Астрея Гринграсс и Турнир Теней

Каникулы пролетели стремительно — дни состояли из плотной смеси домашних заданий, встреч с Казимиром и прогулок в Хогсмид, куда мы теперь ходили двумя парами: я с Казимиром и Дафна с Тео. Рождественские подарки от родителей, как всегда, были безупречны и дороги, но в этом году я впервые отправила им не просто самодельную открытку, а настоящий подарок, купленный в одной из лавок Хогсмида. В ответ пришло короткое, но теплое благодарственное письмо, от которого на душе стало чуть светлее. Сразу после каникул начались уроки, и времени на встречи с Казимиром стало катастрофически мало. Мы ловили каждую свободную минуту — украдкой в библиотеке, на быстрых прогулках по замку. Мои визиты к Элизабет на это время сошли на нет. Однажды утром в гостиной все обсуждали свежий номер «Пророка». Статья Риты Скитер разоблачала Хагрида: она писала о его полувеликанском происхождении и «разведении нелегальных существ». Астория, сжимая газету, с холодным спокойствием обратилась к Драко: «Интересно, почему твоя история с гиппогрифом тут всплыла? Давал интервью Скитер?» «А почему бы ей не всплыть?» — огрызнулся Малфой, но в его голосе слышалась неуверенность. — «Что вообще за вопросы? Ты кем себя считаешь? Моральным камертоном Слизерина?» «Могу быть твоей совестью, если у тебя собственной не наблюдается!» — парировала Астория. Драко снова не нашел, что ответить, лишь побледнел и отвернулся. Зима выдалась на редкость снежной. К замку подступали гигантские сугробы, и на урок Ухода за магическими существами мы пробирались, проваливаясь почти по пояс. У двери хижины нас ждала незнакомая пожилая волшебница с короткой стрижкой и решительным подбородком. «Моя фамилия Граббли-Дерг, — представилась она, окинув нас строгим взглядом. — Я буду временно вести у вас этот предмет, пока мистер Хагрид… нездоров». Драко громко фыркнул. Я же с облегчением подумала, что, по крайней мере, соплохвостов сегодня не будет. Профессор повела нас мимо загонов с абраксанами, жестко пресекая все попытки расспросить о здоровье Хагрида. На опушке Леса, в заколдованном кругу, свободном от снега, нас ждал единорог. Я невольно ахнула. Он был прекрасен. Шерсть отливала чистым серебром, делая даже окружающий снег сероватым и тусклым. Существо нервно переступало изящными ногами с золотыми копытами, временами вскидывая голову с длинным, прямым рогом. «Девочки — ко мне, — скомандовала профессор. — Единороги доверяют только женскому полу. Мальчики — остаются здесь». Пока мы осторожно приближались к величественному созданию, я краем глаза заметила, как Драко, оставшись с мальчишками, тихо протянул Гарри Поттеру свернутый номер «Пророка». На его лице было странное, почти виноватое выражение, столь несвойственное его обычно надменной маске. Я знала, что в газете — та самая статья. Вопрос был в другом: Драко просто притворялся, пытаясь поддеть Поттера, или он, наконец, начал осознавать, какие последствия могут иметь его слова, подхваченные жадным до сенсаций пером Скитер? Впрочем, дни шли своим чередом. Хагрид так и не появлялся на территории школы, а Малфой откровенно злорадствовал. Я поняла, что никакие, даже самые меткие замечания Астории не способны изменить его отношение к Хагриду или заставить раскаяться в содеянном. В одну из суббот, когда мы вчетвером — я с Казимиром, Дафна с Тео, из дверей «Трех метлов» выбежала разъяренная троица: Гарри, Рон и Гермиона и набросилась на Риту Скитер. Особенно яростной была Гермиона. Она тыкала пальцем в журналистку, обвиняя ее в клевете, подлых методах и разрушении репутации невинного человека. Мы остановились в стороне, наблюдая. Тео тихо усмехнулся: «Ну, теперь и про нее напишут. С такими подробностями, что она сама себя не узнает». Тео, как всегда, был прав. Рита Скитер не простит такого публичного унижения. Только ближе к концу февраля я, наконец, смогла вырваться в туалет на третьем этаже. Полумна и Миртл сидели там, как будто ничего не изменилось за последние недели. Элизабет мрачно посмотрела на меня и скомандовала: «Садись играть!» Она с легкостью, три партии подряд, разнесла меня в пух и прах, отказываясь общаться. И только после этого, слегка смягчившись, изрекла с укором: «Почему про меня забыла?!» «Я же тебе говорила, у нее появился парень!» — вступилась Полумна. «Ну, Миртл, прости, пожалуйста!» — взмолилась я, чувствуя себя виноватой. «Вот, я уже «Миртл»! — вспыхнула призрак. — Ты же говорила, что мы подруги!» «Элизабет, прости, я правда про все забыла, Казимир такой…» «Друзей не забывают, — перебила она, и в ее прозрачных глазах стояла настоящая обида. — И потом, мне надо столько вам рассказать!» Было видно, что она долго копила эту информацию. Полумна повернулась к ней с интересом. «А что такое? Почему ты молчала?» «Ну, я хотела вам двоим сразу, Астрея же не появлялась! В общем, вы знаете ванну старост?— Мы переглянулись и покачали головами. — Ну, конечно, вы там не были. Там комната из белого мрамора, и в ней большой бассейн, а на стене — картина с русалкой. И из кранов сразу идет вода с пеной. Красота! И вот, вы же знаете, что Седрик — староста? И он туда ходил мыться». Полумна ахнула: «Лизбет, ты что, подглядываешь за ребятами, пока они купаются?» Та отмахнулась прозрачной рукой: «Ну, конечно, подглядываю, а ты что думала? Но не за всеми, конечно. За Седриком подглядывать приятно». Тут уже мы с Полумной вскрикнули хором: «Да что ты?!» Миртл, довольная произведенным эффектом, перебила: «Это не вся история!» Мы притихли, усевшись поудобнее: такого от подруги мы никак не ожидали. Элизабет выдержала паузу для драматизма и торжественно объявила: «Я купалась с Гарри!» «ЧТО?!» — я расхохоталась. — «Лиз, такого даже я со своим парнем не позволяю!» Призрак важно подняла подбородок: «Ну, так вышло. Не совсем случайно, конечно. Сначала я просто наблюдала. Ну, прекратите сидеть с круглыми глазами, что такого?» Полумна, опомнившись, спросила: «А что Гарри делал в туалете для старост?» «Я не знаю, он пришел в одну из ночей, а я как раз там была, вот повезло. И он взял свое яйцо…» «Что взял?!» — мы выпалили почти одновременно. «Ну, яйцо, золотое которое, от драконихи», — уточнила Элизабет. Мы выдохнули. Миртл захохотала, ее смех отдался эхом по кафельным стенам. «Борода Мерлина, вы что подумали? Нет, просто вот это яйцо нужно открывать в воде. Так сначала сделал Седрик, а я подсмотрела, а когда пришел Гарри, он тоже не сразу понял, что делать, и я ему подсказала. Вообще он странный, соврал, что не заходит ко мне, потому что его за это наказали. Но это неправда, он просто не хочет. Вы же ходите. Когда хотите, конечно», — тут она снова бросила на меня укоризненный взгляд, и я приняла самый извиняющийся вид. «И вот мы с ним разгадывали подсказку из яйца. Он даже догадался быстрее, чем Диггори!» — это почему-то вызвало у нее явную гордость. «Но вы представляете, он спросил меня, как под водой дышать! Меня! Такая бестактность, — она чуть погрустнела, но тут же воспряла духом. — Ну и вот, мы с ним купались!» «Ты прямо в бассейне с ним была?» — уточнила Полумна. «Ну, не совсем, сидела на краю, но это почти одно и то же! Так что не только у вас встречи с парнями есть», — опять укол в мою сторону. «Так интересно, что это будет за второй тур», — сказала я, пытаясь сменить тему. «Если в воде, то я тоже понаблюдаю, я часто в озере бываю!» — воскликнула Элизабет. «А мы как понаблюдаем, если в воде? — вздохнула Полумна. — Тебе повезло больше, ты там можешь быть спокойно!» Элизабет обиженно надулась: «Вряд ли это везение, что я умерла и не дышу. Давай не веди себя как Гарри Поттер». Мы с Полумной тут же начали засыпать ее извинениями, а я дала себя еще пару раз обыграть в шахматы, прежде чем Миртл окончательно смягчилась и простила. Дни тянулись однообразно, и вплоть до самого второго тура ничего особо примечательного не происходило. Разве что кабинет Снейпа снова кто-то обчистил, прихватив несколько образцов сушеных трав. Забини, обычно невозмутимый, с легким азартом в глазах поделился: ночью он слышал перепалку между Грюмом и Снейпом. Впрочем, такая новость никого особо не удивила. У Снейпа и раньше студенты втихаря заимствовали ингредиенты для своих нужд — все знали, что по-настоящему опасные зелья и компоненты он держит в другом, гораздо более надежном месте. Скандалы между Грюмом и Снейпом тоже не были новостью. Они не переваривали друг друга с первой же встречи, и Грюм, не стесняясь, то и дело отпускал колкости про нашего декана. Хагрид поправился и вернулся к преподаванию. К всеобщей радости, он продолжил занятия с единорогами. На этот раз он привел на опушку не взрослого скакуна, а двух жеребят. Если взрослые единороги ослепляли ослепительной белизной, то эти малыши сияли чистым золотом. Их шерстка переливалась на зимнем солнце. Все были в восторге. Даже Пэнси Паркинсон замерла с приоткрытым ртом, глядя на золотых созданий. Она тут же попыталась скрыть свое умиление, нахмурившись и скрестив руки на груди, но было ясно — ее сердце дрогнуло. «Жеребят заметить проще, чем взрослых, — с гордостью в голосе объяснил Хагрид, с нежностью глядя на резвящихся малышей. — Года в два они делаются серебряными, а рога вырастают годам к четырем. Взрослыми они становятся в семь лет и уж тогда только белеют». Он сделал паузу, позволяя нам вдоволь наглядеться. «А эти малявки доверчивые, мальчиков не боятся. Коли хотите, можете погладить. Да сахаром их покормите». Тут же к жеребятам потянулись десятки рук с кусочками сахара. Урок, обычно сопровождавшийся ворчанием и недовольством, внезапно понравился абсолютно всем. Даже Драко Малфой, обычно язвительный и высокомерный, не удержался. Он осторожно, почти с благоговением, протянул ладонь с сахаром к более любопытному жеребенку. Тот доверчиво обнюхал его пальцы и нежно забрал угощение. На лице Драко, пусть и на мгновение, мелькнул восторг. На День Святого Валентина, когда я спускалась к завтраку, на плечо мне мягко опустилась большая ушастая сова. К ее когтю был привязан небольшой, изящный сверток. Развернув его в стороне от любопытных глаз, я обнаружила внутри не броское украшение и не коробку конфет, а тонкий серебряный браслет-шамбалу, сплетенный из черных и зеленых нитей. В центре его был вплетен маленький, отполированный волнами камешек цвета морской глины. «Это с пляжа, где я вырос, — пояснил потом Казимир — Теперь частичка моего дома всегда с тобой». Я надела браслет. Камешек был прохладным и легким, он коснулся кожи, словно тихое прикосновение-обещание, напоминание о далеком море, которое он так любил, и которое теперь вдруг стало ближе и мне. Вечером мы бродили по галерее портретов. Рыцари и дамы в золоченых рамах дремали, похрапывали, переговаривались во сне. Наши пальцы были сплетены, и я ловила себя на том, что время от времени невольно провожу большим пальцем по его ладони. Мы говорили обо всем на свете, кроме одного — о том, что когда-нибудь этому придет конец, и его корабль уплывет обратно. Эта мысль была настолько невыносимой, что я отгоняла ее прочь. Проходя мимо высокого арочного окна, выходящего на озеро, я заметила в сумерках темную точку, рассекающую ледяную воду. «Виктор опять плавает? — удивилась я. — Но на дворе февраль! Вода же ледяная». Казимир лишь усмехнулся, глядя на упорно движущуюся к центру озера фигуру: «Тренируется. Следующий тур будет в воде». И тут до меня дошло. Подсказку из золотого яйца разгадали не только Седрик и Гарри. Крам тоже знал. И он готовился к предстоящему испытанию в ледяной воде, демонстрируя выдержку, что сделала его чемпионом. Гонка, оказывается, уже шла полным ходом, просто не все об этом догадывались. Двадцать четвертого февраля все мы собрались на трибунах, возведенных по берегам озера. Лед у края воды уже растаял. Людо Бэгмен, сияя как начищенный галеон, огласил задание: на дне озера тритоны, гриндилоу и русалки держат в заложниках самых близких людей чемпионов. У них есть один час, чтобы найти и освободить своих «пленников». Для нас, зрителей, это оказалось мучительно скучным испытанием. Мы просто сидели и смотрели на неподвижную воду, в которой не было видно ровным счетом ничего. Казимир был рядом. Он притянул меня к себе так естественно, что я не сразу это осознала, просто вдруг стало теплее, спокойнее. Его рука лежала у меня на плече, такая тяжелая и надежная, а я держала его ладонь, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость кожи. Мы почти не разговаривали. Я мысленно надеялась, что Элизабет где-то там, под водой, не пропускает ни одной детали. Казимир слегка наклонился ко мне, и его дыхание коснулось виска. Мы сидели так, прижавшись друг к другу, пока озеро оставалось неподвижным, а часы отсчитывали отведенный чемпионам час. Как по мне, они могли бы и задержаться, меня и так все устраивало. Первой появилась Флер Делакур. Она вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух, ее лицо исказила паника. Она применила заклинание головного пузыря, но, видимо, не смогла прорваться через препятствия. Ее вытащили на берег, а она билась в истерике, выкрикивая имя сестры — Габриэль. Ее не пускали обратно, отказываясь поднимать девочку до конца состязания. Двадцать пять очков. Следующим был Седрик Диггори. Он вынырнул с Чжоу Чанг, но с опозданием на минуту. Сорок семь баллов. Затем показался Виктор Крам. Верхняя часть его тела была похожа на акулу — неполное превращение. Он вытащил Гермиону, но так поздно, что все уже начали волноваться. Сорок очков. Больше всех ждали Гарри Поттера. Когда он, наконец, появился, мы ахнули. Он вынырнул не один, а втроем — волочил за собой Рона и маленькую Габриэль Делакур. Он судорожно глотал воздух, словно впервые в жизни дышал полной грудью. За ним следом всплыли русалки, улыбаясь, что выглядело довольно зловеще. Трибуны взорвались ликующим ревом. Все вскочили на ноги. На берегу начался хаос: мадам Помфри суетилась вокруг завернутых в одеяла Гермионы, Крама, Седрика и Чжоу. Перси Уизли, бледный как полотно, побрел в воду навстречу брату. Флер, вырываясь из объятий мадам Максим, кричала: «Габриэль! Она жива?» Дамблдор тем временем вел неторопливую беседу с самой свирепой на вид русалкой, издавая те же резкие, скрипучие звуки. Потом он поднялся и, обращаясь к судьям, рассказал о «благородной натуре» Поттера, решившего спасти всех заложников. Сорок пять очков. Когда страсти поутихли, Людо Бэгмен снова взял слово. «Третье и последнее испытание состоится на закате двадцать четвертого июня! — провозгласил он. — За месяц до этого чемпионам объявят, что их ждет. Благодарю всех за поддержку!» Его слова прозвучали для меня как приговор. Я посмотрела на Казимира. Он услышал то же, что и я. Двадцать четвертое июня. Это была дата, после которой нам предстояло расстаться.