The alchemy

      Когда Тедди, её менеджер, предлагает ей, начинающей певице в далёком две тысячи пятнадцатом году, выступить на гран-при Сильверстоуна, Летиция энергично кивает головой, соглашаясь. Это же такая честь — спеть на домашнем этапе гран-при! И пока Тедди прикидывает, с кем там можно наладить связи за гоночный уикенд, которое помогут карьере его подопечной, Летиция Кин выбирает песню и подбирает себе образ.       Она не боится сцены, и каждое выступление воспринимает как новое испытание, которое нужно с блеском преодолеть. Летиции нравится петь, нравится видеть сияющие глаза фанатов и доносить до них то, что близко ей в текстах песен.       Но не это главное.       Точнее, главное, но есть что-то, что перебивает выступление на гран-при.       В воскресенье на вечеринке после гонки Летиция знакомится с Нико Росбергом и Льюисом Хэмилтоном.       Нико вежлив, улыбается тоже вежливо и говорит приятно — Летиции нравится его слушать. Росберг спокоен, легко поддерживает беседу, но постоянно отвлекается на телефон, кому-то отвечая на сообщения. Когда он это делает, на его лице появляется улыбка, и сияет он также ярко, как и его обручальное кольцо. Он приходит к финишу вторым, но в его жизни, думает Летиция, есть что-то дороже побед, потому что Нико не выглядит очень расстроенным.       Льюис другой. Энергичный, широко улыбающийся и часто смеющийся. У него в рукаве множество тем для разговора: сначала они обсуждают гонку, затем — песню Летиции, с которой она выступала, а потом перескакивают на путешествия.       — Подпишете? — спрашивает Летиция, когда приходит время прощаться. Она достаёт из сумки кепку с маркером и протягивает все это Льюису. — Мой менеджер — ваш фанат, мистер Хэмилтон.       — Просто Льюис. И можно на «ты». С «вы» к Нико, — хмыкает он, открывая маркер. — Для кого кепка?       — Для Тедди.       Кин убирает кепку и маркер обратно в сумку, когда Льюис неожиданно спрашивает.       — Дашь мне свой номер телефона?       Летиция улыбается и склоняет голову, смотря заинтересованно. Но головой мотает отрицательно.       — Прости, я не раздаю незнакомым номер своего телефона. Даже двукратным чемпионам мира.       — И как мне его достать? — интересуется Льюис. Летиция начинает пятиться спиной, намереваясь уйти.       — Спроси у моего менеджера, — пожимает она плечами и, развернувшись, шагает в сторону выхода.       Об этом разговоре и Льюисе Хэмилтоне она быстро забывает, окунаясь в работу над альбомом. Счастливый Тедди носит кепку, обещая передать её потомкам, пока Леттция грызёт кончик ручки и исписывает тетрадь, пропадая в студии. Когда Кин выпускает новую песню, вдохновлённую событиями гран-при Сильверстоуна, она замечает его лайк.       И сообщение на телефон.       «Я всё же достал твой номер. Расскажешь мне, как ты написала песню? Что тебя на неё вдохновило? Это Л.Х.»       Летиция улыбается и отвечает.       «Конечно. Это Л.К.»       И всё с этого: гран-при, песни и сообщения — начинается.       

***

      Льюис возвращается в номер отеля, не особо задерживаясь на праздничном ужине после гонки. Он не чувствует никакой радости. И не потому, что чемпионом в этом году становится Нико, его друг, противостояние с которым обернулось потерей дружбы длиною в годы. И не потому, что Нико за несколько недель до финала сказал, что завершит карьеру.       — В две тысячи тринадцатом году всё было просто, потому что мы с тобой не боролись за победы, — Нико склоняет голову, болтая в стакане янтарную жидкость. Льюис смотрит на неё, на движения рук Нико. — Мы были лучшими друзьями, так что началось всё неплохо. А потом мы начали бороться за победы и титулы. На кону стояло слишком многое. И мы оба мечтали о том, чтобы стать чемпионом в составе «Мерседеса».       — К чему эта речь? — прямо спрашивает Хэмилтон. Росберг никогда не тянул со словами. Всегда говорил прямо и то, что думает. И Льюису в нём это нравится. Почему сейчас звучит иначе? Почему не смотрит в глаза? Почему начал со вступления, которое Льюис и сам прекрасно знал?       — Я думаю, что хотел бы завершить карьеру.       — Думаешь или хочешь?       — Я обсуждал эту возможность с Изабо. Ещё давно. С начала года мысли периодически проскакивали. Склоняюсь к варианту с завершением.       — Если это из-за нашего…       — Нет, — Нико усмехается. — Я не настолько нежное создание, чтобы завершать карьеру из-за напарника. За пределами Формулы-1 есть жизнь. Если ты её не видишь, это не означает, что её нет. У меня есть семья, Льюис. Я хочу сосредоточиться на ней. Хочу быть не приходящим мужем и отцом, а присутствующим.       — Изабо ни разу тебя не попрекала тебя за это.       — Она — нет, — соглашается Росберг, — а вот я себя — да. Всего искусал.       Льюис, если честно, завидует Нико. Точнее, его поддержке — Изабо с самого начала подбадривала Росберга как могла и с готовностью подставляла своё плечо. И не заставляла делать выбор между карьерой и семьёй — ни разу за годы знакомства с ней Льюис не слышал подобного ультиматума.       Хэмилтон прикрывает глаза. Раздаётся звук прикладываемой ключ-карты, и открывается дверь, озаряя светом коридор в номере. Правда, ненадолго — дверь закрывается, и коридор с куском номера снова погружается в темноту.       — Я не думала, что ты так рано вернулся к себе, — Летиция убирает ключ в чёрный клатч и кладёт его на комод.       — Да что-то не очень хочется праздновать.       Нечего праздновать. Ни титула, ни лучшего друга.       Кин садится на кровать рядом с ним и вытягивает ноги, обутые в чёрные туфли на тонкой шпильке. На ней чёрное закрытое платье в пол с серебристой отделкой по воротнику, рукавам и подолу — она болеет за «Мерседес». Она скользит взглядом по лицу Льюиса, смотрящего прямо перед собой — на висящую на стене картину, на которой изображено поле с ирисами. Летиция ничего не говорит. Вместо этого она берёт Хэмилтона за руку и переплетает с ним пальцы, прижимается щекой к его плечу. Льюис издаёт тяжёлый вздох и склоняет голову, щекой касаясь макушки Кин.       Она не помнит, сколько они сидят в тишине, но это и неважно, потому что слова тогда не нужны.       Нужно присутствие и прикосновение, и это громче всего скажет о поддержке.

***

      Летиция разговаривает с Тедди, болтая рукой с вилкой, на которую нанизан кусочек ветчины — она готовила себе с ней яичницу на завтрак. Они разговаривают о работе, обсуждая присланный список вопросов для интервью, и Кин чувствует на себе взгляд Льюиса, сидящего на диване, но ничего не делает. Она поглощена рабочими процессами, потому что правило Летиции Кин железное: «Сначала работа, потом — личное».       А Льюис смотрит. Смотрит на её длинные густые волосы, волной спадающие по спине. Смотрит и вспоминает, как ещё несколько часов назад эти же густые волосы сам откидывал ей на спину, когда она во время утреннего секса наклонилась, чтобы его поцеловать.       С Летицией комфортно. Ей не нужны отношения, не нужны кольцо на пальце и семья с кучей детей. С их ритмом жизни хорошо проводить время и не вести отношения к чему-то серьёзному — то, что им подходит.       — У меня на первом месте карьера, — говорит Льюис ей несколько лет назад. — Я не изменюсь, Летиция. Так всегда было и будет. Я не хочу серьёзных отношений. Не хочу жениться и не хочу создавать семью. Всё это отвлекает от карьеры. Если тебе подходит такой формат, то мы могли бы встречаться.       Летиция пододвигается ближе, склоняет голову. Пальцем касается его губ, очерчивая контур. Поднимает голову и, смотря в глаза, говорит:       — Подходит. Я тоже сосредоточена на карьере. И в мои планы не входит выходить замуж и рожать детей.       — Но ты молода, Летиция. Ты можешь поменять своё мнение, — предупреждает её Льюис, потому что так было с Николь. Николь, когда они начали встречаться, не хотела всего этого, а потом стала ждать от него предложения. — Это норма…       — А ты? Ты своего мнения поменять не можешь?       — Не могу, потому что я уже всё для себя давно решил.       — И я всё давно для себя решила, — упрямо повторяет Летиция. — Мне тоже всё это не нужно. Я хочу быть с тобой. Тебя мне будет достаточно. Только у меня условие.       — Какое?       — Не хочу афишировать наши отношения. Если это произойдёт, ко мне приклеится: «Летиция Кин, девушка Льюиса Хэмилтона». А я так не хочу, понимаешь? Я хочу, чтобы меня оценивали за мои заслуги и песни, а не за то, чья я девушка. Годы упорной работы пойдут насмарку.       — Понимаю, — соглашается Льюис. — Я бы этого и сам не хотел.       Когда звонок с Тедди заканчивается, Летиция устраивается у него под боком на диване.       — Могу кое-что спросить?       — Конечно.       — Ты будешь продлевать свой контракт с «Мерседес»? Я читала всякие сплетни. Пишут, что в течение сезона ты так и не договорился о новом контракте.       Льюис поглаживает её по голому плечу — на ней майка на тонких бретелях и шорты.       — Не буду, — говорит он, — но не потому, что решил завязать с гонками. Я перехожу в другую команду и со следующего года буду с ней. Скоро сделаю официальное объявление.       — И за какую команду будешь выступать?       — Как тебе итальянская кухня? — неожиданно спрашивает он. Летиция сначала не понимает — сводит брови к переносице, выразительно хмуря лицо, а потом до неё доходит. Итальянская команда в Формуле-1.       — «Феррари»?       — Да. Моим напарником станет Шарль Леклер.       Имя «Шарль Леклер» она слышит — монегаск становится частым героем различных сплетен и обсуждений, точнее, его личная жизнь. В последнее время, вроде, сплетники успокоились, но Летиция знает, что ненадолго. Стоит только Шарлю дать малейший повод или оступиться, как стервятники накинутся на него вновь.       — Как ты? — спрашивает она. — Волнуешься? Господи, конечно, волнуешься, чего это я спрашиваю.       — Волнуюсь, но, знаешь, часть меня всегда мечтала быть в команде «красных».       — У тебя всё получится, — обещает Летиция, поднимая голову и целуя Льюиса в щеку.       — Спасибо, что ты рядом.       — Где же мне ещё быть?

***

      Гран-при Сильвестоуна Летиция любит особой любовью. Когда-то после этапа Льюис попросил её номер и написал. Когда-то после этапа Льюис поцеловал её. Что-то памятное между ними происходит здесь, в Великобритании.       И вот она опять здесь, в комнате пилота. Сегодня на ней алый комбинезон, поверх которого она накидывает куртку — ветрено, приболеть и слечь с простудой не очень хочется. Летиция волнуется, но волнение своё она станется Льюису не показывать — он ведь тоже переживает. Каждую свою гонку в новой команде переживает, потому что боится подвести, боится не оправдать возложенных на него ожиданий.       — Соберись, — шепчет она. — Возьми себя в руки.       Дверь открывается, и на пороге показывается Хэмилтон.       — Я на пару минут, — говорит он, закрывая за собой дверь. — Хотел посмотреть на тебя перед гонкой.       — И как я тебе?       — Очень красивая.       Летиция делает несколько шагов, сокращая разделяющее их расстояние, и обвивает его шею руками, вдыхая ставшим родным запах Льюиса: его одеколон и что-то ещё, его.       — Удачи, — произносит она и целует его. Хэмилтон целует её в ответ и, крепко прижав к себе, отпускает. Улыбается широко, ощерив белоснежные зубы с щербинкой, и покидает комнату.       Летиция не отличается особой верой, но каждый раз, когда он оказывается на трассе, она молится.       И этот раз — не исключение.