Принятие. Предательство. Потеря.

Гарри перестал понимать, где заканчивается изнурительный сон и начинается серая реальность. Каждый раз, закрывая глаза хотя бы на мгновение, он неизбежно видел одну и ту же ядовито-зелёную вспышку, слышал короткий, резкий, отрезающий всё прошлое звук заклинания и физически чувствовал, как что-то внутри него обрывается окончательно. Он больше не просыпался посреди ночи в холодном поту, не вскакивал в панике с кровати и не хватался судорожно за грудь, словно ему критически не хватает воздуха. Всё это — слабость, страх, паника — осталось в прошлом, вместе с той прежней версией себя, которая ещё могла позволить себе роскошь быть сломанной открыто. Теперь внутри поселилось совершенно другое состояние — плотное, тяжёлое, вязкое, как застывший вековой лёд. Он часами лежал без движения, уставившись в темный потолок гриффиндорской спальни, и безучастно смотрел, как по камню медленно ползут неровные тени от редких факелов в коридоре. Каждая такая тень безжалостно напоминала о том, что внешнее время идёт, пока он сам намертво застрял в одном-единственном мгновении. В том самом мгновении, где Драко Малфой стоит в оконной нише, сжимает волшебную палочку так уверенно, словно делал это сотни раз, и произносит смертельное заклинание так спокойно, будто буднично говорит о погоде. Гарри снова и снова, вопреки собственной воле, мысленно возвращался к его лицу. Не к Дамблдору, падающему в ночную пустоту с башни. Не к яростным крикам Пожирателей Смерти. А именно к Малфою. К его холодным, застывшим глазам. В них ведь не было спасительной паники. Не было видимых миру сомнений. Не было ни единой секунды колебаний. И именно это знание ломало Гарри сильнее и изощреннее всего. Раньше Гарри наивно думал, что прекрасно знает, что такое настоящая ненависть. Он отчетливо помнил её вкус, когда сталкивался лицом к лицу с Волдемортом, чувствовал её удушливую волну, когда терял близких людей, когда видел чужую несправедливую смерть. Но вся та былая ненависть была похожа на бушующий огонь — яркий, болезненный, хаотично сжигающий всё на своем пути. То, что прочно поселилось в его груди сейчас, было совершенно другим. Холодным. Чистым. Тихим. Таким чувством, которое больше не требует громких криков или яростных слез. Таким, которое просто безмолвно существует, вытесняя из души всё остальное. Он полностью перестал плакать. Перестал жаловаться. Перестал даже пытаться объяснить хоть кому-то из близких, что именно происходит у него внутри. Ему больше совершенно не хотелось, чтобы его понимали или жалели. Ему хотелось лишь одного — чтобы Малфой исчез. Полностью. Навсегда. Как будто этого человека никогда вообще не существовало в его жизни. Утром он спустился на завтрак в Большой зал гораздо позже обычного. Привычный шум студенческих разговоров, весёлый смех, звон фарфоровой посуды — всё это доходило до его сознания глухо, отдаленно, словно через толстое, непроницаемое стекло. Гарри молча сел на свое место рядом с Роном и Гермионой, безмолвно налил себе крепкий чай и долго, не отрываясь, смотрел, как над кружкой медленно поднимается бледный пар. Гермиона что-то увлеченно говорила, Рон привычно бурчал под нос, жалуясь на слишком ранние подъёмы и горы домашнего задания, но Гарри слышал лишь отдельные, не связанные друг с другом обрывки фраз. — Гарри, ты вообще сегодня спал? — наконец обеспокоенно спросила Гермиона, внимательно и бережно глядя на его осунувшееся лицо. Он лишь равнодушно пожал плечами. — Немного. — Ты выглядишь… очень плохо, — еще более осторожно, понизив голос, добавила она. Гарри медленно поднял глаза и посмотрел на нее — так прямо, тяжело и отрешенно, что Гермиона на секунду осеклась и испуганно замолчала. — Всё нормально, — спокойно сказал он, и его голос не дрогнул. И в этот самый момент Гарри отчетливо понял, что впервые за долгое время не врет. Нормально — это для него теперь вот так. Пусто. Абсолютно холодно. Рон недовольно нахмурился, явно собираясь высказать всё, что думает по этому поводу, но Гермиона вовремя легонько коснулась его руки под столом, одними глазами прося промолчать и оставить друга в покое. Гарри был глубоко, искренне благодарен ей за это чутье. Ему не нужны были чужие вопросы. Не нужны были сочувствующие разговоры. Ему нужна была только возможность делать одно и то же действие снова и снова, до полного изнеможения. Тренироваться. Выжигать себя изнутри. Становиться сильнее любой ценой. В Выручай-комнате он теперь проводил долгие часы напролет. Магическая комната чутко подстраивалась под его разрушительное внутреннее состояние, всякий раз становясь просторной, мрачной, почти полностью пустой. Перед ним из темноты послушно появлялись деревянные манекены для дуэлей, и каждый из них в его воспаленном воображении неизбежно принимал одно и то же человеческое обличие. Светлые, идеально зачесанные волосы. Насмешливые серые глаза. Ровное, каменное выражение лица. Гарри атаковал без единой остановки, без жалости к себе. Боевые заклинания срывались с его губ одно за другим, голос давно охрип, пальцы рук сводило болезненной судорогой от напряжения, но он упрямо не останавливался. Каждый его магический удар был наполнен одним-единственным, маниакальным желанием — стереть этот образ. Уничтожить до основания. В какой-то момент, на самом пике ярости, запретное слово вырвалось из его груди само собой. Тёмное. Страшное. Непростительное. Выручай-комната мгновенно отозвалась на эту чудовищную магию, воздух вокруг полыхнул багровым. Дуэльный манекен тяжело дёрнулся, раскалываясь надвое. Гарри замер на месте, тяжело дыша. Он смотрел на кончик собственной волшебной палочки очень долго, будто видел её впервые в жизни. Но внутри него не возникло ожидаемого ужаса. Не было тошнотворного отвращения к самому себе. Только странное, пугающее и абсолютное спокойствие. — Он убийца, — негромко произнес Гарри вслух, словно окончательно закрепляя эту мысль в реальности. Как нерушимое заклинание. Как кровную клятву. И если Малфой — хладнокровный убийца, значит, у Гарри больше нет ни одной причины сомневаться. Ни одной причины щадить его при встрече. Их новая встреча в пустом коридоре произошла неожиданно, но совершенно неизбежно. Гарри шёл после тренировки, не глядя по сторонам, пока внезапно всем телом не почувствовал чужое, до боли знакомое присутствие. Он резко поднял глаза — и увидел его. Драко выглядел точно так же, как и всегда в последнее время. Безупречный. Леденяще холодный. Абсолютно чужой. Между ними мгновенно повисла оглушительная тишина, тяжёлая и густая, как воздух перед сокрушительной грозой. — Чего смотришь? — первым нарушил молчание Гарри. Его голос прозвучал удивительно ровно. Даже слишком ровно и безжизненно для человека, который еще недавно сгорал от эмоций. Драко медленно, с привычным изяществом приподнял одну бровь. — Думаешь, ты мне хоть сколько-нибудь интересен, Поттер? Гарри сделал уверенный шаг ближе, сокращая расстояние между ними. — Ты убиваешь людей прямо в стенах этой школы, Малфой, а потом спокойно ходишь на уроки и делаешь вид, будто это просто очередной обычный день. В серых глазах Малфоя на долю секунды что-то панически мелькнуло. Что-то живое, болезненное и дикое — но слишком быстро, чтобы Гарри мог это понять и распознать. — Следи за своим языком, Поттер, — ледяным тоном процедил Драко. — Или что? — Гарри криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. — Применишь свою Аваду? Убьёшь и меня тоже, прямо здесь? Пауза между ними затянулась, становясь почти осязаемой. Драко медленно наклонил голову набок, возвращая лицу маску безразличия. — Если потребуется для дела. Гарри спокойно, согласно кивнул. — Тогда просто запомни. Если мы когда-нибудь встретимся в настоящем бою — я больше не остановлюсь. Малфой ответил ему своей привычной, кривой и горькой улыбкой, в которой сквозило что-то пугающе обреченное. — Ты никогда в жизни не умел вовремя останавливаться, Поттер. Они разошлись в разные стороны. Ни один из них ни разу не оглянулся назад. Поздним вечером того же дня Гарри сидел у себя в спальне. Он открыл свой старый, потрепанный блокнот, медленно пролистал несколько пустых страниц, взял перо и твердой рукой написал одну-единственную строчку: «Он больше не тот, кого я любил». Потом он очень долго, неотрывно смотрел на эти свежие чернила. А затем решительно, с силой зачеркнул написанное несколькими жирными линиями. И вывел чуть ниже: «Он никогда в жизни не был тем, кого я любил». И только эта финальная, жестокая ложь больше не причиняла ему абсолютно никакой боли.