Постоянная бдительность

С боем вломившись в собственный дом, я не спешил рапортовать Дамблдору. Я вообще не горел желанием связываться со всей этой волшебной кодлой, а сейчас у меня наконец появилось время и место, чтобы посидеть и все обдумать. Дом Грюма все еще сопротивлялся моему присутствию здесь, но, видимо, мне удалось задавить его авторитетом, и он больше не пытался меня вытолкнуть. Здесь я и решил обосноваться на несколько дней. В первый день я просто отсыпался. Во второй я начал разбирать бумаги Грюма. Как оказалось, он действительно был старым параноиком, зато на удивление организованным. Я выяснил, что большую часть своей зарплаты, ту, которую он не откладывал, Грюм отдавал в заведение под названием клиника Святого Мунго, и на то, честно, была причина. Я решил, что и мне при случае стоит навестить людей в белых халатах. Грюм даже вел какую-то бухгалтерию, и из нее я сделал неутешительные выводы. Шестнадцать тысяч золотых галеонов, лежавшие сейчас в моем сейфе, на проверку стоили около восьмидесяти тысяч британских фунтов стерлингов. Конечно, номинально сейчас у меня было больше денег, чем я когда-то либо имел в своей, нормальной жизни, но вряд ли я мог купить на них Букингемский дворец. Курс галеона к фунту менялся ежедневно и официально нигде не указывался, но в одном из писем кто-то из, как нас, обычных людей, называли эти чертовы колдуны, «магглов» возмущался, что за новый котел сыну в Хогвартс пришлось отдать «все сто двадцать», а в скобках было приписано: «пятнадцать галеонов и семь сиклей». Признаюсь, я не знал, сколько платили на нормальных, не волшебных работах в Англии в девяносто пятом году, но я абсолютно ясно видел что один из самых известных авроров Британии получал в год две с половиной тысячи галеонов за риск быть убитым, проклятым, съеденным драконом или превращенным в жабу. Это меньше пятнадцати, а то и десяти тысяч фунтов в год, в зависимости от курса. У официанта в пригородной забегаловке выходило больше, а тот хотя бы ел за счёт заведения. Даже я на своем заводе получал чуть больше тысячи пятисот долларов в месяц, да и то, у меня за все два с лишним десятка лет моей работы руки, ноги и глаза остались целыми. Я откинулся на спинку металлического стула и побарабанил по столу. Все мои худшие опасения о Грюме подтвердждались. Под столом я обнаружил несколько фляг литров на двадцать с чем-то спиртным с таким зубодробительным запахом, что даже мой грозный глаз зажмурился. Я твердо решил давать пьянству бой и утилизировал эти фляги на заднем дворе. Из полезного я нашел тактическую карту Лондона, где были отмечены районы, красные зоны, жёлтые, чёрные — что там было, я выяснять не спешил. Корпоративную квартиру Ордена Феникса на той карте, я, кстати, найти так и не смог. Магический мир жил параллельно, но при этом каким-то образом постоянно умудрялся быть гораздо более отсталым, чем нормальный человеческий. Волшебники могли перемещаться через камины, исчезать с места, лечить тяжёлые травмы за минуту, но при этом всё ещё писали перьями на пергаменте, отправляли бумажные письма совами, а какие-то уроды даже отвечали за «незаконное использование маггловских изобретений». Кстати, я случайно выяснил, что в этом отделе работал мой новый друг Артур Уизли, которого я пару раз видел на Гриммо, 12. Грюм был странным человеком. На кухне я нашёл банку с этикеткой, на которой было написано: «чай», и вторую — «чай, для гостей». Я пошарился по шкафчикам в поисках еды, но ахнул, наткнувшись на банку маринованных глаз, некоторые из них еще шевелились. Аппетит мгновенно пропал. Оставшись совершенно один, я в какой-то момент осознал, насколько же трудно жить без ноги и без глаза. Ложась спать после той воздушной тревоги, я решил снять протез и полночи не мог улечься. Умом я понимал, что ноги у меня теперь нет, но всю жизнь я был здоровый человек, и мне казалось, что нога у меня есть, и что я даже могу пошевелить пальцами. Иногда мне даже казалось, что ступня затекла, и я машинально пытался ее размять. Волшебный глаз я тоже снял, хотя, подозреваю, старый параноик вполне мог спать и с ним, и вновь испытал волну острых ощущений. В пустую глазницу постоянно что-то забивалось, и мне пришлось несколько раз идти умываться. И вид моего теперешнего увечья тоже был не для слабонервных, к которым я совершенно не относил себя до недавнего момента. Впадина глазницы уходила вглубь черепа, делая лицо Грюма еще более ассиметричным. Края её обросли тонкой бледно-розовой слизистой. За годы она поблёкла, став почти телесного цвета, но была немного влажной: глаз всегда немного смачивался, даже без слёзных желез. Я подтянул веко, пытаясь подлезть внутрь и вымыть мерзкую пылинку, застрявшую у меня в глазу. В глубине, куда не доставал свет свечи, розоватое дно переходило в почти чёрную тень, и иногда казалось, что там, в этой тени что-то шевелится. Мышцы подёргивались сами по себе. Посреди ночи мне пришлось идти в аптеку и покупать марлю, чтобы хоть как-то обезопасить себя во время сна. Перед сном я попытался принять душ. Я плюнул в сторону умывальника, нашёл полотенце, которое больше походило на наждачку, и снял протез. Это была моя первая серьёзная ошибка за день. Только после того, как я снял его и поставил у стены, я понял, что не подумал, как теперь залезать в ванну. Сначала я сел на край, попытался развернуться и чуть не упал. Рука соскользнула с бортика ванны, и я врезался спиной в кран. Сверху полился кипяток. Я взвыл, выключил воду, попытался уползти и снова ударился локтем. Через десять минут, полных самого отборного мата, я наконец устроился в ванной с ощущением, что проиграл в драке с сантехникой. Глаз, который я положил на полку у зеркала, смотрел на меня с укоризной. — Чего пялишься? — проворчал я и отвернул его к стене. Лежа в горячей воде, я пытался не думать, но, как водится, мысли не давали покоя. Я с горечью осознавал, что до этой всей истории у меня была просто прекрасная жизнь. Не лучшая, но моя. Работа, семья, дом. И пока я лежал, уставившись в потолок, наконец пришло то, что раньше заглушалось незнакомым местом и палочками — а что с моей семьей? Я вдруг понял, что понятия не имею, сколько времени прошло там, в Тобольске. Здесь, в 1995, я прожил несколько суток, а вдруг там, в нормальном мире, в будущем, все могло быть иначе? Вдруг меня нет уже целый год, а то и пару лет? Я просто лежал, как варёная курица, смотрел в потолок, и осознавал, что, по сути, умер. Исчез. Перестал существовать. И в какой-то момент они примут, что меня больше нет. Всё, что было — осталось там, в моей нормальной, прошлой жизни, а здесь я вынужден притворяться местным сумасшедшим, чтобы меня не убили второй раз. Если бы я дошел до этой мысли чуть раньше, то я, наверное, разбомбил бы дом Грюма, как чуть не разбомбил дом Сириуса Блэка в первый день, но сейчас я чувствовал только опустошение. Я не хочу так жить… Я не знал, что хуже, думать, что они страдают из-за моей скоропостижной смерти, или думать, что уже пережили и живут без меня дальше. От обоих вариантов почти физически тошнило. Так или иначе, я для них закончился. Я плеснул себе горячей воды в лицо, и она немедленно попала в глазницу. Мышцы как будто не подчинялись, а разум застрял где-то в одной единственной точке. Я хотел бы знать, как они. Как Маша спит, если вообще спит. Как внуки, вспомнят ли они мой голос? Знают ли, что дед исчез не по своей воле? Я попробовал представить, что скажет Маша, если увидит меня сейчас. Скорее всего, скажет, чтобы я сел по-человечески и перестал ныть, — хотя нет, конечно, она этого не скажет. Женская любовь мягкая, она бы наоборот выслушала и поддержала меня, даже если бы я был чертовым Грюмом, поэтому с этим мне пришлось справляться самому. Я несколько раз приказал себе перестать ныть, но получилось плохо. Я пролежал так ещё минут двадцать, пока кожа не начала сморщиваться. Потом, чтобы не сойти с ума, я попытался придумать логичное объяснение происходящему. И вот на каком моменте я споткнулся. Если я каким-то образом попал в тело Аластора Грюма, то могло ли случиться так, что в моём теле теперь оказался сам Грюм? Это звучало бредово, но если убрать весь внешний абсурд, это был один из немногих вариантов, который хоть как-то объяснял, что произошло. В конце концов, меня ведь сбила машина, а значит тело должно быть. Я мрачно думал, если я скажу себе: «да, это возможно», то за этим последует слишком многое. Тогда выходит, что где-то в нашем мире, в 2026 году появился человек, который не знает, что такое интернет, но умеет колдовать. Хотя, я уж точно не был волшебником — за исключением волшебного умения уболтать кого угодно — так что и Грюм, оказавшись в моем теле, должен был перестать быть этим самым волшебником. Вот здесь мне стало по-настоящему не по себе. Я хорошо знал Машу, знал, насколько она может быть внимательной. Она могла заметить, когда я был тише обычного или не с той интонацией открыл дверь. Она сразу бы поняла, что со мной что-то не так. Признаюсь честно, я не мог представить, чтобы Грюм играл в это всё долго. Он бы сразу начал задавать вопросы, пытаться кого-то заколдовать, доказывать, что он не тот, за кого его принимают, или вернуться в Англию, и всё бы испортил. Возможно, уже и испортил. Все это казалось мне ужасно несправедливым. Старый урод Грюм явно был бы рад внезапно оказаться лет на десять моложе, да и еще и со здоровым глазом и ногой. Да еще и с семьей, которая тебя любит, и жизнь не на пороховой бочке. Вдруг, пожив хоть раз как нормальный человек, он бы и не захотел возвращаться? В какой-то степени я даже не мог его винить. И так, если я прав, и Грюм теперь в моём теле… значит, с моей женой теперь живёт какой-то другой мужик. Я даже не сразу понял, как ощутил небольшой укол где-то под сердцем. Не то чтобы я был собственником. Мы с Машей столько прошли вместе, что все эти ревности остались где-то лет двадцать назад, когда у нас ещё были силы выяснять отношения. Я вдруг представил, как он сидит с ней вечером, рассказывает о том, как дрался с лордом Воландом или еще какой-нибудь мрак. А то и делает еще кое-что, что любящий муж должен делать с женой. И от всего, что я там себе нафантазировал, меня пробрало до костей. Я хмыкнул, потом всхлипнул, как будто подавился, а затем расхохотался, прижимая руку к пораженному глазу. Меня трясло. Я скалил зубы, и из моего рта вылетал хриплый, каркающий смех Аластора Грюма. Нестерпимо хотелось помыться, хотя именно это я сейчас и делал. — Какой же я идиот, — заключил я, все еще не переставая смеяться. Я вылез из воды, тяжело дыша. Кожа покрылась мурашками, и снова пришли фантомные боли. Я кое-как встал на свою целую ногу, схватился за раковину и посмотрел на себя в зеркало. — Ну что, Аластор, — выплюнул я, — Наслаждайся, — и пошёл вытираться, потому что дрожать от холода — последнее, чего мне сейчас не хватало. *** Познакомившись с волшебным миром чуть более подробно, я узнал, что основным способом перемещения волшебников из точки А в точку Б была так называемая аппарация. Мгновенная телепортация в любое место на земле, без транспорта, мороки с документами и с возможностью в случае чего быстро вернуться обратно тем же способом. Это был настоящий шанс путешествовать домой быстро и незамеченным. Я уцепился в эту идею всеми своими тремя конечностями. Меня как током пробило. Я резко вскочил, хотя нога, которую я таки ушиб тогда в душе, тут же ответила острой, чужой болью. Я вдохновенно прошёлся по комнате, вертя в руках палочку, уже представляя, как снова окажусь на родной земле. Мне нужно было больше информации. В письмах Грюма я нашел одну интересную бумажку, отправленную неким Бартемиусом Краучем: «Аппарация через границу невозможна без разрешения Министерства». Данный Бартемиус Крауч грозил моему коллеге Аластору лишением палочки на один месяц, а при рецидиве — на три. Припомнив имя супостата, из-за которого я оказался в теле Грюма, я пожевал кончик палочки. Если тот был младший, значит, я, или в данном случае Аластор Грюм, сейчас имел дело с его отцом. Ну так всегда, подумал я. Мои планы засадить своего обидчика в Азкабан, полный дементоров, стремительно рушились. Влиятельный папаша все равно достанет оттуда своего сыночка, тем более такой прецедент уже был. С этими мыслями я с чистой совестью решил плюнуть на письмо счастья от Бартемиуса Крауча и немедленно учиться аппарации. Я также решил изучить и другие заклинания и ради этого зарылся в библиотеку Грюма, хотя книжный шкаф чуть не откусил мне пальцы. Хотелось понять, что ещё может эта палочка, кроме «Силенцио». На удивление, у Грюма даже обнаружились школьные учебники по заклинаниям. Однако, учитывая, сколько ему лет, эта информация должна уже сто раз устареть, подумал я, садясь грызть гранит науки. Я узнал, что заклинания подразделялись на бытовые, боевые и непростительные, и применение их регулировалось все тем же Министерством магии. Бытовые заклинания использовались в повседневной жизни: чистка одежды, заваривание чая, подогрев еды, сушка белья, поиск тапочек. Всё это допускалось, если ты был обученным совершеннолетним волшебником с зарегистрированной палочкой. Некоторые из них, вроде Силенцио, можно было применять даже в присутствии обычных людей, если не было свидетелей. Главное было не устраивать шоу. Мне попался один рапорт о том, что в прошлом году у какой-то пожилой ведьмы провели обыск, потому что она слишком часто использовала «Aguamenti» в своей квартире и залила соседей, было подозрение на несанкционированную алхимию. Я выучил много новых слов: Алохомора — чтобы открывать двери, Силенцио — чтобы никто не слышал мою сигнализацию, Люмос — чтобы не спотыкаться ночью, Репаро — чтобы чинить посуду после истерики. На этом месте я вяло выругался, отхлебнув чай из самозаваривающей кружки. Ну конечно же. Магия магией, но бюрократия отравляет любой мир. Боевые заклинания уже попадали под наблюдение. Это всякие заклинания щитов, нападения, дезориентации, парализации, обезоруживания. Их применение допускалось только при наличии угрозы или в рамках профессиональной деятельности. Применение боевых чар в публичном месте автоматически фиксировалось специальными следящими чарами, наложенными на каждую зарегистрированную палочку, и при необходимости передавалось в Министерство. Не важно, что ты делал, любой чиновник свободно мог узнать, что именно, когда и для чего. Грюм явно знал все эти заклятия наизусть. У него были целые схемы, как контратаковать при нападении из-за угла, как обезвредить нападающего без летального исхода, как использовать тень или мебель как укрытие. В его записях это называлось «школьный уровень подготовки». Я нервно хмыкнул. И, наконец, непростительные. Даже назывались они проклятиями, а не, собственно, заклинаниями или чарами. Я так и не понял, как именно они все отслеживались, но выходило так, что даже при одной мысли о применении на твое местоположение уже выезжал наряд авроров. Как тогда последователи лорда Воланда продержались так долго, было мне неизвестно, ибо применяли они эти проклятия довольно часто. Читая о непростительных проклятиях, я заметил, что записаны они иначе, чем произносились совместно с движением палочки, наверное, чтобы какой-то идиот случайно не применил их мысленно. Империус безоговорочно подчинял человека твоей воле, Круциатус вызывал невыносимую боль без каких-либо физических увечий, а Авада вызывала мгновенную остановку сердца и смерть. В мирное время их применение было строго запрещено. Любое из них обеспечивало койко-место в Азкабане минимум на десять лет. Однако, я узнал, что во время Второй Волшебной Войны мой старый знакомый Бартемиус Крауч подписал официальное разрешение аврорам применять непростительные проклятия, если того требовала ситуация, но даже об этом нужно было писать объяснительную. Интересно, а сынку своему он такое разрешение пожизненно предоставил, подумал я, прикидывая, как бы мне встретиться с этим самым Бартемиусом и плюнуть ему в рожу. Получалось так, что Аластор Грюм, то есть, я, имел право на применение всех типов заклинаний от подогрева еды до остановки сердца. С одной стороны, это могло быть полезно в моих будущих злоключениях, хотя убивать я, несомненно, не собирался, а с другой стороны, контроль за таким человеком должен быть ой каким. Я даже подумывал наплести Дамблдору, что чары, дескать, на моем доме совсем разладились, и попросить о какой-нибудь более надежной защите. Разобравшись в фантастическом, я подумал о более насущном, то есть, о деньгах. Золотые галеоны с изображением какого-то гоблиноподобного мага у меня уже были, но больше мне бы пригодились купюры с изображением старого доброго Бенджамина или хотя бы королевы английской. Немного подумав, я извлек из головы нужное имя. Артура Уизли несколько раз упоминали в разговорах Ордена. Он курировал отдел по незаконному использованию маггловских изобретений и считался фриком, повернутым на тостерах и летающих машинах, но безобидным. Я подумал, что мой приятель Артур Уизли точно должен знать про то, как обменять фунты стерлингов, и решил навестить его как можно скорее. Камин в моем доме был подключен к каминной сети и работал, в чем я убедился, бросив в камин горсть Летучего пороха. Точного адреса я не знал, но, как водится, все гениальное было просто. — Дом Артура Уизли, — произнес я, шагнув в камин. Мне удалось обмануть хитрую магию, и я вывалился из камина прямо в уютную гостиную, обставленную несколькими диванами и увешанную движущимися семейными фотографиями. Судя по всему, семья у Артура была большая. Я отряхнулся и, борясь с приступом головокружения, рухнул на один из диванов, пытаясь успокоиться разошедшийся магический глаз. Все мое поле зрения слева смешалось в один водоворот, и мне пришлось несколько раз покрутить оправу глаза, чтобы в конце концов тот закатился в глазницу и вообще перестал видеть. С каждым разом мне все больше хотелось разбить эту треклятую штуковину. Я услышал шаги и обернулся. В дверном проёме стояла рыжая девчонка лет четырнадцати в красном вязаном свитере с буквой G. Она прищурилась, но судя по выражению лица, она знала меня, то есть Аластора Грюма. — Профессор… то есть мистер Грюм? — спросила она, подходя поближе. — Да, — подтвердил я, медленно поднимаясь с дивана, — это я. Сначала хочу извиниться за вторжение, — я широков улыбнулся, но, зная нового себя, наверняка получилось уродливо. — Могу я поговорить с главой семьи? Дела Министерства, — ввернул я напоследок. Это сработало. Я подумал, что упоминание Министерства с большой вероятностью будет работать всегда. По какой-то причине волшебники очень уважали этот орган управления. — Да-да, конечно! — встрепенулась девчонка, и, разворачиваясь, крикнула: — Маааам! Я мгновенно понял, что за человека представлял собой Артур Уизли. Артур Уизли был подкаблучником. Усевшись обратно на диван, я огляделся ещё раз. Да, это точно был дом, в котором руководила женщина, а сам Артур, как я заметил, даже дверной косяк не мог починить, и тот уже почти отошел от проема. Пока я собирал в кучу всё, что нужно спросить, наверху послышался топот, по звуку — минимум трое, и в комнату полная рыжая женщина, которую тогда, в Ордене я посчитал сестрой Артура. — Добрый вечер, миссис Уизли, — поприветствовал я, поднимаясь с дивана. Такие упражнения явно были не на пользу половине моей бедной ноги. — Что вы, Аластор, зовите меня просто Молли! — отмахнулась глава семейства Уизли, приглашая меня следовать за ней. — Сколько раз прошу вас… Проходите-проходите, у нас сейчас как раз обед, будет морковный пирог с чаем. Морковный пирог с чаем был мне сейчас очень кстати. Я проследовал за Молли на кухню и разместился за широким, но достаточно потрепанным столом. Дом мистера Уизли был неровным и перекошенным, построенным явно не по чертежу, а по вдохновению. Стены слегка уходили вбок, а потолок в одном месте был ниже, чем должен, и, наученный горьким опытом, я пригнул голову, чтобы не ушибиться. — Так какое у вас ко мне было дело? — поинтересовалась Молли, поднимая палочкой кружку и наливая мне чай, совсем как Дамблдор тогда. Я вновь не смог скрыть заинтересованный взгляд. — Ах, простите мне это маггловское выражение… — протянул я, рассматривая свою собеседницу. Молли Уизли была женщиной, которую невозможно было не заметить, это я мог сказать с чистой совестью. — На самом деле я хотел поговорить с вашим мужем, Артуром. — Артур, к сожалению, на работе, — с лёгкой досадой сообщила Молли, ставя на стол глубокую миску с дымящимся пирогом. — Дома почти не бывает! Опять кто-то наложил заклинание невидимости на комбайн и пытался пронести его через маггловскую таможню. Сейчас просто какой-то сезон проблем с маггловской техникой! Я прыснул. По правде, были и у меня мысли пронести кое-что через таможню, но сейчас я знал, что в случае неудачи мне придется иметь дело с самим Артуром Уизли, и я отложил эту идею. — Представляю, — кивнул я, беря кружку обеими руками и отпивая чай с запахом корицы. После сухпайков Аластора Грюма да того, что я сам попытался приготовить, пирог Молли оказался очень вкусным, и я сам не заметил, как съел хороший кусок, и Молли, не спрашивая, подложила мне еще. Я поблагодарил с набитым ртом и сделал еще один глоток коричного чая. Повезло Артуру с женой, это уж точно. Была в этой женщине простая человеческая забота, которой мне за последнее время сильно не хватало. — Так что за дело у вас, Аластор? — спросила Молли, садясь напротив меня, и вскоре к нам присоединилась ее дочь. — Дела Министерства это, конечно, хорошо, но вдруг вы всё-таки пришло просто попить чай? — У меня тут возникли вопросы, касающиеся обмена валюты, — ответил я. — Мне нужны маггловские фунты, если быть точным, — я заставил себя произнести это противное слово. Надо бы продвинуть этим министерским крысам идею наказаний оскорбления по расовому признаку, в конце концов, в обычной, человеческой Европе за это так набутыливают… — Нужен человек, который в этом разбирается. Артур, как я слышал, тот ещё знаток. — Наш Артур про магглов знает больше, чем сами магглы, — закатила глаза Молли. Я в этом сомневался, но кивнул. На самом деле, я сомневался, как не вызвать подозрения у Артура, если он вдруг начнёт задавать слишком много вопросов. Он, конечно, фрик, но фрики иногда бывают очень наблюдательными. Молли шумно помешивала чай, что-то бормотала себе под нос, а потом сверху прозвучал взрыв, и она куда-то вышла, оставив меня на кухне одного. Было вкусно, но я не спешил, слушая, как Молли ругает кого-то по имени Фред и Джордж. Артур Уизли вернулся ближе к вечеру, когда я уже познакомился с близнецами и травил им анекдоты про англичан. — Молли, я дома! Представляешь, у них там чайник начал петь песни! Я бы даже записал, если бы… Голос оборвался, как только Артур вошёл в гостиную и увидел меня. — Аластор! — воскликнул он чуть ошарашенно, протягивая руку. — Какая неожиданность! Нечасто ты заходишь к нам в гости… Я пожал прохладную потную руку мистера Уизли, и в этот же момент увидел в его глазах ту самую искреннюю детскую радость, которую выдают только люди, по-настоящему одержимые своим хобби. — Представляешь, — продолжил Артур, немного сбивчиво, — у нас там… ну, ты понимаешь, один умник заколдовал маггловский чайник и вместо свиста он начал петь Богемскую рапсодию. Представляешь? Я пытался разобраться, но похоже, кто-то наложил поверх схемы музыкальное зачарование, а магия, увы, несовместима с электричеством… Удивительная вещь. Видишь ли, у магглов… — Артур, — перебил я мягко, — я знаю, как работает электрический чайник. Он моргнул, потом виновато улыбнулся и кивнул. — Конечно, конечно. Привычка, прости. У нас просто тут не так много собеседников, которые хоть примерно представляют, что такое резистор, — заявил он. Молли тут же велела Артуру переодеться, а то, по ее выражению, «носишься с этими чайниками, как не знаю кто», и после мы с Артуром, по его приглашению, вышли в сад. Небо над домом окрашивал красивый закат. На грядках росли помидоры, огурцы, пара растений, которые я не смог опознать даже с волшебным глазом, и несколько подозрительно толстых кабачков. Вдоль дорожек торчали декоративные, но весьма подозрительные садовые гномы, а вдалеке у забора стоял покосившийся сарайчик, куда меня сейчас и тащил Артур. — Только глянь, — с гордостью сказал Артур, размахивая руками. — В этом году всё практически само растёт. Молли говорит, потому что я не трогаю, а я думаю, просто гномы стали меньше воровать. Как только он это произнёс, один из гномов с рыком выскочил из-под куста и попытался укусить его за ногу. Артур без тени колебаний пнул гнома с разворота прямо в изгородь. Гном завизжал, как хорёк, пролетел метра два и шмякнулся в траву. Я остолбенел. Я, конечно, знал, что у них тут свои порядки, но я всё-таки исходил из того, что живое существо не пинают просто потому что оно мелкое и уродливое. Я покосился на Артура. Тот уже возился с замком сарайчика, словно ничего не произошло. — У меня есть некоторое количество фунтов, и я хотел бы обменять их на галеоны, — начал я осторожно. — О, ты по адресу! — оживился Артур, наконец распахивая дверь. — У меня целая коллекция маггловских монет. Некоторые даже из прошлого века. Слушай, а ты знаешь, что такое фартинг? А я вот знаю! Я знал, что такое фартинг, но не стал расстраиваться моего друга Артура. Внутри сарайчика оказался музей, в худшем и лучшем смысле. На металлическом стеллаже была вполне обычная техника: фены, тостеры телефоны с дисковым набором, все, на первый взгляд, нерабочие и безнадежно устаревшие. На полках — банки с винтиками, ключами, этикетками от газировки, монетами, гаечными ключами, батарейками. Всё это было аккуратно разложено, пронумеровано, подписано. «Фунт стерлингов, бумажный. Состояние: сильно изношено» «Жевательная резинка, частично использованная, обнаружена под скамейкой в Гайд-парке. Не трогать». — Вот! — гордо сказал Артур и торжественно сдёрнул ткань. Под ней оказался выставочный стенд с монетами, разделёнными по странам и годам. Фунты, шиллинги, пенсы, евро, центы, и даже наши родимые 10 копеек я тут нашел. Я только покачал головой, надеясь, что этот нумизмат мне хоть как-то сможет помочь. — Скажи мне, Артур, — проговорил я, — если у меня есть, скажем, тысяча фунтов, как мне их обменять на галеоны официально, не нарываясь на проклятье или штраф? — Ну… — Артур почесал свою начинающую лысеть голову. — Официально — через Гринготтс, но они берут комиссию и очень не любят объяснять курсы. Есть один приятель в Лютном переулке, но он меня обманул, — продолжил Артур. — Он мне предлагал ставки на метание нюхлеров, но как ставить на то, о чем ты даже не знаешь? Я ставлю только на британскую сборную по квиддичу. Я невольно усмехнулся, выяснив, почему именно дом мистера Уизли находится в таком плачевном состоянии, и пообещал себе по возможности не общаться с ним. Коллекционер, фрик, еще и лудоман. На месте Молли я бы подумал, прежде чем заводить с ним столько детей. Хотя, любовь зла, конечно. До того, как я познакомился с Машей, я сам был тем еще бабуином, но жена у меня была, да и осталась женщиной интеллигентной, пришлось соответствовать. На самом деле, Артур невольно подкинул мне хорошую идею. Я вообще никогда не был любил азартные игры. Двоюродный братец мой примерно в то же время спустил все в автоматах, а потом постоянно ходил ко мне и просил денег, да и среди коллег были у меня заядлые картежники. Но сейчас, как говорится был один нюанс, особенно если в юности гонял по памяти составы сборных, имена тренеров, результаты финалов, кто в какой лиге вылетел, кто с кем сгорел 0:7. Я, в отличие от лудоманов, знал, чем закончились десятки, а то и сотни матчей девяностых. Я смотрел их. В этом мире, где всё ещё не случилось, у меня был козырь, которого не было ни у какого спортивного аналитика. Я мог бы не только обменять фунты, но и приумножить их. Артур продолжал болтать о каких-то зачарованных проводах и чайниках, но я уже не слушал. Мой внутренний калькулятор крутился на полную мощность. Я мысленно листал матчи девяностых, высматривал нужные, вспоминал точные счёты. Сравнительно скоро должно было начаться Евро-96, который еще и будет в Англии. Я уже четко забил себе в голове посетить все матчи, даже если лично лорд Воланд придет туда и кинет в меня Аваду Кедавру. — Только смотри, Аластор, гоблины сейчас всех проверяют, — предупредил Артур. — С палочкой не пускают, антиоборотное зелье… Я кивнул, пряча бумажку. — Я много всяких гоблинов в жизни повидал, — авторитетно заявил я. — Как-нибудь разберусь. Мы ещё немного поболтали с мистером Уизли. Артур рассказывал, как пытался разобрать пылесос, который оказался зачарованным и теперь прячется от него по дому, а я уже мысленно прикидывал, как мои шестнадцать тысяч золотых галеонов рискуют превратиться в сто шестнадцать. На прощание Молли сунула мне кусок пирога с собой, и я ушел через камин на площадь Гриммо.