Постоянная бдительность

Сам того не зная, старый Барти Крауч дал мне отличную возможность замедлиться и все обдумать. В противном случае я бы точно натворил что-то такое, что привело бы к коллапсу магической Британии, или, по крайней мере, моих отношений с Машей. Я уже неделю жил по адресу площадь Гриммо, 12, и компанию мне составлял беглый преступник Сириус Блэк. Сначала я старался держаться от него подальше, но скука взяла свое, и довольно быстро я вытянул из своего соратника по вынужденному заключению много интересного. Оказывается, заточил в тюрьму без суда и следствия моего друга Сириуса никто иной, как мой не менее дорогой друг Бартемиус Крауч. Ух, как он мне был дорог… Мы проводили долгие вечера у волшебного камина, понося министерскую крысу, на чем свет стоит. Сириус заметно повеселел в моем обществе, да и я был ему безмерно благодарен, в одиночестве я бы совсем скис. Мне многого не надо, как говорится, было б только с кем поговорить. Иногда, чтобы не начать разговаривать с мебелью, я всё-таки выбирался наружу. Дом моего товарища давил не хуже гроба, а сам Сириус, при всей его разговорчивости, не мог занимать меня круглые сутки. В какой-то момент мне навязчиво хотелось сменить холодные стены на что-то более живое, пусть даже это живое не слишком было мне радо. Затянувшийся шок прошел, и я наконец-то начинал втягиваться в обычную жизнь. Ах, девяностые… Я ловил себя на том, что иду чуть медленнее, чем нужно, и задерживаю взгляд на прохожих чуть дольше, чем нужно. Хоть лихие девяностые и не ударили здесь так, как у нас, я отмечал, что даже чопорные англичане одевались ярче и резче, без той вылизанной аккуратности, которую я, как иностранец, ожидал от них. В любом случае, прикиды иногда я встречал такие странные, что даже пальто Грюма казалось бы эспонатом с показа мод. Витрины пестрели кассетами, компакт-дисками, плакатами с лицами, которые в моем времени уже давно перешли в разряд «ретро». Я однажды зашел в музыкальный магазин и завис там почти на час, перебирая коробки. Мне это напоминало музей, в котором разрешают трогать экспонаты, но тогда это все было просто обычной жизнью. Площадь Гриммо находилась в Северном Лондоне в районе Ислингтон, из бесед с разговорчивым почтальоном я узнал, что этот район считается довольно неблагополучным. Мистер Филлипс, так звали почтальона, даже шепнул мне, что опасается доставлять почту в некоторые дома, и я великодушно предложил его сопроводить. Тот удивился, но моя настойчивость и то, что каждый день я с ним здоровался, забирая Таймс и прочие немагические издания, сыграла мне на руку. Я присоединился с старику, немного шаркая тяжелым протезом, а его больше занимал мой искусственный глаз. Я поделился, что прошел Афганскую войну, что прямо рядом со мной взорвалась осколочная граната, что мне оторвало ногу и поранило половину лица, и что да, видит, и даже лучше обычного. Лондон девяностых был городом контрастов. Площадь Гриммо выглядела еще сравнительно прилично, но рядом, буквально в двух шагах, начинались муниципальные жилые комплексы — серые бетонные блоки с тёмными подъездами, разбитыми лифтами и граффити на стенах. Там по вечерам громко орали, а в переулках пахло сыростью и мочой. Мистер Филлипс, бедняга, действительно опасался заходить в некоторые дома: пару раз его уже встречали разговорчивые молодые люди с использованными шприцами наперевес и уверениями, что кровь у них «очень заразная. В одном из музыкальных магазинов я раздобыл диск с лучшими хитами кантри, и долгими темными вечерами на площади Гриммо завывал в такт песням про дороги, пушки и женщин. Все эти песни я помнил и по прошлой жизни, но с новым знанием английского находил в них довольно неожиданные нюансы. Например то, что их исполнителей звали как-нибудь вроде Рэй Цена, Джонни Зарплата и Джонни Наличные. Хотя, в конце концов, меня самого звали Аластор Муди. Такая вот британская мечта. Ко всему прочему, я начал учиться петь. В своей обычной жизни я очень это любил, хотя Маша иногда жаловалась, что я ей все уши прожужжал, а вот Аластору Грюму, судя по всему, медведь на ухо наступил, причем в прямом смысле. Я обнаружил, что левое ухо у меня слышит гораздо хуже правого, но это не мешало мне на пару с Сириусом орать про «smoke on the water» и «fire in the skyes». К концу второй недели я даже начал иногда попадать в ноты. На этом радостные новости, однако, заканчивались. За последние дни я много размышлял и наконец-то собрал информацию в единую картину. Картина эта, однако, нравилась мне не больше, чем орущий портрет матушки Сириуса. Сквозь сказку с волшебными палочками я начал замечать, что мир волшебников откровенно стагнировал, если не деградировал. Население Британии составляет около трех тысяч волшебников. Новых лиц мало. Новых технологий не вводили со времен принятия Статута о секретности. Любая попытка изменить что-то встречает сопротивление просто потому, что непривычно. В таком застое люди вроде Крауча чувствуют себя как рыба в воде. А когда мне на глаза попался легендарный гобелен семейства Блэков, мне сразу все стало понятно. Блэки женились на Малфоях, Малфои на Лестрейнджах, а Лестрейнджи — опять на Блэках. Старые семьи снова и снова скрещивались между собой, и мне оставалось только хвататься за голову. Аластор Грюм был из чистокровной семьи, но на гобелене древнейших и благороднейших меня, слава богу не было. Вот уж дошел, радуюсь, что я не жертва инцеста! Выплескивал свои мысли я в основном на Сириуса. Других свободных ушей у меня не было. Тот как раз вошёл в гостиную, когда я уже отвернулся от гобелена, остановился у двери и потёр ладонью небритый подбородок. — Опять на эту тряпку пялишься? — спросил он, облокотившись о дверной косяк. Выглядел мой друг все также мертво, но голос его был не таким хриплым, как в первые дни. — Пялился, — ответил я и тяжело опустился в кресло, прищелкнув протезом об пол. — Знаешь, смотрю я на твоих чистокровных предков, и думаю. Тут же все друг другу родственники. Неудивительно, что если женишься на своей двоюродной сестре, то рано или поздно у тебя родится какой-нибудь лорд Воландеморт. Сириус вздрогнул, чуть не ударившись головой о косяк, и наконец зашел в комнату, встав рядом со мной. — Эй, эй, не говори это вслух, — пожурил он меня. По неизвестной мне причине местные волшебники испытывали прямо-таки суеверный страх перед именем старого доброго Воланда. Называли его то Сам-Знаешь-Кто, то Тот-Кого-Нельзя-Называть, то еще замудреннее. — Так вот, этот ваш Лорд-Как-Его-Там-Блять в корне неправ! — с жаром заявил я, и Сириус глянул на меня недоверчиво, удивившись моему внезапному энтузиазму. — С точки зрения генетики наоборот нужно жениться на магглах, — продолжил я ошарашивать своего товарища. — Волшебников три тысячи, а маглов тридцать миллионов, вероятность генетических совпадений крайне мала, а значит и больше шанс родить здорового ребенка, который еще и гарантированно будет волшебником. Наука! Постоянная бдительность! — завершил я свою тираду, хлопнув Сириуса по плечу. — Ты меня иногда пугаешь, — хмыкнул тот. Я в ответ только вежливо улыбнулся, и Сириус тоже растянул губы в улыбке. — Так, может, мы и с тобой родственники? — поинтересовался я. — Я вот бы очень рад был иметь в сватьях кого-нибудь вроде Вальбурги Блэк. — А я бы рад был иметь в кузенах старого одноглазого параноика, чем всех этих уважаемых господ, — ловко парировал Сириус, и мы опять обменялись оскалами. — Но вообще, шотландские семьи всегда держались немного в стороне от основной братии, — продолжил он уже спокойнее. — Пересекались, конечно, но реже. Так что мы с тобой скорее всего если родственники, то очень дальние. — О, ну раз уж я родственник древнейшему семейству Блэк, то можешь сам выбрать, кем ты мне будешь. — Ну, если настаиваешь, то я буду тебе двоюродным дядюшкой, — ответил Сириус, и мы оба на разные лады продолжили поносить чистокровных снобов. В таком ключе и пролетали мои дни. Медленно, но верно я начал уживаться с тем фактом, что теперь Аластор Грюм — это я. Где-то на задворках сознания упрямо зудела мысль, что останусь я им до конца дней своих, и чем дальше, тем больше я начал допускать, что, может быть, пути назад и правда нет. Я провел в этом новом мире чуть больше месяца, и так и не разобрался с тем, как можно вернуться обратно. Не то, чтобы я вообще предпринимал какие-то попытки. Я поймал себя на том, что начинаю избегать зеркал, и в тот же вечер впервые за всё время нормально заперся в ванной на Гриммо, чтобы осмотреться. Грюм как был, так и остался старым уродом. Я начал работать над тем, чтобы хотя бы смотреть на себя без отвращения. Я наклонился ближе, провёл пальцами по щеке, где все мое лицо рассекал длинный шрам, ощутимо натягивая кожу. Мой зоркий глаз дернулся сам по себе, и я резко вздрогнул. Чертов артефакт жил своей жизнью, и каждый раз меня передергивало, когда он щёлкал без команды. Я попробовал улыбнуться. Уголок рта потянуло в сторону, и вместо улыбки выглядело так, будто у меня инсульт. — Ну и рожа, — вздохнул я. Грюм в зеркале предсказуемо молчал. Я взял ножницы, покрутил в пальцах, прикинул. Грюм носил странного вида прическу до плеч, которая уже порядком отросла за то время, что я не стригся, и тонкие светлые волосы лезли мне в оба глаза. Я решительно щелкнул ножницами, отрезав самый надоедливый клок волос, и покачал головой, обнаружив под ним огромный след от ожога. Я покрутил головой в зеркале, почесывая огрубевшую кожу, и в итоге остановился на том, чтобы забирать волосы в хвост. После моих манипуляций из зеркала на меня смотрел тот же Грюм, но чуть менее запущенный. На следующий день я снова выбрался в город и потратил часть денег на нормальную одежду. Я приобрёл пару рубашек, плащ полегче, штаны, которые мне пришлось подшить с одной стороны, и шляпу с полями очень английского кроя. Жертвой моды я так и не стал, но выглядел гораздо лучше. Старые вещи Грюма я сначала подумывал сжечь, но потом решил оставить, опасаясь что те внезапно могут взорваться. Я замечал, что становлюсь сентиментальным. В доме были только я и Сириус, и без общества я начинал киснуть. Я подолгу сидел у камина и гонял по кругу одни и те же мысли. Каждый раз мне казалось, что вот сейчас я сложу всё в понятную схему, но нет, круг замыкался, и я снова оказывался в начале. Голову мою как всегда занимала Маша. Вот я почти добрался до нее, и тут же нас разлучили. Не имея, чем заняться, я раз за разом вспоминал последний наш разговор, и каждый раз все больше чувствовал себя таким откровенным идиотом… Надо было лучше все продумать, а тогда я просто попер наобум, запаниковал и все испортил. Я проводил долгие вечера, раздумывая, что я мог бы сделать, и к чему это бы привело, и каждый вариант виделся мне лучше, чем то, что я сделал в реальности. По крайней мере, одна здравая мысль всё-таки посетила мою тугую голову. Я решил написать письмо. Но и тут все шло по накатанной колее. Я садился, начинал писать и останавливался на второй строке, стирал, комкал и начинал заново. Слова не ложились. Всё либо звучало слишком чуждо, либо слишком лично. Я хватался за голову, абсолютно не зная, с чего начать. А может и не знал я свою жену так хорошо, как я думал? В какой-то момент я просто отложил ручку и уставился в стену. Я раз за разом благодарил умных людей, которые изобрели батарейки. Дом Блэков не был подключен к электросети, а без музыки я бы наверно, совсем скис. Вот и сейчас я сидел, откинувшись на спинку кресла, и фальшиво подпевал доносившемуся из магнитофона голосу очередного отца кантри. — Crazy a-a-a-arms that reach to hold somebody ne-e-ew… — с энтузиазмом завывал я. Дамблдора я заметил еще когда тот поднимался по лестнице, но я не спешил приветствовать его. Тот появился из камина в большой гостиной и явно собирался прервать мой вечер музыки. — But my yearning heart keeps saying you're not mine… — затянул я с новыми силами. — My troubled mind knows soon to another you'll be wed… — Магическим глазом я видел, как Дамблдор вошел в комнату и сложил руки на груди, таинственно поглядывая на меня, но сделал вид, что все также не замечаю его. — …and that's why I'm lonely all the time! Здравствуй, Альбус, мой друг! — я развернулся на стуле, выключая магнитофон и пожимая протянутую руку. Альбус Дамблдор опустился на край дивана, разгладил складку на своей расшитой звездами мантии и на секунду замолчал, разглядывая комнату. — Интересное увлечение, Аластор, — заметил он. — Неужто любовь Артура к магглам начинает распространяться? — Восполняю пробелы, — буркнул я. Дамблдор не стал спорить, только чуть улыбнулся уголком губ, и от этого почему-то я еще больше забеспокоился. Пауза затянулась. Я ждал, когда он перейдёт к делу, он, судя по всему, ждал, когда я сам начну разговор. В итоге мне надоело, и я повернулся к нему, выставив свою самую секретную защиту. На этот раз я запустил в своей голове плейлист самой отборной кантри-музыки для настоящих ковбоев. У старого Дамблдора просто не было шансов. — Ну? — сказал я. — Не верю, что ты пришёл обсудить мой музыкальный вкус. — Разумеется, нет, — степенно ответил тот, накручивая на палец длинную седую бороду. — Хотя должен признать, исполнение было… проникновенным. Дамблдор чуть подался вперёд, сцепив пальцы: — Ордену может понадобиться твоя помощь, Аластор. Конечно, только я отошел от дел, и всем резко понадобилась моя помощь. Но выбора отказать старику у меня не было, и оставалось только ломать комедию. — Неудачное время ты выбрал для подобных предложений, Альбус, — деловито заявил я, пройдясь по комнате, отчего моя культя запротестовала сильнее, чем обычно. — Волки позорные из Министерства решили, что будет отличной идеей оставить меня без палочки на пару месяцев. В целях, разумеется, всеобщего блага. — Я развернулся и очень натурально пожал плечами, на что Дамблдор только усмехнулся за стеклами своих очков-половинок. — Так что, боюсь, сегодня я не в форме спасать мир. — Неужто твой посох тоже забрали? — удивился Дамблдор, изогнув кустистые брови. Не меньше удивился и я сам. Нет, он точно заметил подвох… Худшие мысли роем наводнили голову, и я подавил желание потереть виски. Но почему он мне помогает? Я уставился на Дамблдора, стараясь сохранить выражение лица, и одновременно судорожно перебирал всё, что знал о Грюме. Превосходно, теперь у меня есть еще и магический посох. Почему бы и нет. У такого параноика, как он, наверняка был запасной инструмент, может, и не один. — Умеешь ты выбирать момент, Альбус, — вздохнул я, вытирая лицо ладонью. — Времена редко бывают удобными, — мудро заметил Дамблдор. — В это воскресенье мы проводим собрание всего Ордена, чтобы обсудить детали. Твоё присутствие будет крайне желательно. Я тускло кивнул, все еще не выходя из роли. — Я приду. Забот у меня прибавлялось с каждым днём. Жизнь била ключом, и все по голове. Мне пришлось срочно бежать через камин в дом Грюма и в быстром темпе перерывать все, до чего дотягивались руки. Посох у Грюма действительно был, да еще какой. Оказывается, у меня теперь был весьма увесистый кусок дерева примерно мне по плечо, с набалдашником в виде черепа странного создания. Металлические вставки шли вдоль древка плотной спиралью, врезаясь в поверхность так, словно их туда выращивали вместе с ним. Мелкие руны покрывали древко посоха, и я провёл по одной из них большим пальцем. Руна нагрелась, свет вспыхнул коротко и погас, оставив после себя лёгкое давление в пальцах. В отличие от злополучной палочки, с посохом Грюма у меня было меньше проблем. Может, он был создан именно для физической оболочки Аластора Грюма, которую в данный момент занимал я. Посох чуть сместился в руке, подстраиваясь под хват, когда я взял его в ладонь. Я покрутил посох в руке ещё пару раз и поставил его обратно к стене. Игрушка серьёзная, но разбираться с ней на коленке было плохой идеей. Все школьные учебники были написаны про колдовство палочкой, про посохи там говорилось вскользь и с акцентом на то, что «мы так не делаем». Обычно, когда мне было нечего делать, я разбирал почту Грюма, которая с каждым днём все копилась и копилась. Были тут и соболезнования от коллег, и проклятия в сторону Барти Крауча (младшего), и даже реклама метел «Нимбус-2003» каким-то образом затесалась среди горы писем. Писали мне в основном люди с такими ничего мне не объясняющими именами, как Руфус Скримджер, Амелия Боунс, Долорес Амбридж, и прочая, и прочая. До моего пленения хитрым Барти-младшим мне довольно часто приходили письма от его отца, который, кстати, оказался Аластору Грюму хорошим другом. Барти Крауч в основном звал моего коллегу выпить коньяка и жаловался на идиотов-подчиненных в Министерстве. Снова мне написал Пий Толстоватый, и, посмеиваясь над его именем, в его письме я выцепил одну интересную деталь. Мой друг Пий писал, что на некий «кубок огня» — его я, кстати говоря помнил! фильм так назывался! — наложили очень мощный Конфундус и убедили его, что в турнире участвуют четыре школы, а там уже продвинули Гарри Поттера, чтобы воскресить лорда Воланда. Ответным письмом я поблагодарил Пия за краткую сводку новостей, после целого года в сундуке и нахождения в состоянии клинической смерти это мне очень пригодилось, но сам уже думал о другом. В голове моей вертелась одна интересная мысль, и я с коротким смешком взялся за посох. Магический глаз, как назло, в этот момент медленно закатился куда-то в сторону с громким щелчком, который в тишине едва ли не простреливал мне голову. Я стянул глаз, расположив его на столе, и нацелился посохом. Будет весьма занятно, если я в итоге заколдую сам себя. Но ведь я и так сам повелеваю своим разумом, так что разницы быть не должно, а впрочем… — Конфундо, — произнес я, ударив посохом об пол. Я попытался внушить своему искусственному глазу, что именно я и есть Аластор Грюм, и что ему нужно слушать только меня. Посох в руке сразу отозвался плотным толчком. По древку прошла волна тепла, руны вспыхнули одна за другой и погасли в странном порядке из кончика посоха к его навершию. Череп коротко вспыхнул, и тонкая нить света связала его и глаз. Я поморгал здоровым глазом, и аккуратно вернул искусственный в глазницу. До этого я воспринимал модный глаз Грюма как данность: работает — хорошо, не работает — терпим. Но сейчас это было просто небо и земля. Я посмотрел вбок, и глаз сместился абсолютно сихнронно со здоровым, без всяких щелчков и уводов в сторону. У меня больше не расплывалось перед глазами из-за различия картинки, я мог поклясться, что если бы я не знал правды, я и не заподозрил бы, что у меня есть механический глаз! Я отставил посох на место, и меня разобрал приступ чистого, искреннего смеха. Моя серая и безрадостная жизнь резко стала чуть менее безрадостной, и у меня даже появилось настроение подумать о девочках. Кстати, о девочках… Я решил написать письмо. Так я мог оповестить, что все еще остаюсь на связи, а также не давил бы слишком сильно, как если бы решил опять заявиться лично. Я сел за стол, достал заранее купленную шариковую ручку и бумагу и задумчиво покреб затылок. Дорогая моя Мария… Нет, так было слишком двусмысленно. Я зачеркнул и опять задумался. В итоге после долгих попыток и зачеркиваний у меня получилось вот что: Уважаемая Мария, Жаль, что познакомиться получше у нас тогда не получилось. К сожалению, я не являюсь гражданином России, и нужные органы депортировали меня на историческую родину. Обстоятельства сложились не в мою пользу, и объяснить всё сейчас я не могу. Надеюсь, у вас всё в порядке. Надеюсь, вы сможете простить мне мое ужасное, отвратительное поведение. Я постоянно кручу это у себя в голове, и мне невероятно стыдно, что я вас напугал. Я отправляю с этим письмом небольшую посылку, надеюсь, она дойдёт без проблем. Там есть кое-что для вас и для вашей дочери. Если вы захотите связаться со мной, пожалуйста, отправьте письмо на указанный адрес. Человек, отправивший вам письмо — мой хороший друг, оно в любом случае дойдет до меня. Подписался я как «А. М.», тем более я так удачно выбрал тогда псевдоним. На душе у меня немного полегчало. Теперь я не выглядел в своих глазах полным уродом, а если Маша решит, что уж точно не хочет со мной общаться, то она всегда может вернуть отправителю. О том, что я буду делать, получив посылку обратно, я предпочитал не думать. Сунув конверт в карман, я отправился обратно на Гриммо. — Дорогая моя Нимфадора! — огласил я с порога. — Дело к тебе есть. Тонкс, сидевшая в гостиной и листавшая газету вверх ногами, только фыркнула и закатила глаза. Цвет волос у неё сегодня был ярко-розовый, и это хоть немного разбавляло темную обстановку дома на Гриммо. — Я же вам говорила, что не надо называть меня так, — настойчиво повторила она, и теперь настала моя очередь закатывать глаза. Что это была за глупая привычка? — И, между прочим, мистер Грюм… — Все-все, я понял! — я примирительно поднял руки вверх. — А я вот все думаю, что нам давно бы пора звать друг друга по имени, — я ухмыльнулся, показывая свои не очень ровные зубы. — В конце концов, мы уже столько времени друг друга знаем, а все как чужие люди. В конце концов, я не соврал. Знал я Нимфадору Тонкс уже два месяца, и, несмотря на странности с именем, она казалась мне одной из немногих здрамыслящих людей в этом балагане. Я прошёл в комнату, опираясь на протез, и устроился напротив. — У меня к тебе предложение, от которого невозможно отказаться, — объявил я, чуть подавшись вперёд. — Прогулка по магловскому Лондону. С полезной целью. Дора, — добавил я уже чуть менее торжественно. Моя подруга Тонкс по какой-то причине не любила свое имя, но всё-таки рано или поздно она согласилась, чтобы я звал ее так. — Составишь мне компанию? — Если это опять что-то в духе «пойдем поохотимся на подозрительных людей», то я пас. У меня сегодня выходной. — Самый подозрительный человек тут — я сам, — успокоил я свою подругу. — Мне бы кое-что купить. И желательно с человеком, который не будет смотреть на кассовый аппарат как на тёмное искусство. — Ты сейчас тонко намекаешь, что сам не разберёшься? — инициативу перейти на ты она всё-таки поддержала, это был хороший знак. — Я сейчас прямо говорю, что не хочу тратить время на объяснения продавцам, почему у меня глаз крутится в разные стороны, — отозвался я. Она на секунду задумалась, потом спрыгнула со стола. — Ладно, уговорил. Но только если ты не будешь звать меня Нимфадорой. — Договорились, — кивнул я. — Тогда ты не будешь называть меня мистером Грюмом. Мы вышли в неприметный проулок и почти сразу влились в поток людей. Я так и не разобрался, как наложить иллюзию приятной внешности своим посохом и пугал прохожих своим глазом-алмазом. А он мне сегодня понадобится. На улице мы поймали такси. Водитель пару раз покосился на мою деревянную ногу и крутящийся глаз, но промолчал, а вот я представился туристом из Эдинбурга и присел ему на уши с расспросами, где бы тут приобрести все для детей. Тонкс в основном молчала, всю дорогу поглядывая на меня с легким удивлением. — Тебе зачем подгузники? — спросила она подозрительно, когда мы вышли из таксо на Оксфорд-стрит. — Родственнице. У нее как раз дочка маленькая, — таинственно отозвался я, делая знак, что разговор явно не стоит продолжать, и под руку потащил Нимфадору в торговый центр. Не то, чтобы я точно помнил, что именно нужно маленькому ребенку, но руки у меня работали быстрее головы. В итоге мы с Тонкс накупили несколько больших упаковок памперсов на разный вес, чтоб уж наверняка, присыпки, пену для ванн, детские шампуни… Я пошел по пути наименьшего сопротивления и начал терроризировать консультанта в магазине, и бедная девушка, опешив от моего напора, напредлагала кучу всего и мне, и моей «спутнице», а в конце даже поинтересовалась, мальчик у нас или девочка. Я чувствовал себя так, будто меня макнули лицом в холодную воду. — Мы, что, так похожи на пару? — возмущался я, когда мы с Тонкс наконец отошли подальше. — Да кто вообще может подумать, что с этим… — я ткнул себя пальцем в грудь, — можно строить какие-то отношения? Нет, я понимаю, если бы я был каким-нибудь приличным человеком, но так… Это надо совсем странные вкусы иметь. — Ты преувеличиваешь, — хмыкнула Тонкс, поравнявшись со мной. — Может, и есть девушки, которые согласились бы… — подмигнула она мне. Я выдавил смешок, больше похожий на икание. — Ой, не надо на мне использовать свои магические чары, — я шутливо поднял руки вверх, — мы с тобой не сможем быть вместе! Я слишком стар для тебя. — А я и не предлагала, — Тонкс показала мне язык. — Странный ты в последнее время, Аластор Грюм, — прищурила она левый глаз, а я внутренне заметался, стараясь выцепить ту самую головную боль. Но голова у меня болела не сильнее обычного, и Нимфадора точно не читала мои мысли. Я себя накручиваю. Я себя накручиваю. — Может, тебе и правда с кем-нибудь познакомиться, — добавила она невзначай, пока я старался сдержать холодный пот. — Вон, профессор Макгонагалл в последнее время спрашивала о тебе. Может, между вами что-нибудь да сложится… Она поймала мой ошалевший взгляд и расхохоталась. — Шучу, шучу! — хихикнула Тонкс. — Ты бы видел свое лицо. — Ты со мной такие шутки не шути, — сказал я, потирая подбородок. Мысль о других женщинах в моем состоянии чуть ли не вызывала тошноту. — А старая добрая Минерва, наверно, хотела убедиться, что я это не Барти-младший. Или наоборот. Закупившись товарами для детей, я решил добавить и кое-что для самой моей Марии. Она как-то рассказывала мне, что в честь рождения Ани подруга подарила ей на день рождения набор Maybelline, и она неделю ходила счастливая, красилась даже когда просто шла выносить мусор. Красный оттенок и нежно-розовый. Говорила, что не размазывается и не сушит. Я взял для верности набор побольше — там были и тени, и две помады, и маленькая тушь, потом ещё одну помаду отдельно, ярко-красную, а потом еще несколько штук, которые мне посоветовала Тонкс. Хотя я сомневался, что человек, который может изменить внешность по мановению руки, разбирается в косметике, я всё-таки доверился ее тонкому чутью. Накупленное добро я отнес в свою комнату на Гриммо и хорошенько упаковал, а потом для верности наложил пару заклинаний. К своему удивлению я становился неплохим иллюзионистом; я заколдовал содержимое так, чтобы оно не вызвало вопросов на таможенном досмотре, а через некоторое время заклинание должно было спасть. Ну, или оно не спадет, и в итоге Маше доедет полная коробка упаковочной пленки. Светиться я не хотел, и поэтому отправить посылку я поручил своему другу Артуру. Опасения мои были, правда, достаточно беспочвенны, потому что для жителя российской глубинки получить посылку от Артура Уизли, проживающего близ деревни Оттери-Сент-Кэчпоул, будет одинаково странно, как и от Аластора Грюма с Драмбрэ-Драйв, Эдинбург. Артур, как он отчитался мне через пару дней, с заданием справился успешно. На душе у меня стало чуть легче.