Элджернону цветы приносящие

      Чонгука вывели из о-буса двое бет в строгих чёрных мундирах. Их пальцы в кожаных перчатках впивались в плечи, гарантируя покорность, пока его тащили к зоне для омег.       — На место, — бросил один из бет, толкая его вперёд.       Чонгук сделал шаг, споткнулся о собственную ногу, едва не упал. Второй бета фыркнул с презрением:       — Смотри под ноги!       — Простите, — выдохнул Чонгук, замирая на мгновение, чтобы оценить обстановку.       Прямоугольник уже наполнялся другими омегами. Их укладывали, как товар на полке, в строгом порядке. Его взгляд упал на желанную точку — правый угол, недалеко от ограждения, за которым через двадцать метров начинался проспект, уже заполняемый толпой.       Он покачнулся, сделал ещё шаг, нарочито неуклюжий, и налетел на омегу, уже лежавшего на своём месте.       — Ой! Извините, я…       — Осторожнее! — вскрикнул тот тоненьким голосом, испуганно отодвигаясь.       Чонгук пробормотал что-то невнятное и шагнул к свободному месту в самом углу. Любой ценой.       — Эй, куда? Не здесь! — бета схватил его за плечо.       — Да оставь ты, это ж кимовский, — его напарник недовольно поморщился. — У нас ещё десять голов, успеть бы к началу парада всех разложить, какие уж тут схемы. Всем насрать, главное, чтобы они лежали. Пошли!       Бета смерил Чонгука взглядом, полным раздражения. Праздник, жара, начальство смотрит. Истерика омеги — последнее, что ему нужно.       — Ладно. Лежи и не двигайся. Как скажут — встанешь.       Чонгук опустился на колени, а затем медленно растянулся на спине. Руки в стороны, ладони раскрыты к небу. Поза жертвы.       Солнце поднималось над Площадью расплавленным диском, безжалостно пожирая последние следы тени. Ни ветерка в пропитанном запахами нагревающегося камня, свежей краски на парапетах и городской пыли воздухе.       Иденхаус, задрапированный бесконечными гигантскими белыми полотнищами, словно саваном, готовился встречать великий день. День, в который никто не имел права с мрачным видом стоять в отдалении. На празднике, как и подобает, должны царить веселье и хорошее настроение.       За двойным ограждением вдоль главного проспекта согнанный на парад народ шумно дышал и переминался с ноги на ногу. Родители пытались прикрыть детей от палящих лучей. Солдаты на постах с ленивым высокомерием посматривали на толпу — да разве найдётся смельчак, готовый сотворить что-либо противоречащее Доктрине в такой день и в таком месте?       Теперь Площадь перед Дворцом Децемвирата напоминала каменное поле с идеально расчерченными прямоугольниками.       В центре — высокая чёрная трибуна с Децемвиратом в полном составе.       Слева — выстроенная ромбом сотня альф в парадных серых мундирах. Они стояли неподвижно, словно высеченные из цельного куска гранита, во главе с Тэхёном Кимом. Одинаковые взгляды, направленные в бесконечность, одинаково вытянутые по швам руки, одинаково непроницаемые выражения лиц.       Справа, за трёхрядным ограждением из медной проволоки — скорее, символ их положения и напоминание о надлежащем месте в иерархии, чем система сдерживания — находился загон для омег. Сто человек в тончайших белых одеждах лежали на плацу в позе покорности — руки широко раскинуты, лица обращены к небесам.       Жар сочился сквозь тонкую ткань парадного одеяния. Солнце било прямо в лица, заставляя зажмуриваться. Они были пригвождены к этому месту страхом и Протоколом. Распятые бабочки, выставленные на всеобщее обозрение.       Чонгук осторожно повернул голову, всего на сантиметр, чтобы посмотреть вдоль проспекта. Туда, где стояли люди.       Толпа. Сотни, тысячи лиц. Масса, которую заставили играть роль счастливых. Отдалённый рокот толпы словно нашёптывал ему: люди в ярости. Они в ярости тридцать лет. Всё, что им нужно — это повод. Только повод.       И над всей этой гигантской, хорошо отлаженной машиной празднества возвышался на своей трибуне Децемвират: живое воплощение Доктрины, власти и порядка.       Кирнан Ким был безупречен. Он улыбался, кивал Преториусу, что-то говорил Шеду, но его глаза то и дело беспокойно метались по строю альф, по лежащим омегам, по толпе, по крышам зданий. И каждые несколько секунд его правая рука, опущенная вдоль тела, тянулась к карману брюк. Туда, где лежал коммуникатор.       Тишина. Чёрч не отвечал. Группа захвата словно канула в небытие. Паранойя, годами бывшая верным псом, которого Кирнан натравливал на других, теперь вгрызалась в его собственную глотку.       Он поймал взгляд Преториуса. Старик кивнул ему, довольный зрелищем, размахивая руками в сторону парадных расчётов, уже выстроенных в начале проспекта. Кирнан в ответ изобразил почтительную улыбку и снова устремил взгляд в толпу.       Верховный Бета Андрис Преториус, улыбаясь широкой сияющей улыбкой, превратившей его в сморщенного старого купидона, встал к микрофону. Его фигура в чёрном с золотом мундире казалась хрупкой, как высохший стебель. Но голос, выходящий из этой оболочки, обладал гипнотической, зловещей силой.       — Граждане Вандерленда! — начал он, и слова, отражаясь от каменных громад, покатились эхом по Площади. — Тридцать лет назад хаос, рождённый своеволием и грехом, выплеснулся на наши улицы. Тридцать лет назад мужественные руки Децемвирата взяли на себя тягостное бремя — бремя Порядка!       Звуковая каша из пафосных клише затопила Площадь, каждый город и каждое селение в прямом эфире: «несгибаемая воля», «чистота помыслов», «жертва во имя будущего». Голос Преториуса то взлетал до визгливой истерии, то опускался до угрожающего шёпота.       — Сегодня праздник, и мы, собравшись вместе, радуемся. Но дела могли бы обстоять и лучше. За последний месяц мы потеряли некоторых членов общества, которые, к нашей печали, выбрали путь, несовместимый с идеалами закона. Хотя в основном граждане Вандерленда сознательны и преданны Доктрине, нашлись и те, кто выступил против своего народа. Вы знаете, о ком я говорю. Они сеют смуту и провоцируют беспорядки, пытаются разжечь страх и ненависть, призывают к индивидуальности вместо солидарности.       Чонгук лежал, смежив веки, и слушал. Слова пролетали мимо, не задевая. Просто ещё один элемент пытки — наряду с палящим солнцем и мелкими камушками, впившимися в спину.       — Однако нас не сломить! Сегодня мы празднуем не просто тридцатилетие Порядка. Мы празднуем триумф человеческого духа над хаосом! Посмотрите на эти ряды — это ваше будущее! Предсказуемое и совершенное!       Преториус продолжил вещать о будущем, когда его речи стал аккомпанировать ритм — чёткий, неумолимый, дробящий.       ЧАК-ЧАК-ЧАК       Они маршем шли по проспекту. Лица, скрытые тенью козырьков. Плечи, откинутые назад под тяжестью автоматов. Ноги, поднимающиеся и опускающиеся в синхронном ударе сапог. Марш-демонстрация физического закона: сила, помноженная на дисциплину, равна неодолимости.       Они проходили перед трибуной, и Министры отдавали честь, поднося руки к вискам. Солдаты в ответ синхронно поворачивали головы, остекленевшие взгляды устремлялись на трибуну, и затем, по невидимой команде, головы откидывались обратно.       Глаза слезились и пульсировали в глазницах, по вискам стекал пот, голова начинала болеть, но Чонгук заставил себя сосредоточиться на происходящем: первая рота прошла и свернула за трибуну. Вторая — за ней. Третья. Они не уходили, а выстраивались сзади живой стеной из касок, плеч и стволов. Другие колонны, обогнув трибуну, занимали позиции по флангам, вплотную прижимаясь к могучим стенам Дворца Децемвирата.       Преториус закончил речь на высокой, срывающейся ноте, призывая «встретить новую эру с чистыми сердцами и опущенными пред мудростью Доктрины глазами». Эхо его последних слов замерло в воздухе.       На огромных медиаэкранах, установленных по периметру площади, появилось изображение государственного флага и золотого герба Вандерленда — щит с десятью жезлами.       Кирнан выпрямился и, прищурившись, посмотрел на мужа. Тот стоял в строю альф, уставившись в пространство перед собой — и ничего, ни тени волнения. Это бесило и успокаивало одновременно.       Чонгук закрыл глаза. Сейчас. Сейчас грянет гимн, а что потом?       Сухой, короткий щелчок прозвучал из всех динамиков, герб на экранах дрогнул, «поплыл», изображение рассыпалось на пиксели и заснежило чёрно-белой рябью.       Кто-то из Министров нервно кашлянул в пугающей тишине.       Внезапно чистый, звонкий детский голос разнёсся над Иденхаусом:       — Под шумок сломал замок…       Преториус беззвучно открывал и закрывал рот. Шед замер, уставившись на экран. Шу схватился за ограждение побелевшими пальцами.       — Раз!       Кирнан слушал считалку и не мог поверить в происходящее, мозг просто отказывался. Это был не Элджернон. Это не мог быть он. Это…       — Два!       В толпе кто-то нервно засмеялся. Солдаты у трибуны, ещё секунду назад представлявшие собой монолит, зашевелились, словно ища команды, которой не было.       — Три!       Чонгук задержал дыхание. Это был сигнал? Дверь уже открыта?       Голосок сделал крошечную паузу, как вдох перед прыжком. И выдохнул, легко и радостно, со смешком в самом конце:       — Сбежал дружок!       Изображение на экранах стабилизировалось, и миллионы людей по всей стране увидели… Его.       Это было существо, которое не должно было существовать.       — Люди! Вас столько лет не считали за людей, пора проснуться, — голос Элджернона был сильным и глубоким. — Я — уродливый плод экспериментов и издевательств кучки сволочей, присвоивших себе право единолично решать, как должны жить все остальные. Элис — омега. Джереми — альфа. Нони — бета. Мы — Элджернон. Мы — Омальта. И мы говорим: довольно!       Джереми. Широкие скулы, сильная линия челюсти, губы, сжатые в тонкую, упрямую полосу. И лицо… Лицо, от вида которого у Кирнана перехватило дыхание, а сердце заколотилось в приступе тахикардии. Это было лицо Тэхёна, почти точная копия: форма бровей, разрез глаз, высокий лоб. И всё же не копия — там, где у Тэхёна была холодная сдержанность, здесь читалась измождённая боль. Где у Тэхёна — скрытая сила, здесь — голая воля к выживанию, искорёженная годами немыслимого существования. Глаза Джереми смотрели прямо в камеру с усталостью титана, держащего на своих плечах небо, которое вот-вот рухнет.       Элис вырастала из его левого бока, ниже рёбер, там, где у нормального человека была бы просто талия. Хрупкая, маленькая, будто девочка-подросток; одна рука — тонкая, с изящными пальцами — была свободна и лежала ладонью на бедре брата, в жесте то ли поддержки, то ли бесконечного утешения. Остальные конечности — крошечные, атрофированные, беспомощные придатки. Но её лицо… Огромные, непропорционально большие глаза омеги смотрели с тихой жалостью. К миру? К себе? К тем, кто смотрел на неё сейчас?       Нони прирос к правой лопатке Джереми верхней частью груди и плечом, будто пытаясь обнять его сзади и застыв в этом порыве навсегда. Лицо, не похожее ни на одного из сиблингов, старше, мудрее, иссечённое морщинами изматывающих мыслей. Один его глаз, ближний к Джереми, был закрыт грубым шрамом. Другой — острый, пронзительный, цвета мокрого асфальта — смотрел мимо камеры, куда-то внутрь, в суть вещей, которые не дано увидеть остальным. Свободная рука — жилистая, неестественно длинная — свисала ниже колена его единственной, торчащей в сторону ноги.       Три сознания. Три исковерканные боли, сваренных в одну плоть. Элджернон.       Из горла Преториуса вырвался сухой, похожий на треск сломавшейся кости звук. Глаза Барроу выкатились из орбит. Джойс схватился за левую сторону груди. — Имя, которое произносится шёпотом, обладает большей властью, нежели то, что выкрикивают на площадях, — мелодично произнесла Элис. — Пришло ваше время понять это, господа министры.       — Если встать над человеком с палкой и велеть ему признаваться в любви к вам, и всё время бить его и бить, рано или поздно он скажет всё, что вы хотите услышать, — подхватил Нони. Его единственный глаз горел яростным бриллиантом на измученном лице. — Твердите о том, что сохранили порядок, но сами-то что построили за тридцать лет, кроме клетки?       Шу закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Гобс побледнел под стать белым полотнищам, облокотился на Пателя, и его с шумом стошнило на орденоносную грудь Министра просвещения.       Но самое страшное происходило с Кимом. Он видел это лицо — лицо Тэхёна — каждый день в течение десяти лет. Видел его в гневе, в покорности, в ледяном безразличии. И вот оно смотрело на него с экрана, но то был не Тэхён. Это был близнец. Тень, которую он, Кирнан, не предусмотрел.       Значит, у его мужа — его! мужа! — была тайна. Бо́льшая, чем он мог предположить. Тайна, уходящая корнями в самое нутро так старательно оберегаемой Кирнаном системы. Тайна, о которой Министр обороны не имел понятия.       Мысли неслись вихрем, спотыкаясь и сталкиваясь. Ложный след в восьмом секторе? Чёрч всё-таки ошибся? Или его заставили ошибиться? Кто? Тэхён?       Осознание настигало его с ужасающей, унизительной ясностью. Поиски, облавы, уверенность в успехе — всё это время с ним играли. Он был марионеткой, которую водили за ниточки, пока она важничала на сцене.       — Общество, в котором люди не могут высказать своё мнение, не имеет будущего, — Джереми вздохнул, и три головы закачались в такт. — Поэтому, во имя свободы и будущего, которого не увидит Элджернон, но которое принадлежит гражданам нового Вандерленда, мы делаем то, что должны.       Рука Кирнана судорожно рванулась вниз, к кобуре с пистолетом. Холодная рукоять впилась в ладонь.       Тэхён смотрел на экран. На своего брата. И брата. И сестру. Смотрел с невыносимой скорбью, а когда повернулся в сторону трибуны и посмотрел на мужа, тот прочёл в его взгляде приговор — всему, что было между ними. Всему, что строил Кирнан.       В тот же миг, краем сознания, Кирнан заметил движение среди омег. Одна из белых фигур перекатилась на бок, а затем на живот. И, прижимаясь к земле, начала ползти. Ползти прочь от трибуны.              Чонгук.       Тэхён.       Всё было ложью.       — Вы не сможете остановить ветер, — Элис на экране едва заметно улыбнулась. — Ветер продует эту страну насквозь.       Кирнан вскинул пистолет и прицелился. Пот заливал глаза, солнце слепило, но он ни за что не упустит свой единственный шанс отомстить!       Чонгук уже не слышал ничего вокруг. Всё его существо было сосредоточено на движении. Пальцы нащупывали стыки между плитами, ноги отталкивались, локти упирались в раскалённое покрытие. Он уже различал лица в толпе — гневные, испуганные, ошалевшие, суровые, все они были прикованы к экранам. Никто не смотрел на него.       Кроме одного человека.       Блеснул чёрный металл. Кирнан прикрыл левый глаз, навёл пистолет на хрупкую белую фигурку, выровнял мушку в целике…       На экране губы Джереми сложились в умиротворённую улыбку. И три рта произнесли тихое:       — Бум.       Оно на мгновение повисло в воздухе, а потом земля под Площадью вздохнула.       Где-то глубоко, из самых недр, сокрушительное чудовище рвануло наверх. Брусчатка под ногами солдат пошла волной. Казалось, весь мир зашатался.       Короткая голодная вспышка пламени — и огромный купол Дворца потянулся вверх, на мгновение замер, словно пытаясь заслонить солнце, а затем начал стремительно проваливаться, словно его засасывало внутрь через гигантскую соломинку. Тонны стекла, бетона и стали ухнули в глубокую дыру в земле.       Трибуна вместе с Преториусом и вопящими министрами исчезла в облаке серой пыли вслед за солдатами, гордостью и опорой Децемвирата.       Чонгук почувствовал, как площадь под ним накренилась. Что-то больно ударило его по затылку, но он вскочил на ноги и побежал вперёд.       Пыль была везде. Она забивала лёгкие, мешала видеть, стирала ориентиры.       Центр Иденхауса превратился в кипящий котёл ужаса. Кто-то бежал, кто-то полз, кто-то просто сидел на земле, раскачиваясь и крича. Люди топтали друг друга, а солдаты, оставшиеся на постах вдоль проспекта, в панике цеплялись за свой привычный долг: подавлять нарушения порядка. Автоматы застрочили короткими, беспорядочными очередями, срезая бегущих.       Порядок кончился. Началось нечто иное.       Теперь толпа была не просто напугана — она была освобождена. И пули, которые должны были загнать её обратно в стойло, уничтожили остатки покорности.       Тысячи глоток исторгли глухой, звериный рёв. Люди, которых десятилетиями вынуждали опускать глаза, вдруг подняли их.       Они набросились на ближайших солдат. С голыми руками, с камнями и обломками. Система, державшаяся на страхе, рухнула, как только исчезли те, кто отдавал приказы.       Чонгука несло человеческим потоком. Он падал, его поднимали, толкали, он врезался в спины и бежал дальше. В ушах стоял звон, смешанный с криками, выстрелами и нарастающим воем сирен.       Он увидел перед собой лицо женщины, искажённое гримасой не то ужаса, не то торжества. И тут кто-то большой и тяжёлый налетел на него, сбил с ног и рухнул сверху.       Чонгук почувствовал, как хрустнуло в плече, воздух вырвался из лёгких со свистом. Вспышка ослепительной боли пронзила череп. Затем боль отступила, сменившись странной лёгкостью. Звуки отдалились, стали приглушёнными, будто он нырнул под воду. Мелькающие в пыли силуэты расплывались. Прямо над ним, в клубах грязно-белой взвеси, на миг показалось тусклое солнце.       Сознание начало уплывать. Его затягивало в тёплый, мягкий омут, где не было ни боли, ни страха, ни этого адского гула. Где было тихо и можно было наконец перестать бороться.       И в последний момент, на самой грани, Чонгук вдруг почувствовал запах омытой ливнем хвои. Он был таким настоящим, что омега на миг почти поверил…       Он хотел открыть глаза, когда груз чужого тела сверху исчез, но веки были слишком тяжёлыми.       Чьи-то сильные руки бережно подняли его, прижали к широкой груди, и перед тем, как окончательно провалиться в темноту, он услышал знакомый голос:       — Я же обещал, что найду, цветочек.