая так, что даже дышать было не под силу, а Тэхён все равно зачем-то пытался. Глупо цепляться за жизнь, которая всем в тягость — даже Тэхёну. После четвертой капли он громко рыкнул и воззрился на Чонгука недовольным, как ему казалось, взглядом. Чонгук внимательно поглядел в ответ с полминуты, а потом двинулся ближе. Тэхён дернулся. Дернулся и еще раз, и зарычал, и завозился, и даже пару раз клацнул зубами — но ничего из этого не спасло его морду от участи быть переложенной на колени. Надо отдать должное: в движениях и касаниях Чонгука чувствовалась предельная осторожность: то ли боялся, то ли действительно старался не навредить больше. Когда тяжелая голова Тэхёна коснулась твердых бедер и жесткой ткани джинсов, к пасти совсем близко придвинулась миска с водой. — Попей, — снова приказал Чонгук. Чтобы его еще и траванули чем-то? Тэхён взметнул хвостом и попытался отползти — на загривок легла ладонь и придавила. — Пей, оно не отравлено. Просто вода. Честно. Смысл мне был тебя тащить сюда и пытаться помочь, чтобы потом отравить? Головой хоть подумай. Тэхёну было насрать на эти доводы — он рычал и сопротивлялся до тех пор, пока силы не покинули окончательно. Рука Чонгука расслабилась в тот момент, когда уши устало развесились по сторонам, а нос потянулся к воде в попытке принюхаться. Никаких посторонних запахов Тэхён не учуял — только вода, Чонгук, синтетика, свежий запах геля, леса, еловых шишек и мяса, которое, впрочем, не попадало в поле зрения Тэхёна. Он, кажется, прикусил кончик языка, пока пил, — до того торопился напиться. Чонгук снова хмыкнул, но никак не прокомментировал. Зачем-то стер с усов капли воды, все еще игнорируя совершенно недовольное поведением человека рычание, и поднес к пасти кусок мяса. Это была говядина. То есть ему еще и какой-то богатый, разбрасывающийся таким дорогущим мясом человек попался. Тэхён не понял, обрадовался он или нет, но пообещал себе, что сожрет все вместе с ладонью, которой Чонгук подавал крупные куски мяса. Ладонь оказалась несъедобной, мяса оказалось мало. Тэхён даже попытался дать знак, чтобы ему принесли еще, решив понаглеть, и пару раз намекающе облизал ладонь Чонгука. Тот принял это, видимо, за какой-то другой знак и зачем-то потянулся к ушам. Снова проигнорировал тяжелый и уставший рык. Потом морду наконец спустили обратно на ковер, на котором Тэхён расслабленно растекся, чувствуя слабое удовлетворение из-за того, что его хотя бы накормили и напоили. И плевать, что хочется еще, — теперь уже хотя бы не до того тошно. Дыхание Чонгука коснулось чувствительных ушей, отчего они дернулись, а следом за ними — и весь Тэхён. Поднял морду, фыркнул, а Чонгук, тяжело уставившись в глаза Тэхёна, снова хмыкнул. Потом сказал: — Мне жаль. Что ему жаль? Что Тэхён не намотался на его колеса и не сдох на месте? Так точно было бы меньше проблем. Тэхён устало шевельнул усами и дернул хвостом в легком любопытстве. — Мне жаль, что тебе пришлось с таким столкнуться, — пояснил Чонгук, в этот раз правильно истолковав поведение Тэхёна. На хрен ему не сдалась эта жалость. Показное Тэхён не любил больше всего на свете, а у людей всегда была потребность казаться лучше, чем они есть на самом деле. Простая, незамысловатая черта, которая не раз и не два разбивала сердце многим: всегда больно, когда розовые очки бьются стеклами внутрь. Тэхён напоминает себе об этом, чтобы не вестись на добрые глазки Чонгука. Они в этот момент и правда были добрыми. А еще грустными — обычно так грустят, когда понимают больше, чем того хотелось бы. Тэхён не знает, с чем пришлось столкнуться в жизни этому человеку, но почему-то в этот момент чувствует, что мало с чем хорошим. От хорошей жизни не бывает таких взглядов: проникновенных и понимающих. Это не была жалость, не было просто сочувствие — это было действительно просто глубокое понимание того, что мог испытывать Тэхён. А там все было просто и тривиально: страшно, тоскливо и больно. Три простых слова, обычные эмоции — ничего сверх, и нет слов, которые смогли бы описать эти эмоции полнее и чувственнее. Нет, Тэхён мог бы напрячься и придумать грустную красивую метафору, чтобы разжалобить и себя, и на него смотрящего еще больше, но просто не захотел. Потому что все было на самом деле дико просто: страшно, тоскливо и больно. Тэхён опустил морду на лапы и зажмурился. Так стало легче — не видно этого полного тяжелого понимания Чонгука в его пристальных темных глазах. Так стало больнее — слишком сильно ощущалась и боль в конечностях, и боль просто. Будто кто-то отдернул ширму, а за ней не оказалось ничего, кроме голой и обжигающей правды: Тэхён один. Совсем. Если бы он мог закричать сейчас — он бы закричал так громко, что все птицы мира послетали бы со своих веток. Честно говоря, он даже не знал, что может плакать в своем кошачьем обличье, а оно вот оно как. Тэхён даже не сразу осознает, что это его — просто чувствует, как что-то крупное, влажное и горячее стекает по морде, к усам, впитывается в шерсть, и только потом запоздало понимает, что он, да, может плакать. Такое с ним впервые. Кто-то говорит, что, если поплакать, станет легче, но легче не становится. Тэхён плачет — все еще больно, скулит — все еще больно, плачет и скулит — все еще больно. Потому что, сколько бы он ни плакал, мертвых к жизни это не вернет. Наверное, поэтому он плачет еще горше и совсем не рычит, когда чувствует теплые подушечки пальцев, мерно разглаживающие шерстку между подрагивающими ушами.