Принятие. Предательство. Потеря.

Гарри больше не мог спать. Стоило ему сомкнуть веки, как измученный разум против воли возвращал его в один и тот же полуразрушенный, тонущий во мраке коридор. Удушливая каменная пыль в воздухе. Яростные крики. Оскаленные маски Пожирателей Смерти. И Малфой. Но перед глазами вставал вовсе не тот надменный Малфой, который стоял на Астрономической башне с дрожащей, но поднятой волшебной палочкой. И даже не тот Малфой, который годами изощренно насмехался над ним в школьных коридорах, брызжа ядом. Другой. Абсолютно незнакомый. Тот, чье бледное лицо исказила судорога чистого отчаяния, и кто из последних сил кричал ему сквозь грохот рушащегося потолка: «Беги!» И Гарри до глубины души, до скрежета зубов ненавидел себя за то, что так отчетливо, в малейших деталях помнил этот крик. Он часами сидел на своей кровати в гриффиндорской спальне, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Уставившись в темноту, он упрямо, раз за разом пытался убедить себя в том, что всё предельно просто. Мир черно-белый, и в нем нет места сомнениям. Малфой — враг. Малфой — хладнокровный убийца. Малфой — клейменый Пожиратель Смерти. Точка. Конец истории. Но глубоко внутри, прямо под ребрами, что-то настойчиво, болезненно скреблось, не давая покоя. Если он непримиримый враг — то почему он просто не позволил им забрать меня? Ведь всё, что от него требовалось — стоять и смотреть. Если он враг — почему его первое, самое сокрушительное заклинание обрушило вековой каменный потолок на головы его же соратников, а не ударило мне в спину? Если он враг… На этом моменте логическая цепочка каждый раз безнадежно обрывалась, оставляя после себя лишь глухое раздражение. За завтраком в Большом зале Гарри почти не прикоснулся к еде, лишь вяло гоняя вилкой остывшую яичницу по тарелке. Рон рядом оживленно что-то говорил про экстренные дополнительные тренировки по защите от темных искусств, про усиленную охрану замка и про то, что Малфоя вместе со всем его змеиным выводком давно пора было пинками отправить гнить в Азкабан. Гарри кивал невпопад, почти не вникая в смысл его слов. Гермиона молчала. Она вообще всё чаще и дольше молчала в последнее время, внимательно наблюдая за происходящим вокруг своими умными, тревожными глазами. — Ты опять сегодня не спал, — тихо, едва слышно заметила она, воспользовавшись моментом, когда Рон отвернулся к Симусу, чтобы обсудить квиддич. Гарри лишь неопределенно пожал плечами, не поднимая взгляда от тарелки. — Просто не хочу спать. Много мыслей. — Это из-за него? — осторожно, с едва уловимым сочувствием спросила она, понизив голос до шепота. Гарри резко, почти испуганно поднял голову, в упор посмотрев на подругу. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком поспешно и резко, чтобы оказаться правдой. Гермиона посмотрела на него долгим, сканирующим взглядом, в котором не было осуждения — только бесконечная усталость. Она не стала спорить или уличать его во лжи. — Гарри… — мягко начала она, на секунду запнувшись, словно подбирая правильные слова. — Иногда люди совершают действительно ужасные, непростительные поступки просто потому, что у них на самом деле нет другого выбора. Из-за страха за тех, кого они любят. — У него был выбор, — отчеканил Гарри, чувствуя, как внутри закипает привычная, спасительная злость. — Выбор есть всегда. Какая бы чертовщина ни происходила вокруг. Гермиона грустно опустила глаза, разглядывая свои сцепленные в замок пальцы. — Ты правда в этом так уверен? Гарри ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти. Он увидел Малфоя совершенно случайно уже после уроков. Они столкнулись в полутемном, прохладном коридоре неподалеку от подземелий Слизерина. Драко шел медленно, непривычно чуть сутулясь, словно каждое минимальное движение тела давалось ему с колоссальным, болезненным усилием. Его лицо казалось бледнее обычного — почти прозрачным, фарфоровым, а под глазами залегли глубокие, заледеневшие черные тени. Гарри честно хотел пройти мимо. Раствориться в толпе, сделать вид, что Малфоя не существует. Правда хотел. Но в самую последнюю секунду его взгляд намертво зацепился за левое запястье слизеринца. Широкий рукав его черной мантии при ходьбе чуть задрался вверх, обнажая бледную кожу. И на этой коже Гарри отчетливо разглядел страшные, свежие следы. Темные, неровные, уродливые полосы, больше всего похожие на глубокие ожоги от какого-то жестокого проклятия. Гарри резко, с силой отвернулся, ускоряя шаг и почти переходя на бег. Это ничего не значит. Абсолютно ничего. Это может быть чем угодно. Результатом его собственных темных экспериментов. Это может быть частью их жутких пожирательских ритуалов, о которых в Министерстве ходят легенды. Это может быть заслуженное наказание за какой-то другой его провал перед своим Лордом. Мне-то какое дело? Он шел по коридору, почти задыхаясь, а его сердце билось в груди слишком быстро, нарушая привычный ритм. Ночью Гарри снова так и не смог уснуть. Он раздраженно ворочался на смятых простынях, злился на себя, на весь мир, отчаянно пытался заставить свой мозг думать о чем угодно — о квиддиче, о надвигающихся экзаменах, о Роне и Гермионе — кроме Малфоя. Но проклятые мысли все равно неизбежно возвращались на круги своя. К его надрывному, сорванному голосу. К его дикому, загнанному взгляду там, в дыму. К единственному, хлесткому, спасшему его слову: «Беги». — Чёрт, — хрипло прошептал Гарри в темноту спальни и со стоном закрыл лицо ладонями, до боли вдавливая пальцы в глаза. Он ненавидел Малфоя. Он обязан был ненавидеть Малфоя всеми фибрами души — это было правильно, безопасно и логично. Почему же тогда прямо сейчас всё внутри него самого трещало по швам, расходясь глубокими, уродливыми трещинами? А в это же самое время Драко сидел на холодном полу своей одиночной комнаты в подземельях, бессильно прислонившись спиной к деревянному изножью кровати. Черная Метка на предплечье горела. Не так яростно и ослепляюще, как в мэноре, но настойчиво, нудно пульсируя тупой болью. Как вечное, несмываемое напоминание о том, кто он теперь такой. Драко даже не пытался достать из тумбочки исцеляющее зелье, чтобы хоть как-то заглушить эту боль. Он просто не видел в этом никакого смысла. В его воспаленном, уставшем разуме по кругу крутилась лишь одна-единственная короткая мысль: «Он жив. Поттер жив». И этого осознания должно было быть более чем достаточно, чтобы оправдать любую физическую пытку. Любое унижение. Драко слишком хорошо знал, что Волан-де-Морт наблюдает за ним. Всегда. Через Метку, через змею, через шпионов. А значит, ему кровь из носу нужно продолжать играть назначенную роль до самого конца. Быть ледяным. Жестоким. Отвратительным. Стать тем самым подонком, которого так легко, естественно и правильно ненавидеть. Это оставалось его единственным, самым надежным способом защитить Гарри от истребления. Держать его на расстоянии чужой ярости. Даже если сам Гарри никогда, абсолютно никогда об этом не узнает. Гарри стоял у высокого стрельчатого окна гриффиндорской гостиной, в одиночестве всматриваясь в бескрайний темный школьный двор. За стеклом медленно, почти невесомо падал первый пушистый зимний снег, укрывая вековые тайны Хогвартса белым саваном. Мир вокруг выглядел удивительно спокойным. Умиротворенным. Слишком спокойным для того ада, который творился у Гарри в душе. — Если ты действительно бесчувственный монстр, Малфой, — едва слышно прошептал он в холодную пустоту ночи, касаясь лбом прохладного стекла, — то почему ты меня тогда спас? Ответа не было. Была лишь глухая зимняя ночь за окном и тихий, едва различимый треск рвущейся ткани его собственной упрямой уверенности. Трещина внутри него становилась всё шире.