По следам твоим

Минуту спустя они ждали в дверях. Тимофей вышел из двери, закрывая ее, застёгивая на ходу практичное, немаркое пальто. Он сделал несколько шагов, потом резко остановился, похлопал себя по карманам. На его обычно невозмутимом лице появилось искреннее раздражение. — Чёрт. Таблетки. Оставил на тумбе в прихожей, — с недовольством сквозь зубы вспомнил Руденко. — Не благодарите, — Влад протянул мужчине бутылёк с медикаментами. Олег и Тимофей с удивлением, почти синхронно взглянули на Череватого. Только что в квартире он чуть не убил его, а сейчас так добросовестно взял его таблетки. Тот быстро проверил их, кивнул с благодарностью, которая прозвучала сухо и дежурно, и сунул ёмкость во внутренний карман. Шепса это удивило с самой приятной стороны. Действительно, даже такой агрессивный и властный человек может оказать помощь в нужную минуту. Ведь он уже делал так и не раз, по отношению к самому Олегу. Выручал его, прикрывал, но и достаточно издевался. Они квиты. — Всё? — спросил Олег, уже открывая дверь из подъезда. — Всё, — подтвердил Тимофей. — Можем ехать. Машина завелась, разрывая тишину двора.  

***

Машина неслась по пустеющему шоссе, ведущему к окраинам города и дальше — к тому самому лесу.  Олег сидел, вцепившись пальцами в колени. Его взгляд прикован к мелькающим за окном огням, но он их не видит. Внутри — свинцовая тяжесть и леденящий холод, идущий из самого центра груди. Он боится. Не леса, не призрака. Он борется с ужасающей, подавляющей силой — самим фактом, что ему придётся сознательно открыться. Опустить все барьеры, которые он годами выстраивал, чтобы не слышать шёпот стен, не чувствовать отпечатки боли на вещах, не видеть тени, цепляющиеся за живых. Сделать это намеренно — всё равно что приложить пистолет к собственному виску и нажать на курок, зная, что в стволе может быть пуля.  Влад за рулём не насвистывает. Его пальцы нервно отстукивают ритм по рулю. Внутренний диалог с его бесом идёт на повышенных тонах. Он знает, что ритуал на месте сильной смерти — это как разжечь костёр на пороховом складе. Но ещё больше его напрягает пассажир сзади, его присутствие и его работа. Тимофей на заднем сидении был спокойным. Он смотрел в окно, но его мысли далеко не в этой машине. Он взвешивает шансы. Для него это эксперимент в чистом поле. Он почти уверен, что ничего ценного они не увидят — только отголоски паники и боли, бесполезный психометрический шум. Но есть маленький, в один процент, шанс, что они зацепят что-то настоящее. Этого процента достаточно. Машина резко сворачивает на освещённую заправку на обочине. Влад выруливает к дальнему краю парковки, подальше от ярких фонарей, и глушит двигатель. — Шепс, — его голос хриплый от напряжения. — Выйдем. Подышим. А ты, Тимофей, — он бросает взгляд в зеркало заднего вида, — сиди, согревай сиденье. Не долго. Олег, ошеломлённый внезапной остановкой, молча выходит в холодную, пропитанную запахом бензина ночь. Влад уже стоит, прислонившись к капоту, и закуривает. Его лицо в свете тусклого фонаря кажется резким, почти болезненным. — Слушай, — начинает Влад, выдыхая струйку дыма. — Там, в лесу… Ты должен будешь войти в состояние. Не просто прислушиваться. Я помогу, но вот он… его методы специфичные. Олег кивает, сжимая губы. Он поглядывает в окно заднего сидения, затем опять на брюнета. — И есть нюанс, — Влад отводит глаза. — Ты включаешь свои способности медиума, вызываем духа, бла-бла-бла, все дела. Но, если это действительно самоубийство – дух молчит, ты это знаешь. Тимофей меня не интересует, но напрягает. Я не знаю, как он поведёт себя в работе. А в трансе ты будешь уязвим. А впускать в тебя всякую нечисть я не хочу. Ладно бесов, но души…такое себе. А маньяк, как мы знаем, тоже обладает силой. На месте убийства он мог оставить кого угодно. А доставать из тебя это нечто очень энергозатратно. Он делает глубокую затяжку, и тень от его фигуры на асфальте шевелится неестественно, будто живёт своей жизнью. В его словах нет привычной насмешки. Только голая, неприкрытая тревога. Олег смотрит на него и видит впервые не всесильного провокатора, а человека, который балансирует на краю пропасти, держа за руку демона. И этот демон может дёрнуть в любой момент. Олег медленно кивает. Он вытягивает из упаковки Влада сигарету, наклоняясь чуть к его рукам. Брюнет поджигает и слегка улыбается, наблюдая как младший выдыхает дым сигарет.   — Понял. Ты боишься за меня. — Ничего ты не понял, — Влад смеётся и опирается бедром о багажник собственной машины. — Ты ведь ощущаешь моих помощников. А вот кто будет ждать нас у той яблони мы не знаем. Олег снова делает затяжку. Едкий дым пробирает горло знакомым привкусом никотина,  от чего тело само собой расслабляется. Слова Череватого его не пугают, но он отлично понимает его переживания. Когда работаешь с новым человеком, всегда есть доля непонимания. А практика маньяка им неизвестна. И с магической точки зрения, в момент принятия души, может поселиться не тот, кого ты ожидаешь. У каждой работы есть свои подводные камни. — Неужели такой практик как ты не сможет вытащить меня из самого ада? — Олег слегка улыбнулся. Детектив поставил ногу между ботинок старшего, таким образом оказываясь чуть ближе к нему. Он снова закуривает и опускает руки на багажник, по обе стороны от Влада. Серый дым он выдыхает прямо в лицо своего коллеги, слегка посмеиваясь над собственным манипулятором. Но журналист лишь немного прокашливается от дыма , не двигаясь с места, будто ловя кайф от близости чужого тела и игры слов от холодного скептика. — Вы что делаете!? На заправке нельзя курить! Эй вы! — неприятный пожилой голос послышался где-то сзади, ближе к заправочным блокам. Парни обернулись. Влад резко забрал сигарету из рук Олега и кинул вместе со своей на асфальт, придавливая их каблуком ботинок. — Садись, поехали отсюда, пока он полицию не вызвал! — засмеялся Владислав. Олег ответил слабой улыбкой и уже оба сели на свои места. Мотор снова заревел и машина круто вывернула с парковки, оставляя на асфальте тёмный след от колёс. Младший слышит визг шин и видит, как в зеркале заднего вида удаляется размахивающий руками заправщик. Адреналин от этой мелкой, почти подростковой выходки странно отрезвляет. Олег откидывается на сиденье, следя за тем, как Влад лихо вписывается в ночной поток. Тот снова насвистывает — короткую, нервную мелодию, но пальцы на руле уже не дрожат. Машина мчалась по ночной дороге, унося их от ярких огней заправки в сторону давящей темноты леса. В салоне воцарилось спокойное молчание, нарушаемое только рыком мотора. — Тимофей, — резко нарушил тишину Олег,  — А какова ваша практика? Если Юлий был «мистиком звука»,  то что используешь ты? Систематизацию? Архивы? Ответа не последовало.   Олег прищурился, пытаясь разглядеть в полумраке отражения зеркала заднего вида лицо Тимофея. Тот сидел неестественно прямо, как манекен, голова запрокинута. Руки его лежали на коленях ладонями вверх, пальцы слегка растянуты. Рядом с ним, на сиденье, рассыпались из открытого пластикового контейнера белые таблетки, поблёскивая в свете проезжающих фонарей. — Влад, — голос Олега стал жёстким, без тени сомнения. — Остановись. Череватый тут же бросил взгляд в зеркало заднего вида. Его брови резко поползли вверх. — Что за… Эй, бюрократ! Ты чего, уснул? Он резко притормозил, съехав на обочину, и заглушил двигатель.  Олег уже разворачивался, чтобы дотронуться до него, но Влад резко схватил его за запястье. — Не трогай! — его голос был сдавленным. Олег взглянул на Влада. Во взгляде Череватого было напряжение от сложившейся непонятной ситуации. Детектив резко дернул за ручку двери и вывалился наружу. Ночной воздух, холодный и сырой, ударил в лицо, но не принёс облегчения. Сердце стучало где-то в горле. Он  рванул на себя дверь со стороны заднего пассажира. И замер. Свет салонной лампы упал на Тимофея, и картина была ужасающе клинической в своей чудовищности. Мужчина сидел в той же неестественно прямой позе, будто его вколотили в сиденье. Голова запрокинута, стеклянные, ничего не видящие глаза уставились в потолок. Лицо распухало на глазах, приобретая мертвенно-синеватый оттенок, вены на висках и шее вздулись. Из приоткрытого рта сочилась розоватая пена, смешиваясь с тонкой струйкой крови из носа. Она капала на его безупречный пиджак, оставляя тёмные, быстро расползающиеся пятна. Олег почувствовал, как по спине пробегает ледяная волна. Это не было похоже на мистический транс или одержимость. Это было похоже на что-то страшное, простое и смертельное. На отравление. — Влаааад, ближайшая больница, — его собственный голос прозвучал глухо, словно доносился из-под воды. Олег инстинктивно потянулся к Тимофею, чтобы проверить пульс, попытаться вытащить его из машины, сделать что-то. Но его рука повисла в воздухе. Протоколы, холодный расчёт, всё, чему его учили, кричало об опасности контакта с телом и токсином. А что-то глубже, животное, просто оцепенело от вида этой стремительной, беззвучной агонии в тесном пространстве автомобиля. Влад, выйдя из машины, замер за спиной Олега на секунду. Его взгляд скользнул по распухшему, синеватому лицу Тимофея, по кроваво-розовой пене на губах, по рассыпанным таблеткам. В его глазах не было ни ужаса, ни сострадания — только вспышка ледяной, бешеной ярости. — Блядство… — прошипел он так тихо, что слово почти потерялось в ночном воздухе. Он резко отшатнулся от машины, как от заразы, и, достав телефон, отошёл на несколько шагов в сторону тёмного поля. Его фигура, освещённая слабым светом салонной лампы, была напряжена, как пружина. Он говорил в трубку отрывисто, чётко, диктуя координаты, но его голос был сдавленным от невысказанной злости. Он не смотрел на Олега и на то, что происходило в машине. Олег, оставшись у открытой двери, действовал на автопилоте. Он осторожно, двумя пальцами, нащупал место на шее Тимофея под углом челюсти. Кожа была холодной и влажной, странно податливой из-за отёка. Никакой пульсации. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина под пальцами. Олег отдернул руку. Больше он ничего не трогал. Он просто стоял, смотря на эту картину, чувствуя, как внутри него всё сжимается в один плотный, тяжёлый узел отчаяния и непонимания.     Картина была сюрреалистичной и абсолютно бытовой одновременно. Ночь разорвали мигалки — синие, красные, ослепляющие. Машину Влада окружили, оттеснив его с Олегом к открытым дверям «скорой». Внутри неё пахло антисептиком и холодным металлом. Молодая медсестра с профессионально-сочувствующим лицом уже проверила у обоих давление, пульс, посветила в глаза фонариком. Олег сидел на краю белой машины, подавшись вперед, уставившись в бетон под ногами. Его руки лежали на коленях ладонями вверх — точно так же, как у Тимофея. Он их не видел. Он видел только одно: лицо, расползающееся, как подтаявший восковой слепок, и розовую пену на губах.  Смерть прямо при нём. Не на краю леса в мистическом тумане, а в салоне потрёпанного автомобиля, в клубах выдыхаемого сигаретного дыма, по пути на работу. Банально. Ужасающе банально. — Шок, — тихо, для коллеги, сказала медсестра, кивнув в сторону Олега, и сделала пометку в планшете. Влад сидел на соседнем от Олега месте, откинувшись на жесткую спинку кресла. Он не смотрел на свою машину, где сейчас копошились люди в белых комбинезонах, извлекающие остывающее тело. Он смотрел куда-то в темноту за кольцом мигалок. Его лицо было каменным, но мелкая дрожь в сжатой на колене руке выдавала состояние, далекое от спокойствия. Его «лабораторию», его инструмент, его личное пространство сейчас превращали в вещдок. Машину увезут. На экспертизу. На штрафстоянку. Надолго. Он остался без колёс. Он поймал взгляд Олега. В глазах детектива было пустое недоумение и глубокая, всепоглощающая усталость. В глазах Влада — не ярость уже, а нечто худшее: леденящее, безмолвное осознание поражения. Их опередили. Переиграли. Не магией, не демонами. Старомодным, грязным ядом медикаментов. И пока они будут давать показания, их будут проверять, их будут отвлекать — маньяк спокойно приготовит следующую жертву. — Такое странное чувство опустошения внутри. Будто душу отдал и сейчас только тело осталось… — прошептал шатен, потирая руки. — И ведь как удобно. Значит он знал, что Тимофей принимает таблетки. Сделал идентичные и подбросил. Надо… узнать с кем он общался в последние дни. Может кто-то из окружения? Олег пытался найти в себе силы думать логически. Но это выглядело слишком слабо. Он не учёл слишком много фактов, чтобы сейчас всерьёз начинать расследование очередной жертвы. Слова Олега повисли в воздухе, тонкие и хрупкие, как паутина. Логика в них была, но она звенела фальшиво, как попытка сыграть сложную симфонию на расстроенном инструменте. Узнать, с кем общался… Он сам слышал, как это звучало — слабо, запоздало, беспомощно. Он проворонил всё: не уследил за братом, не распознал угрозу для Тимофея, позволил убийце шаг за шагом загонять их в тупик, а теперь сидел здесь, трясясь от шока, и строил догадки, которые должны были прийти ему в голову до того, как мужчина захрипел у него на заднем сиденье. — Их уже четверо. Четверо мертвецов. В идеале в сообществе должно состояться девять человек, но это приходящие и уходящие люди. Сложно догадаться, кто может быть следующим и когда, — Череватый взглянул в серые глаза и грустно повёл бровью. Они вновь замолчали. Влад произнёс это число, и оно ударило Олега с новой силой. Не абстрактная цифра в деле. Четыре конкретных конца. Виктория, Дмитрий, Юлий, теперь Тимофей. И где-то в этом уравнении — Саша. Александр. Внезапное воспоминание пронзило его, как удар током. Брат должен переехать к нему сегодня. Он дал слово. Он взял на себя ответственность за его жизнь, пока сам сидел в машине и наблюдал, как умирает другой человек, чью жизнь он не спас. Ледяная волна паники, острее и реальнее всего предыдущего, подкатила к горлу. Он вскочил с места и обернулся на брюнета. — Мне нужно домой, — его голос прозвучал хрипло и безапелляционно. — Сейчас. Влад поднял на него взгляд. В его глазах не было удивления, только мгновенное понимание и тень той же, приглушённой тревоги. — Брат, — не спросил, а констатировал Влад. — Сегодня вечером он должен быть у меня, — Олег говорил быстро, срываясь, хватая ртом воздух. — Он один. Он… — он не мог произнести вслух свои страхи. Что Саша мог стать мишенью. Что с ним могло случиться что-то, пока они тут сидели. Что его дверь снова будет заперта, а на другом конце — только тишина. Влад тяжело вздохнул и поднялся. Его собственная ярость и шок отступили перед этой новой, более личной тревогой. Он кивнул в сторону полицейского, который координировал действия. — Мы дали первичные показания. Нас больше тут нет. Мы свободны?— Его тон не оставлял пространства для возражений, в нём звучала та самая властная нота, которая могла заставить слушать даже в этом хаосе. И капитан послушался. Он схватил Олега за локоть — не чтобы поддержать, а чтобы направлять, вести сквозь толчею машин и людей к ближайшей патрульной машине. Его мысли уже работали, просчитывая варианты: свою машину конфискуют, такси сюда не доедет быстро, нужно добираться на попутной или уговорить копов. Олег почти не сопротивлялся, позволяя Владу вести себя. Внутри него бушевала только одна мысль, навязчивая и неотступная: Домой. К Саше. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Смерть Тимофея отодвинулась на второй план, превратившись из личной трагедии в жуткое напоминание о цене промедления. Четверо мертвецов могли стать пятым. И этим пятым мог оказаться тот, чью жизнь Олег поклялся защитить, даже если для этого пришлось бы противостоять всем призракам, демонам и маньякам этого города. Влад быстро договорился с одним сержантом. Его талант уверять людей во всём сейчас играл на руку Олегу.  — Садись, тебя довезут, — констатировал журналист и открыл коллеге дверь в машину. — Ты не поедешь? Олег на мгновение застыл, его взгляд зацепился за лицо Влада, ожидая привычной колкости, насмешки, язвительного комментария о его панике. Но их не было. Была только усталая, сдержанная улыбка и спокойное, почти деловое объяснение. В этом отсутствии шума и провокаций было что-то настолько нехарактерное, что заставило Олега по-настоящему увидеть человека перед собой — не маску, не персонажа, а уставшего, загнанного в угол соратника, который принимает на себя удар по своему фронту. Влад лишь покачал головой и слегка улыбнулся. — Я же не могу кинуть свою ласточку на растерзание копам. Машину погрузят, а я уеду домой. Обеспечь ему безопасность, как ты умеешь. Слова благодарности застряли у него в горле комом. Он не умел их говорить Владу. Вместо этого он просто коротко, почти невесомо кивнул. В этом кивке было всё: признание его помощи, понимание его решения остаться, и невысказанное, но ощутимое — спасибо. Спасибо, что не бросил, когда всё пошло прахом. Спасибо, что сейчас, в этот момент, поставил его брата выше своей машины и своего самолюбия. Он развернулся и сел на жёсткое сиденье патрульной машины. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отсекая мигающий свет мигалок, запах лекарств и вид беснующейся вокруг суеты. Стало тихо, почти глухо. Через тонированное стекло он видел, как Влад, отвернувшись, уже шёл навстречу двум полицейским у его автомобиля, его фигура прямая, плечи расправлены — он снова входил в роль, надевал свою броню циничного журналиста, который будет отстаивать свои права на имущество. Машина тронулась. Сержант за рулём молчал, лишь изредка бросая оценивающие взгляды в зеркало заднего вида. Олег сидел, сжав кулаки, уставившись в темноту за окном. Улицы, проспекты, огни — всё мелькало, сливаясь в одно тревожное пятно. Он не думал о Тимофее, о маньяке, о провале. Все его мысли, вся воля, всё существо были сконцентрированы на одной точке в пространстве — его квартире. Он мысленно перебирал маршрут, считал светофоры, проклинал каждую красную фазу. Он должен был успеть. Он обязан был успеть. После сегодняшней ночи он не мог позволить себе ещё одну потерю. Особенно эту.      

***

Машина резко остановилась у знакомого подъезда. Олег, не дожидаясь, пока сержант что-то скажет, сунул ему в руку несколько смятых купюр — не глядя, слишком много. Полицейский буркнул что-то вроде «Будь осторожнее» и почти сразу рванул с места, оставив Олега одного в холодной предрассветной тишине. Олег вбежал в подъезд, почти не касаясь ступеней, сердце колотилось где-то в висках. Он вставил ключ в свою дверь, руки дрожали так, что с первого раза не попал в замочную скважину. — Саша! — его голос прозвучал хрипло, когда он ворвался в тёмную прихожую. — Александр! Тишина. Глухая, абсолютная тишина пустой квартиры ответила ему. Свет из коридора выхватил знакомые очертания: вешалку, тумбу, дверь в гостиную. Ни души. Олег метнулся в гостиную, в спальню, даже заглянул в ванную, хотя это было бессмысленно. Никого. Каждая секунда в этой пустоте была ударом молотка по наковальне его тревоги. Он стоял посреди своей же гостиной, сжимая виски пальцами, пытаясь заставить мозг работать. Ключи. У него же нет ключей. Мысль ударила его с такой простотой, что от стыда и облегчения у него перехватило дыхание. Он так торопился, так паниковал, что забыл самую очевидную вещь. Он не дал брату ключей. Саша физически не мог здесь оказаться раньше него. — Идиот! — прошипел он сам себе, полный ярости и стыда. Он выдохнул, позволив телу на секунду обмякнуть от сброшенного напряжения. Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил его вздрогнуть всем телом. Олег замер, сердце снова заколотилось, но теперь по другой причине. Он медленно, почти крадучись, подошёл к двери и глянул в глазок. За дверью, освещённый тусклым светом коридорной лампы, стоял Александр. На его лице была странная, застенчивая улыбка. За его спиной виднелась не одна  дорожная сумка и чемодан сбоку. Любит кучу одежды. Он выглядел усталым, немного потерянным, но целым и невредимым. Он приехал. Олег откинул задвижку и рывком распахнул дверь. Он не обнял брата — они так не делали. Он просто стоял, впиваясь в него взглядом, как бы проверяя, не мираж ли это. Потом его взгляд упал на сумку. — Ты… приехал, — выдавил Олег, и его голос дрогнул от сброшенного напряжения. — Ну, ты же просил, — тихо сказал Саша, пожимая плечами. Его глаза, такие же серые, как у Олега, но всегда будто смотрящие куда-то внутрь себя, внимательно изучали лицо брата. — Олег? Что случилось? Ты выглядишь… как будто беса увидел. Олег отступил, пропуская его внутрь. — Заходи. Закрывай дверь. — Он уже чувствовал, как следующая волна — на этот раз не паники, а леденящей усталости и осознания всего, что произошло, — накрывает его с головой. Но теперь, когда Саша был здесь, за его дверью, он мог позволить себе эту слабость. Хотя бы на секунду. Саша молча переступил порог, его взгляд скользнул по знакомым, но чужим стенам. Олег схватил его сумки и чемодан почти машинально, отнёс в спальню. Он бросил свою подушку и одеяло на диван в гостиной — быстрый, решительный жест, не оставляющий пространства для споров. Больше кровать, большее пространство, хоть какая-то иллюзия безопасности — это теперь было для Саши. Сам Олег мог обойтись жёсткостью дивана и  собственной тревоги, которая не давала бы уснуть и так. На кухне, за узкой барной стойкой, они сидели напротив друг друга в переливе рассвета. В окне уже таяла густая чернота, уступая место холодному, пепельному свету. В руках у обоих дымились кружки с чаем — слишком крепким, слишком сладким, сваренным на скорую руку, чтобы просто согреть окоченевшие пальцы. Олег рассказывал. Голос у него был ровный, почти монотонный, но в этой ровности сквозила такая усталость, что каждое слово давалось с усилием. Он говорил о поездке к Тимофею, об этом казённом порядке в квартире, о странных ответах. Он опустил лишь язвительные отношения с Владом, сфокусировавшись на фактах. Олег сам ещё не разобрался, что между ними происходит, а рассказывать брату об этом было бы слишком рано. Потом — остановка на заправке, их разговор, и… возвращение в машину. — Он сидел сзади. Была гробовая тишина и странная поза в зеркале заднего вида,  — Олег прикрыл глаза на секунду, снова видя эту картину. — Потом… это началось. Опухшее лицо. Пена. Кровь. Быстро. Очень быстро. Он сделал глоток обжигающего чая, стараясь прогнать холод, пробиравший до костей. — Влад вызвал скорую. Я пытался… проверить пульс. Его не было. Медики потом подтвердили. Отравление. Таблетки, которые он взял в своей квартире… кто-то их подменил. Кто-то, кто знал его расписание, его привычки. Кто следил. Олег посмотрел на брата через пар, поднимающийся из кружек. Саша слушал, не перебивая, его лицо было бледным и непроницаемым, только пальцы слегка сжимали керамику. — Их уже четверо, Саш. Четверо. — Олег произнёс это тихо, но в тишине кухни слова прозвучали как приговор. — И этот… этот Коллекционер. Он не просто убивает. Он играет. Символами. С нами. И сегодня он выиграл. Он выбил у нас из-под ног единственную нитку. И пока мы были там, среди мигалок и трупа… — он запнулся, его взгляд стал острым, — Я думал только об одном. Что я оставил тебя одного. Что я мог опоздать. Он не стал говорить о своей панике, о бешеной гонке в полицейской машине, о моменте леденящего ужаса в пустой квартире, хотя это было глупо. Но Саша, кажется, понял и это. Его взгляд смягчился, в нём мелькнуло что-то похожее на вину. — Я в порядке, Олег, — тихо сказал он. — Доехал на такси, собрал самое необходимое. Никто за мной не следил. — Он помолчал, его взгляд опустился на чай. — А этот человек… Тимофей. Он знал что-то важное. И его убрали, чтобы он не рассказал. Значит, вы идёте в правильном направлении. — В направлении очередного трупа, — мрачно парировал Олег. — Возможно, — Саша не стал спорить. Он поднял глаза и пожал плечами.— Но теперь мы знаем, что маньяк боится. Он боится, что его раскроют. Поэтому идёт на такой риск — убивать прямо под носом у детектива и… этого твоего журналиста. Он паникует. И паникующие совершают ошибки. Олег смотрел на брата, на это нездоровое возбуждение в его глазах, и чувствовал, как холодный чай в его руках кажется ещё горше. Да, маньяк, возможно, совершил ошибку. Но цена за её обнаружение была слишком высока. И теперь, в этой тесной кухне на рассвете, с братом, который выглядел одновременно и жертвой, и непредсказуемой переменной, Олег понимал: они были близки к разгадке. Тимофей что-то знал, или что-то обозначал в символической игре маньяка. Оставалось лишь разгадать что именно.

***

Ближе к утру, когда пепельный свет за окном окончательно победил ночь, оба брата разошлись по своим новым спальным местам. Саша почти сразу ушёл в глухую, неподвижную спячку, свойственную тем, чья нервная система работает на иных, непонятных обычным людям, принципах. Олег же долго ворочался на узком диване, чувствуя, как каждый стык пружин впивается в его тело, однако не это не давало ему уснуть. В конце концов он сдался. Бесшумно поднялся и босыми ногами прошёлся по холодному ламинату в свой кабинет. Здесь царил его личный хаос. Большая пробковая доска на стене была испещрена фотографиями, распечатками, газетными вырезками. Четыре центральных фото: Виктория «Чёрная Лилия», Дмитрий «Тёмная Лошадка», Юлий «Месяц», и теперь — свежая, распечатанная на принтере фотография Тимофея Руденко с его же страницы в профессиональной сети. От каждого фото расходились красные нити, связывающие их между собой и с другими элементами: картой города с отмеченными местами, списком прозвищ, отрывками из оккультных текстов, фотографией символа — перевёрнутого месяца. Олег зажёг настольную лампу, и её жёсткий луч вырвал из полумрака эту паутину безумия. Он подошёл к доске вплотную. Его взгляд прилип к улыбающемуся, официальному лицу Тимофея. Кто ты был на самом деле, бюрократ от магии? Ты не был ярким, как Виктория. Не был талантливым, как Дима. Не был наивным мечтателем, как Юлик. Ты был системой. Архивариусом. Тот, кто знает, где что лежит. Олег протянул руку и провёл пальцем по красной нити, ведущей от Тимофея к фотографии Юлия. «Он тянулся к старшим… к Александру Шепсу, например». И тут же — нить к фотографии Саши, где тот был снят на каком-то собрании, с таинственным, отстранённым видом. Тимофей знал об этой связи. Возможно, отслеживал её. Другая нить тянулась к распечатке переписки — обсуждения в закрытом форуме о «сборе состояний». Идея Юлия. Тимофей называл это «ересью», но знал детали. Он был в курсе. Олег оторвал от доски несколько стикеров с вопросами, которые задавал себе раньше: «Мотив?», «Связь с кланом?». Он прикрепил новый, выведя на нём чёткими буквами: ТИМОФЕЙ РУДЕНКО — НАБЛЮДАТЕЛЬ? ХРАНИТЕЛЬ ИНФОРМАЦИИ? И ниже: УБИТ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАТКНУТЬ? ИЛИ… ЧТОБЫ ПЕРЕДАТЬ ИНФОРМАЦИЮ? Мысль была ледяной и неприятной. Что если смерть Тимофея — не просто устранение свидетеля? Что если это часть ритуала? Резкая и неожиданная? Он умер у них на заднем сиденье, почти на их руках. Его тело, отравленное, стало вещдоком, который увезли, увозя с собой и все его знания. Но что он хотел сказать своим последним, беззвучным хрипом? Может, тем, кто подменил таблетки, было важно не просто убить его, а убить именно так — на глазах у преследователей, в определённом месте, в определённое время? Ладно. Слишком сложно, слишком опасно спалиться. Олег отступил на шаг, окидывая взглядом всю доску. Четыре жертвы. Четыре символа. Лилия, Лошадь, Месяц… и что символизировал Тимофей? Не «коллекционера состояний», как Юлий. А что-то иное. Систему? Алфавит? Каталог? Он чувствовал, как ответ крутится где-то на краю сознания, ускользая, как тень. Но чтобы схватить его, не хватало ключа. Какой-то детали, которую унёс с собой в могилу аккуратный человек в пиджаке. Зачем тогда он принимал таблетки. От чего? Или для чего? Он упустил такую деталь, которая сейчас могла бы сказать ему о многом. Просто так их не прописывают, тем более на постоянной основе. Может у него было тяжёлое заболевание? А может это были антидепрессанты? Это уже интереснее. Логичнее. Олегу самому они не помешали бы, слишком много слетает крыша в последнее время. За окном окончательно рассвело. С улицы донёсся звук первого трамвая. Олег потёр переносицу, чувствуя песок под веками и пустоту в желудке. Он погасил лампу. Паутина на доске погрузилась обратно в полумрак, но образы с неё теперь горели у него на сетчатке. Он вернулся на диван, но не для того, чтобы спать. Он лёг, уставившись в потолок, и в тишине утра его разум продолжал с бешеной скоростью складывать и перекладывать кусочки этого смертельного пазла, в центре которого теперь был новый, молчаливый призрак — призрак систематизатора Тимофея. — Если он был болен, значит стоял на учёте в больнице. Самая крупная и основная больница в городе та, из которой я сбежал , —Шепс стал рассуждать вслух, почти шепотом. Он пришёл лишь к одному мнению. Нужно вернуться в ту больницу, откуда не так давно он нагло сбежал. Он не знает, примят ли его там радостно, с объятиями, но вернуться стоило, иначе никто больше, как лечащий врач ему бы ответов не дал. Тем более, у него в этой больнице есть «знакомый» доктор. Главное, чтоб он не упрёк его обратно в палатную койку. Он тихо поднялся, чтобы не разбудить Сашу, и начал собираться. Чистая рубашка, чтобы выглядеть менее подозрительно. Документы. Он должен был вернуться в логово белых халатов и мигающих аппаратов. Он должен был найти тень Тимофея в архивах и больничных коридорах. Даже если это означало снова оказаться на той самой койке, из-под матраса которой до сих пор мерещился запах страха.

***

Ровно в восемь утра, когда тяжёлые стеклянные двери главного корпуса больницы распахнулись, впуская первую волну утренней суеты — пациентов с направлением, родственников с сумками, сонных сотрудников в белых халатах, — в этот поток влился и Олег. Он чувствовал себя чужаком в этом мире болезненной чистоты и подавленных звуков. Запах хлорки и варёной каши ударил в нос, вызвав волну почти физической тошноты — воспоминание о днях, проведённых здесь в полубреду. Он подошёл к стойке регистратуры, где молодая девушка с усталым лицом уже листала толстую папку. — Тимофей Руденко, — чётко произнёс Олег, кладя перед ней своё удостоверение частного детектива. — Он был вашим пациентом. Мне нужна информация о его лечащем враче, истории болезни. По делу об убийстве. Девушка взглянула на удостоверение, потом на его лицо. Её глаза вдруг округлились, в них мелькнуло не просто узнавание, а почти испуг. Она знала его. Не по фамилии. В лицо. Возможно, она была дежурной в тот день, когда по коридорам бежали санитары, искавшие сбежавшего пациента с сотрясением. — Одну минуту, — прошептала она, её пальцы потянулись не к клавиатуре компьютера, а к телефонной трубке на столе. Она отвернулась, набрала короткий внутренний номер и заговорила тихо, лихорадочно, кидая на Олега украдкой взгляды. Олег стоял неподвижно, ощущая, как по его спине пробегает холодок. План, каким он его видел — быстро получить данные и исчезнуть, — давал трещину. Его узнали. И подняли тревогу. Не прошло и пяти минут, как из лифта вышел высокий, широкоплечий мужчина в белоснежном халате, на груди которого красоваться бейджик «Гецати К.К.», Главный врач». У него было аскетичное, интеллигентное лицо, тонкие губы и пронзительные, словно рентгеновские, глаза за очками в тонкой оправе. Именно этот взгляд Олег помнил с того самого утра, когда пришёл в себя после побега — взгляд без осуждения, но с полным, исчерпывающим пониманием. Гецати подошёл, не торопясь. Его взгляд скользнул по удостоверению на стойке, затем поднялся на Олега. — Господин Шепс, — произнёс он спокойным, ровным голосом, который, однако, не оставлял сомнений в том, кто здесь главный. — Прошу пройти со мной. Обсудим ваши вопросы в более подходящей обстановке. Это не было предложением. Это было мягко сформулированным приказом. Олег кивнул, чувствуя, как ловушка тихо захлопывается. Он последовал за белым халатом по длинному, знакомому до боли коридору, мимо палат, мимо тележек с лекарствами, мимо медсестёр, которые на секунду замирали, провожая их взглядом. Кабинет главврача оказался таким, каким его и представлял Олег: просторным, залитым утренним светом, с массивным дубовым столом, стерильными полками с медицинской литературой и… его собственной, незакрытой историей болезни, лежащей на самом видном месте. Гецати прошёл за стол, жестом пригласил сесть в кресло для посетителей и сложил руки перед собой. — Ну что ж, детектив, — начал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти незаметная ирония. — Добро пожаловать обратно. Я, признаться, не сомневался, что Вы вернётесь. Хотя ожидал Вас несколько в ином виде. Скажем, на каталке. А не в роли следователя. Уж не сочтите за грубость. Олег слегка прокашлялся, сбивая комок напряженного молчания. Он не стал отрицать очевидного, играть в невинность или оправдываться за свой побег. Это была битва, в которой правда и прямота могли быть его единственным оружием. — Константин Гецати, я вернулся не для продолжения лечения. Хотя, — его взгляд скользнул по истории болезни на столе, — Признаю, обстоятельства вынуждают. Вчера ночью на моих глазах умер мужчина  — Тимофей Руденко. Он говорил четко, без пафоса, констатируя факты, как протокол.   — Смерть наступила в машине, по пути на место возможного свидетельства по другому делу. Симптомы: стремительный отек лица и гортани, цианоз, розовая пена изо рта с примесью крови, остановка дыхания и сердца. Врачи «скорой» предварительно констатировали острое отравление, предположительно — препаратами. При нём был контейнер с таблетками, которые он принял незадолго до смерти. Есть основания полагать, что эти таблетки могли быть подменены. Олег наклонился вперед, упираясь локтями в колени, его взгляд стал жестким, требовательным. — Руденко был ключевым свидетелем в деле о серии ритуальных убийств. Его убили, чтобы замолчать. И убили, используя его же болезнь как оружие. Мне нужна его история болезни. Официальный диагноз. Полный список назначенных препаратов, их дозировки, график приема. И главное — кто, кроме него самого, мог иметь к этому доступ? Кто из вашего персонала его вел? Кто выписывал рецепты? Были ли у него родственники, которым доверяли информацию о лечении? Он сделал паузу, давая главврачу впитать информацию. — Я понимаю, что это врачебная тайна. Но речь идет об убийстве. Вашего пациента убили. И следующими на очереди могут быть другие люди. Мне нужно понять логику убийцы. А для этого нужно понять, чем болел Руденко и как эту болезнь превратили в смертельный инструмент. Помогите мне его найти. Пока он не нашел новую жертву. Константин Гецати долго молчал. Его пальцы медленно постукивали по гладкой поверхности стола, а взгляд за очками был устремлён куда-то внутрь, будто он взвешивал нечто гораздо большее, чем просто просьбу детектива. Воздух в кабинете стал густым, тяжёлым. — Врачебная тайна, господин Шепс, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал сухо, как осенний лист. — Это не просто формальность. Это стена между пациентом и миром. Стену эту ломать нельзя. Даже если за ней… — он сделал паузу, — Даже если за ней скрывается чудовище. Или его жертва. Он поднял глаза и посмотрел прямо на Олега. В его взгляде не было злорадства, но была усталая, печальная правота. — А ещё есть формальности. Как, например, побег пациента с черепно-мозговой травмой , что могло поставить под удар репутацию клиники. Формально, я должен был заявить в полицию. Но я не заявил. Это признание повисло в воздухе. Олег не шелохнулся, понимая, что сейчас решается всё. Гецати вздохнул, снял очки и протёр их краем халата. Без них он выглядел старше и беззащитнее. — Хорошо. Ради него. И ради того, чтобы этого не повторилось. — Он отодвинул в сторону историю болезни Олега и потянулся к системному блоку компьютера. Несколько кликов — и на экране появилась цифровая карта. — Тимофей Руденко. Диагноз в юношеском возрасте — шизофрения, параноидная форма. Не агрессивная, но… глубокая. Мир для него был системой, которую нужно было постоянно каталогизировать и упорядочивать, чтобы он не распался на враждебные, бессмысленные фрагменты. Сначала он находился здесь на постоянном наблюдении. Потом… терапия помогла. Он научился выстраивать свои системы вовне. Стал функционален. Почти безупречно функционален. Наблюдение амбулаторное, раз в полгода, для коррекции терапии. Он прокрутил экран. —Препараты — классический набор: атипичный антипсихотик и корректор побочных эффектов. Принимал годами. Стабильно. Без срывов. Он был образцовым пациентом. Сложным, но образцовым. Его мать, Анна Руденко, тоже была больна. Более тяжело. Она работала здесь же, санитаркой, до своего первого обострения. Поэтому, пока Тимофею не поставили диагноз и не подобрали терапию, он жил с бабушкой и отцом. Отец… ушёл, когда стало понятно, с чем они столкнулись. Бабушка умерла лет пятнадцать назад. С тех пор он был совершенно один. Кроме нас. Больница была для него… не то чтобы домом. Скорее, штаб-квартирой. Местом, где система его мира проходила регулярное техобслуживание. Он откинулся на спинку кресла. — Доступ к его препаратам, кроме него самого, формально имели только я и процедурная медсестра, которая отпускала их по рецепту. Но, Олег Олегович, — его голос стал ещё тише, — Рецепт на такие препараты — бланк строгой отчётности. Его нельзя просто так подделать в аптеке. А чтобы подменить сами таблетки в его контейнере… для этого нужно было знать не только график, но и иметь доступ к его дому. Или… к нему самому, в момент, когда он эти таблетки только что получил и ещё не убрал. Олег медленно выдохнул. Шизофрения. Система. Одиночество. Больница как единственная точка опоры. И смерть, пришедшая через самое уязвимое место — через лекарство, которое должно было поддерживать хрупкий порядок в его жизни. Кто-то знал его досконально. Возможно, самым важным элементом — тем, что упорядочивает всё остальное. — Спасибо, — тихо сказал Олег. — Мне нужны фамилии. Всех, кто с ним работал. Медсестры. И… всё же можно взглянуть на те таблетки, которые он принимал? Вы же их и здесь выписываете, может у вас есть они на складе. Мне важен внешний вид, не более. Константин молча смотрел на него ещё несколько секунд, затем кивнул. Он развернулся к компьютеру, быстрыми, точными движениями вызвал на экран нужные данные и отправил на печать. Принтер на соседнем столе тихо зажужжал, выплевывая лист с аккуратными колонками: фамилии, должности, периоды наблюдения. Потом главврач поднялся. Его фигура в белом халате казалась ещё выше и строже. — Образцы препаратов мы не храним в кабинетах. И на общем складе их тоже не найти — это рецептурные средства строгого учёта. Но в архивном фонде отдела фармакологии должны оставаться эталонные образцы из каждой новой партии для возможных экспертиз. — он сделал паузу, его взгляд стал непроницаемым. — Это не просто хранилище. Доступ туда ограничен. Идёмте. Он не стал ждать ответа, вышел из-за стола и направился к двери. Олег последовал за ним, чувствуя, как холодок предвкушения смешивается с гнетущей атмосферой больничных коридоров.