Астрея Гринграсс и Турнир Теней

Зимой по замку гуляли сквозняки, но в комнатах и гостиной тепло. Я как-то спросила Казимира, не холодно ли им на их корабле. «Там всегда хорошо и уютно, хотя нет вашей роскоши и золотой посуды, — уверял он, оборачивая вокруг моей шеи свой шарф. — Каюты маленькие, но не пропускают ветер. Как-нибудь я тебя туда проведу». От этих слов становилось еще теплее. Вокруг конюшни теперь постоянно стоял запах виски. Лесничий, как заметила даже я, не оставлял абраксанов мадам Максим без напитка. На последнем уроке Ухода за магическими существами мы все надышались этим, и голова гудела. Хагрид вывел нас к тыквенным грядкам, давно уже опустевшим и припорошенным снегом. «Не очень ясно, впадают ли они в спячку, — озабоченно пояснил он про соплохвостов, указывая на здоровенные ящики, утепленные одеялами. — Поместим их туда и поглядим, берет их зимой дрема или не берет». Соплохвостов оставалось всего десять — они продолжали уничтожать друг друга. Эти твари вымахали под три метра, покрытые толстой стальной броней, с огнедышащими соплами, жалами и присосками. На уродливых помесей скорпиона и краба было страшно смотреть. «Запустим их в ящики, — продолжал Хагрид, — закроем крышками и глянем, что будет». В уютные ящики их пришлось загонять силой. Едва крышки прибили гвоздями, как соплохвосты разнесли их в щепки, вырвались наружу и принялись носиться по грядкам, усеивая снег дымящимися обломками. Ни в какую спячку впадать они не планировали. Большинство учеников бросилось к хижине Хагрида. Но кое-кто остался. Гарри, Рон, Гермиона, Нотт, Забини, я и еще пара гриффиндорцев. С большим трудом нам повезло загнать их в ящики. Помощи от Хагрида было мало, он больше переживал за своих зверушек, чем учеников. Мы стояли, переводя дух и отряхивая снег с мантий, как к нашей группе подошла женщина в салатовом платье, с жемчужной сумочкой и крокодильей улыбкой. Рита Скитер. Ее взгляд скользнул по Гарри, задержался на Гермионе и тут же переметнулся на остальных. Я тут же убежала на следующий урок, не желая с ней соприкасаться. Мой отец всегда отзывался о Скитер с презрением, называя ее не журналисткой, а «коллекционером ядовитых сплетен». Я доверяла его мнению. Казалось, она уже придумывала заголовок: «Поттер и его друзья в смертельной схватке с чудовищами Дамблдора». Вечером в гостиной мы сразу почувствовали — что-то не так. Снейп стоял перед камином, его черные глаза медленно скользили по рядам, а на лице было выражение отвращения, будто его заставляли делать что-то ужасное. «Внимание, — его тихий, вязкий голос заполнил комнату. — Объявление для… всех присутствующих». Он сделал паузу, давая нам прочувствовать вес этих слов. «Приближается Святочный бал… — он произнес это, будто ставил диагноз, — обязательная, к моему сожалению, часть Турнира. На нем от вас ожидается проявление элементарных социальных навыков и поддержание связей с нашими гостями». Его оценивающий взгляд скользнул по нашим лицам, выискивая тех, кто на это не способен. «Бал для учеников с четвертого курса и старше. Все обязаны быть в парадных мантиях. У каждого… — он скривился, выдавливая слова, — должна быть пара. Вы можете пригласить партнера и с младших курсов. Бал начнется в восемь вечера в первый день Рождества в Большом зале и закончится в полночь. Правила Хогвартса нарушать запрещено». Он снова сделал паузу, и его черные глаза остановились на Драко. «И я очень надеюсь, что на этот раз мы обойдемся без дуэлей и прочих… демонстраций глупости». После этого объявления замок сошел с ума. Многие ученики, особенно старшекурсники, остались на каникулы. В каждом углу только и говорили о нарядах, прическах и, самое главное, о том, кто с кем пойдет. Даже в нашем укромном туалете на третьем этаже тема бала не осталась без внимания. Полумна, раскачивая свою серьгу в виде блестящей рыбки, спокойно сказала: «Я на третьем курсе, мне нельзя идти. Да и вряд ли меня кто-то позвал бы». Она произнесла это так безмятежно, и у меня сердце екнуло от внезапного чувства вины. Я-то шла на бал с Казимиром, это казалось таким естественным, что даже не обсуждалось. «Сколько ему?» — спросила Элизабет, зависнув над шахматной доской и глядя на меня прозрачными, любопытными глазами. «Семнадцать», — ответила я, чувствуя, как по щекам разливается румянец. «Он симпатичный, — заметила Полумна. — Я видела, как вы гуляли в Хогсмиде. Не стала к вам подходить». Ее слова, сказанные без упрека, с обычной для нее прямотой, вызвали во мне неловкость. За пределами этого кафельного убежища мы с Полумной почти не общались. Как-то так всегда получалось, что никто о нашей дружбе не знал. И сейчас, глядя на спокойное лицо Полумны, я вдруг ощутила двойственность — здесь, в туалете, мы были почти родными, а там как будто и не знали друг друга. Казалось, даже древние стены шептались о предстоящем бале. Поттер, с которым я столкнулась в библиотеке, лишь качал головой, слыша очередную нелепицу. «Говорят, Дамблдор закупил у мадам Розмерты восемьсот бочек огненного виски!» — рассказывал один из первокурсников. «Не верю», — буркнул Гарри в ответ, пробираясь к столу с книгами. Но один слух оказался правдой, от которой у меня екнуло сердце от радости: на бал пригласили группу «Ведуньи». Я их тогда обожала. Уроки, впрочем, никто не отменял. Профессора, словно сговорившись, задавали горы домашних заданий. Снейп, кажется, старался вдвойне, его сарказм стал острее, а требования — невыполнимее. «Интересно, а он с кем будет танцевать на балу?» — хихикнула Дафна, которая уже вовсю готовилась к вечеру с Тео и сияла от предвкушения. Драко с напускной церемонностью пригласил Пэнси Паркинсон, и та теперь ходила, гордо посмеиваясь. Блейз Забини, к моему удивлению, подошел с приглашением к Астории. Кузина вежливо, но твердо отказала. «Я останусь в гостиной, — сказала она с легкой улыбкой. — Мне нужно отдохнуть от всей этой суеты». Пэнси, стоявшая рядом, фыркнула: «Малявка! Еще ничего не понимает!» Астория повернулась к ней. Не повышая голоса, но так, что каждое слово прозвучало четко, она ответила: «Я понимаю, по крайней мере, что грубить без причины — последнее дело. А теперь извини». С этими словами она развернулась и ушла в спальню. Я смотрела на сестру с восхищением — ее самоуважение и умение выстраивать границы были для меня эталоном. И, судя по взглядам Дафны, Забини и даже мельком брошенному взгляду Драко, не только для меня. Пэнси же лишь надула губы. Замок преображался на глазах. Администрация, одержимая желанием поразить гостей, творила чудеса. С перил мраморной лестницы свисали нетающие ледяные гирлянды, переливающиеся всеми цветами радуги. Двенадцать огромных елок в Большом зале были увешаны светящимися желудями, золотыми совами, тихо ухавшими в такт музыке, и прочими диковинками. В этой предпраздничной суете я как-то услышала, как Гарри, отбиваясь от назойливых вопросов, пошутил с горьковатой усмешкой: «Я пока никого не пригласил. На худой конец, есть Плакса Миртл». Это выбесило меня, ведь этот мальчишка нравился Элизабет. Мне было за нее обидно. На рождественские каникулы нам задали столько, что голова шла кругом. Мы с Казимиром устроили импровизированную учебную сессию в тихом уголке библиотеки. У него тоже хватало своих занятий — дурмстрангцы не просто сидели без дела в ожидании второго тура. Мы обменивались впечатлениями об обучении. Его уроки, судя по всему, были куда суровее, но и интереснее. Я с жадностью впитывала его рассказы о защите от Темных искусств — такие тонкости нам даже Грюм не давал. Взамен делилась знаниями о зельях, рунах и нумерологии. Казимир, изучая конспекты Снейпа, которые я ему показывала, покачал головой с нескрываемым уважением. «Он — талант. Смотри, он дает не учебные рецепты, а свои, усовершенствованные. Это уровень мастера». На мои рассказы о характере нашего преподавателя зельеварения он отреагировал спокойно. «У нас таких хватает. У самого Каркарова есть свой фаворит — Крам. Остальных он будто не замечает, а то и унизить может при всех». Он рассказывал, что муштровали их сурово, особенно в области Темных искусств. «Неудивительно, — пожал он плечами. — Каркаров — бывший Пожиратель. Он знает о темной магии все». К этому факту Казимир относился с философским спокойствием. «Люди меняются. Если его допустили до должности директора, значит, все в порядке». Такие новости обычно настораживали бы меня, вызывая тревогу. Но рядом с Казимиром, в этом безопасном коконе из тихих разговоров и взаимного понимания, все было неважно. Я чувствовала себя настолько спокойно и защищенно, что впервые за долгое время мне даже в голову не приходило достать из кармана спасительную плитку шоколада. Святочный бал начался, как и было объявлено, с наступлением вечера. Когда мы поднялись в холл, перед массивными дверями Большого зала уже толпились ученики, перешептываясь и поправляя наряды. Малфой в черной бархатной мантии с высоким воротником, с гордым видом вел под руку Пэнси. Та, сияя, окидывала соперниц торжествующими взглядами, будто получила в собственность дракона. Дафна в серебристой парче, переливавшейся при каждом движении, шла под руку с Тео. Их пара излучала такое спокойствие, что на них хотелось смотреть, как на огонь в камине. Я оглядывалась, выискивая в толпе бордовые мантии, и сердце дрогнуло, когда сильная рука легла мне на плечо. Казимир подошел сбоку, и я ощутила это прикосновение всем телом. Все выстроились парами для торжественного входа, первыми шли чемпионы. Рядом с могучей фигурой Крама, в мантии из нежно-голубого шелка, шла Гермиона Грейнджер. Ее всегда взлохмаченные волосы были убраны в элегантный пучок, открывая шею и лицо. Выглядела она чудесно. «Не может быть!» — вырвалось у меня. Казимир наклонился ближе, и его губы почти коснулись моего уха. От этого движения по коже пробежали мурашки: «Он по ней с ума сходит. Часами поджидал в библиотеке, но подойти боялся. Мы давно над этим подшучиваем». «И ты молчал о таком?» — хихикнула я, чувствуя, как тепло от его голоса задерживается слишком близко. «Предпочитаю обсуждать нашу пару, а не другие», — ответил он, и я почувствовала, как по щекам разливается румянец. Вскоре все прошли в зал. Стены серебрились инеем, с темного, усыпанного звездами потолка свисали гирлянды из омелы и плюща. Длинные обеденные столы исчезли, уступив место сотне маленьких, уютно освещенных фонариками. Золотые тарелки были пока пусты, но стоило прошептать название блюда из меню, как оно тут же появлялось, источая аппетитный аромат. После ужина Дамблдор поднялся, приглашая всех последовать его примеру. Взмах его палочки — и столы бесшумно отъехали к стенам. Еще один взмах — и у правой стены выросла сцена, на которой уже стояли барабаны, гитары, лютня, виолончель и волынка. На сцену под аплодисменты вышли «Ведуньи». Бал открывали чемпионы. Мы с Казимиром, держась за руки, подошли к Дафне и Тео. «Посмотри на Рона Уизли, — фыркнула Дафна, кивая в сторону гриффиндорского стола. — Как он пялится на Грейнджер. Весь вечер ее буравит взглядом. О своей девушке и думать забыл». «Думаешь, ревность?» — предположила я. Мы переглянулись и одновременно хихикнули. Вскоре танцевали уже многие. Особенно поразила меня пара Грюма и профессора Травологии Стебль — я и представить не могла, что Грюм с его деревянной ногой и вечной хромотой решится выйти на паркет. Но он двигался осторожно и упрямо, а она — удивительно мягко подстраивалась под его шаги. Мы с Казимиром танцевали, будто вокруг никого не существовало. Его ладонь уверенно лежала у меня на спине, направляя, но не сковывая, и я ловила себя на том, что больше не думаю о движениях — тело будто само понимало, куда идти дальше. Музыка, свет, тепло зала и его близость сплетались в одно целое, и время текло иначе. В какой-то момент я заметила движение на краю зала и кивком указала на него Дафне. Рон и Гермиона стояли в стороне от танцующих и кричали друг на друга. Через мгновение Гермиона в слезах резко развернулась и убежала. «Ну, что, закончили обсуждать других?» — с легкой улыбкой произнес Тео. Он был максимально спокоен и расслаблен, как будто всю жизнь проводил на приемах, подобных этому. Тео протянул руку Дафне: «Прогуляемся?» Мы с Казимиром протанцевали еще один танец. Его движения стали медленнее, ближе, и я вдруг поймала себя на том, что запоминаю детали: тепло его ладони, ритм дыхания, то, как он чуть наклоняется ко мне. Он прошептал мне на ухо: «Я хочу пригласить тебя на корабль». Предложение было не просто интригующим, почти невозможным. Каркаров строго-настрого запрещал посторонним подниматься на борт. Я на мгновение замерла, а потом кивнула. Мы выскользнули в прохладный ночной воздух. Музыка «Ведуний» быстро растворилась в морозной тишине. Сад с ледяными розами мерцал бледным светом, феи порхали между ветвей, скамейки были заняты влюбленными парочками. Казимир не замедлял шаг. Он уверенно вел меня через заснеженные аллеи к темной глади озера. И тут мы услышали приглушенные, но резкие голоса. Из-за высокого ледяного куста доносился знакомый вкрадчивый голос Снейпа и взволнованный бас Каркарова. «…Тучи сгущаются все последние месяцы, и меня, не стану скрывать, это очень тревожит…» «Тогда беги, — посоветовал Снейп без тени сочувствия. — Беги, я уж как-нибудь объясню твое бегство». Я нахмурилась. «Ничего не понимаю!» «Я тоже, — тихо ответил Казимир. — Но, наверное, это нас не касается. Мало ли, что они обсуждают». Он остановился, развернул меня к себе и, не спрашивая, укутал в свою тяжелую меховую мантию. Его рука задержалась на мгновение, и мне показалось, что это не жест, а обещание: я рядом. Мы пошли дальше, туда, где покачивался угольно-черный корпус корабля Дурмстранга. Здесь не было ни музыки, ни смеха — только плеск воды и лунный свет, ложившийся серебром на темное дерево. Казимир провел меня в каюту — тесную, простую, но удивительно уютную. Четыре койки, аккуратно убранные, и ни души: все были на балу. Он наклонился первым. Его губы оказались теплее, чем я ожидала, мягкие, осторожные, будто он проверял, не отстранюсь ли я. Я не отстранилась. Мы целовались осторожно, словно прислушиваясь друг к другу, боясь спугнуть это новое, хрупкое ощущение. Не торопясь, забыв о времени, о Турнире, обо всем на свете. Его ладонь скользила по моей спине, сначала неуверенно, затем чуть смелее, удерживая, но не притягивая силой. От этого прикосновения внутри все сжималось и одновременно было удивительно спокойно. Потом мы просто сидели, прижавшись друг к другу. Его плечо было надежным и теплым, и я ловила себя на том, что запоминаю, как он дышит рядом, как иногда его пальцы чуть скользят вниз по моей спине. Мы говорили вполголоса: о его доме в Болгарии, где море совсем другое, о нашем ирландском поместье, о страхах, которые не принято высказывать вслух. В какой-то момент он задремал, положив голову мне на колени. И я сидела, почти не шевелясь, слегка перебирая его волосы пальцами. Сидела и смотрела, как пламя свечей отбрасывает тени на его спокойное лицо, на темные ресницы, чувствуя себя абсолютно, безраздельно счастливой. Я достала палочку, взмахнула ей, тихо, прошептав: «Экспекто патронум!» — и впервые смогла вызвать полноценного Патронуса — серебристую ласку, которая весело пронеслась по каюте, озаряя ее теплым светом. Казимир проснулся от этого и улыбнулся. Когда до полуночи оставались считанные минуты, он проводил меня обратно. Мы шли быстрыми шагами по темным тропинкам, и его плащ развевался за спиной, как темное крыло. У боковой двери в замок, в глубокой тени арочного проема, он остановился. «Мне нужно вернуться на корабль до того, как Каркаров начнет перекличку», — сказал он, и в его голосе слышалось то же разочарование, что и у меня на душе. Он наклонился, и его губы коснулись моих — быстро, но так, что все внутри опять перевернулось и застыло. «До завтра, Астрея». Я проскользнула внутрь, прижав ладонь к губам. Из Большого зала доносились последние аккорды и смех — бал официально подходил к концу. Миссис Норрис, встретившая меня у двери, лениво потянулась и промурлыкала что-то, пройдясь мне по ногам, прежде чем убраться восвояси. Я дождалась Дафну и мы с ней, присоединившись к общему потоку слизеринцев, двинулись в подземелье. Гостиная была полусонной, полной людей, которые не хотели расходиться. Кто-то тут же рухнул в кресло, скинув начищенные туфли, кто-то вполголоса делился впечатлениями. Астория лежала в кровати с книгой. Когда мы зашли, она спросила: «Ну как? Понравилось?» «Да», — ответила я, и одного этого слова было достаточно, чтобы на душе снова стало тепло и светло. — «Очень». Перед тем как погасить свет, я на мгновение задержала взгляд на своем отражении в темном окне — на смутно угадывающемся лице с размытой улыбкой. Даже сейчас, став взрослой, я вспоминаю о том Святочном бале как об одном из самых ярких и светлых моментов своей жизни, и на губах сама собой появляется улыбка.