Колючий лёд

      В детстве Энид обожала выездные этапы Гран-при.       Но сейчас она уже не ребёнок. На Skate America она ехала с мисс Капри и другими фигуристками из «Невермора», которых распределили на этот же этап. Без мамы, потому что у той смены в ветеринарной клинике. Без папы, потому что у того студенты в университете, в котором он преподавал.       Семейный чат был жив как никогда: Эстер делилась фотографиями котов и собак со смешными кличками, Мюррей делился несуразными фразами из эссе студентов, а Майли присылала фото, как она смотрела сериал «Кости» вместе с парнем в перерыве от учёбы в медшколе. Остальные тоже делились своими успехами. Будто Энид никуда и не уезжала.       И тем не менее нервно без поддержки мамы.       Ещё пару лет назад Энид ездила вместе с мамой, и Эстер покупала ей клубничный молочный коктейль вне зависимости от того, хорошо или плохо прошла тренировка. Сейчас всё по-другому: беспокойные взгляды принадлежали мисс Капри, потому что она не видела, чтобы Энид ела хоть что-то.       Колкие комментарии Агнесс всегда оставались в моде, и она никогда от них не отступала. Вселенная явно ненавидела Энид, раз распределила их вместе на этот этап Гран-при. К счастью, дальше Агнесс уезжала на Cup of China, а Энид — Grand Prix de France. Иначе без сравнений не обойтись.       Сравнения ужасны. Они приводят к нервам.       Сегодня Энид откатала короткую программу, упав с каскада, который так старательно отрабатывала. У неё никогда не получалось выигрывать за технические элементы, и всё, чем она выделялась, — это артистизм. Компоненты программы — хореография, исполнение и интерпретация — всегда на высоте. За это её презирала Агнесс, но ценила мисс Капри.       В зоне «Kiss & Cry» Энид улыбалась, еле сдерживая слёзы. Внутренности сжимались в тугой узел от нервов и понимания — она сделала всё, что смогла. И этого было недостаточно. Сжимая кулаки до красных полумесяцев, она думала: «Что со мной не так? Почему я не могу прыгать так же, как остальные? Почему я мечтаю о победах, когда другие просто делают это?»       Тысячи вопросов о несправедливости вихрились в голове, и рядом с ними витал ответ: «Проблема в тебе». Почему-то он звучал голосом Агнесс. На фоне в нестабильном сознании до сих пор крутилась композиция, под которую Энид катала короткую программу. Меланхоличное звучание въелось в подкорку. Она правда любила эту программу, просто считала себя недостойной.       Взгляд лихорадочно метался по украшенному пространству зоны ожидания. Внутри что-то замерло, пока подсчитывались оценки. Секунды словно превратились в бесконечность. Энид понимала, что высоких результатов ждать не стоило с её-то падениями и кривыми дорожками, вращениями и рваными скольжениями. Лишь хотела убедиться.       Пятое место по результатам короткой программы. Впереди ещё произвольная.       Это было плохо.       Ведомая импульсом, Энид перевела взгляд на мисс Капри. Та сразу же сжала её ладонь в знак поддержки. В её карих глазах искрилось тепло, а милые кудряшки медового оттенка смешно поджимались от холода. Она выглядела до жути элегантно в бежевом пальто, но при этом от неё исходила аура спокойствия. Прекрасно понимая, что Энид испытывала в данный момент, она пыталась забрать часть её негативных эмоций себе.       — Ты завораживаешь, когда катаешься, Энид, — мисс Капри приподняла уголки губ в улыбке и снова сжала ладонь Энид в своей. — Не потеряй это — это важно. А технику всегда можно добить.       В юниорах у Энид не было такого замечательного тренера, и от осознания этого слёзы снова навернулись на глаза. Жаль, что красивые слова мисс Капри не убивали мысли «Это я виновата в чётвёртом месте». И уж точно не убивали мысль «Я слишком тяжёлая для прыжков». Потому что Агнесс ДеМилль была маленькой и тонкой, как тростинка, но безумно выносливой для прыжков. Она справлялась с ними на ура. Неудивительно, что короткую программу она закончила с наивысшими баллами.       Её не надо было утешать красивыми словами. Она не чувствительная, не так ли?

***

      Хоккейный сезон набирал обороты. Матчи почти каждую неделю, зачастую по вечерам в пятницу или субботу. С каждым разом соперники становились всё сложнее и сложнее. На этот раз они играли против «Соколов». Уэнсдей играла, опираясь на технику, и «Вороны» вынужденно подстраивались под неё. Но «Соколы» играли грязно — силовая игра у бортов, грубые подкаты и постоянные провокации.       Приходилось отвоёвывать каждый отрезок льда.       В третьем периоде счёт был два-два, а до конца матча оставалось полторы минуты. Секунды утекали, просачиваясь сквозь пальцы, словно песок. «Вороны» играли в большинстве после того, как за грубость удалили игрока «Соколов». Это был идеальный момент для победной шайбы.       Получив шайбу у синей линии, Уэнсдей видела, что Бьянка на правом фланге была открыта. Чистая позиция для броска — лучше и не придумаешь. Но поддавшись инстинкту хищницы, она решила протащить шайбу самой между двумя защитниками «Соколов».       Она обвела первого защитника, а второй решил отступить, упав и подставив клюшку, за которую цепляется шайба и отскакивает. Терялись драгоценные секунды. Уэнсдей пыталась вернуть шайбу, третий защитник выбил её в нейтральную зону. Внутри всё предательски сжалось. Дышать стало совсем тяжело.       Всё развернулось за секунды.       Самый быстрый нападающий «Соколов» подхватил шайбу и направился в сторону вратаря «Воронов». Не медля, он сделал хладнокровный бросок в верхний угол. На табло красными цифрами загорелось «3: 2». До конца матча оставалось ровно двенадцать секунд.       Двенадцать жалких секунд, за которые ничего нельзя сделать.       Ровно двенадцать ударов сердца — и на всю арену загремела сирена, отмечая победу «Соколов».       Уэнсдей замерла в центре площадке, сжав клюшку так, что пальцы под перчатками, наверняка, побелели. «Вороны» бежали с льда, чтобы не злиться на людях, но Уэнсдей продолжала растерянно пялиться на табло. Кому-то она напомнила потерянного котёнка, но они просто не видела ураган в её груди.       «Где моя стратегия дала сбой?» — пыталась понять Уэнсдей.       Вместе с ней негодовали трибуны — фанаты «Воронов». Она ощущала жгучие взгляды на спине. Бьянка проехала мимо неё, задев плечом. «Довольна, Аддамс?» — она скривилась в ядовитой ухмылке, предвосхищая разбор полётов от Ларисы Уимс в раздевалке.       Но Уэнсдей не было важно услышать, что ей скажет тренер. Ей важно было понять, что пошло не так. Неужели дело действительно в её соло-игре?       Уэнсдей не была готова признавать это даже спустя дни, поэтому на семейном воскресном ужине в родовом местечке Аддамс она продолжала думать, прокручивая тот матч в голове. Данные той игры — всё, о чём она думала, иногда забывая поесть. Родители прекрасно знали, что их дочь могла… слишком увлекаться негативом, поэтому ввели правило — после поражения на льду Уэнсдей приходила к ним, чтобы получить поддержку, даже если говорила, что не нуждалась в ней.       — Дорогая, — бархатистый голос Мортиши звучал низко. — В плей-оффе вы будете снова играть с «Соколами»?       Уэнсдей молча сжала вилку в руках. Желания говорить не имелось. Она обвела взглядом кухню: ткань кровавого цвета устилала обеденный стол из чёрного дуба, гравировка в виде дикого плюща украшала подсвечники, а серебряные черепа дополняли рукоятки столовых приборов. Всё было спроектировано Гомесом под чутким руководством Мортиши.       В готической обстановке комфортно, но ещё лучше было бы в одиночестве. В груди формировался ураган тихой, всепоглощающей ярости на саму себя. Ужинать в компании бомбы замедленного действия — плохая идея. Уэнсдей любила родителей, но они не понимали, какого это, когда система даёт сбой.       Предательство от самой же себя.       — Может быть, — наконец отозвалась Уэнсдей, сморщившись от пристального взгляда Мортиши. — Если они выйдут в плей-офф. И если «Вороны» тоже выйдут. Зачем ты спрашиваешь?       Мортиша отложила в сторону нож, закончив разделывать ростбиф с кровью на мелкие кусочки для удобства. Скрестив руки на груди, она невозмутимо продолжила:       — Просто хотела напомнить тебе, что вкуснее победы может быть только победа, вырванная у того, кто уже праздновал твоё падение.       Гомес энергично кивал, внимая словам Мортиши, как зачарованный.       — Моя пума как всегда права! Я ведь тоже проигрывал в дуэлях даже новичкам, пока не нашёл свой фирменный стиль. И с тех пор я побеждаю только эффектно!       — Правда-правда, мой дорогой.       Уэнсдей вскинула брови, не веря, что родители правда сюсюкались как подростки при живой-то дочери. Они прекрасно знали, что их дочь в любовь не верила и не переносила любые проявления чувств. Когда она начала говорить, её голос звучал отрезвляюще холодно:       — Это не утешает, — она выпрямилась, чтобы выглядеть грознее и убедительнее. — Я сделала ошибку. Выбрала неэффективный вариант развития, потому что переоценила себя. Даже не продумала дальнейшее развитие и недооценила Бьянку. Это не трагизм, это идиотизм.       Гомес, ничуть не смутившись, махнул рукой. На фоне жужжал телевизор, и, хотя его никто не смотрел, он всегда был включён на одном и том же канале — спортивном.       — Эффективность, неэффективность — как же это скучно!       — Всё решает страсть, мой маленький ангел смерти, — Мортиша растянула губы в улыбке, выкрашенный матовой бардовой помадой — в тон «Мерло». — Смотри, сейчас показывают фигуристок. Их страдания поэтичны и мрачны. Ох, мой лорд, как же я обожаю одиночное фигурное катание! Какие же восхитительные программы!       Мортиша сосредоточилась на прокате. Сегодня показывали произвольные программы американского этапа Гран-при. Уэнсдей нехотя перевела взгляд на экран телевизора, зацепившись за платье тёмного цвета, украшенное стразами и блёстками. Разумеется, всё должно блестеть и привлекать внимание. Всё это было зря: на сцене не блестели бриллианты, только стразы — пустые блестяшки.       Девушка с рыжими косами в тёмно-красном завершила программу драматичной позой, и на лёд вызвали следующую. «Энид Синклер, академия «Невермор» — на этих словах сердце Уэнсдей замерло. Снова светлые волосы, ярко-голубые глаза и чёрное платье, контрастирующее с льдом, настолько белым, что от него болели глаза.       — Это бессмысленный балет на льду. В нём даже нет борьбы.       — А в этом, моя ядовитая гадюка, ты ошибаешься.       Мортиша послала Уэнсдей красноречивую улыбку «Ты меня не переубедишь». В упрямстве им не было равных, но у матери было больше авторитета, поэтому Уэнсдей подчинилась и продолжила смотреть прокат Энид. Даже будучи в другом штате она умудрилась достать её. Тёмное платье вихрилось при вращениях, как смерч. После скольжений на льду оставались тонкие, аккуратные линии — узор, понятный только ей.       Когда Энид заходила на прыжок, название которого Уэнсдей, разумеется, не знала, Мортиша вздрогнула, и Гомес сжал её ладонь три раза. До того, как она ударилась в фехтование и парные дуэли с мужем, её сердце принадлежало фигурному катанию. Для неё — это личное. Но не для Уэнсдей. Она ничего не почувствовала, когда Энид упала с прыжка. Боль для неё не в новинку.       Упал — поднимайся. Шоу должно продолжаться.       Но Энид не просто поднялась. Она сжала губы, поднялась и продолжила кататься, но уже не для судей и их оценок, а для самой себя. В ней что-то сломалось — и страх сменился злостью. На боль. На себя. На очередную неудачу. Теперь в каждом движении рук считалась не только плавность, но ещё и агрессия. Энид думала: «Всё равно уже проиграла. Так хоть эмоции выпущу».       В Уэнсдей закопошились странные чувства — с каких пор она так хорошо стала читать других людей? Если они такие нелогичные, непостоянные и неправильные.       — Видишь? Это было замечательно.       — У неё четвёртое место, — Уэнсдей пожала плечами, чтобы сбросить внутреннее напряжение. — Как это может быть замечательно?       — До этого был прокат с безупречным трикселем на первое место, но в нём не было души. В этом прокате — есть не только душа. Здесь есть целая жизнь.       Уэнсдей кивнула, принимая правду Мортиши, но не соглашаясь с ней. Для неё не первое место, — то есть поражение, — это сбой в системе. Ошибка, которую нужно проанализировать и которую надо решить. Как в ней могла быть душа и жизнь? Как ею можно было восхищаться? Пожалуй, Уэнсдей никогда не поймёт природу человеческих чувств.       Но было глупо отрицать, что от проката Энид по её спине скользнули мурашки.       Это была та самая концентрация, та самая ярость, которую Уэнсдей сама испытывала на льду во время сложных матчей.

***

      Когда Энид вернулась в отель, было уже поздно.       На тёмном небе робко сияли звёзды, будто радуясь за одних и одновременно сочувствуя другим. Мисс Капри строго наказала ей отдыхать и напомнила, что у них днём завтра вылет обратно в «Невермор», а также подарила ей утешающие объятия. От неё пахло корицей и чем-то тёплым, почти как дома.       Конечно, Энид надо было утешать. Она же чувствительная. У неё не первое место, как у Агнесс, и даже не подиум, как у фигуристок из Японии и Канады.       Агнесс и Энид поселили в одном номере, но Агнесс не собиралась в нём задерживаться надолго. Она ещё при заселении показательно сморщилась и бросила: «Я не буду с тобой жить. Вдруг заражусь чем-то. Чем вы там, неудачники, болеете?» К несчастью, мисс Капри не собиралась выбивать ей отдельный номер только потому, что она терпеть не могла Энид.       Они избегали друг друга как могли, но всё равно пересекались на катке. На разминке Агнесс всё время ошивалась возле той самой канадки на втором месте (кажется, её звали Элиз Руссо, и она была амбициозной блондинкой). Настолько ей была противна Энид, хотя все остальные старались держаться возле людей из своих спортивных учреждений.       Сейчас номер снова пустовал, не считая наглого ветра, залетающего внутрь через распахнутое окно. Разумеется, его забыла закрыть Агнесс. Вернее, намеренно не закрывала, потому что она обожала холод, словно пресмыкающееся животное. У неё даже платье для короткой программы было змеино-зелёным.       Агнесс была в номере всего полчаса — чтобы переодеться в более подходящее для реальной жизни платье и поправить макияж.       — Я праздновать золото, — ухмыльнулась она, и её веснушки вспыхнули огнём. — Не умри тут в одиночестве. Хотя никто бы не расстроился.       Она испарилась за захлопнутой дверью, и Энид оказалась в одиночестве. В последнее время она к нему привыкла: постоянно закрытые двери в комнате в родительском доме, вечерний лёд после тренировки «Воронов» и прогулки до дома, когда уже даже собак не выгуливали.       Обычно она была недовольна собой.       Сегодня — ещё и цифрами.       Однажды мисс Капри сказала ей, что четвёртое место — это хорошо. Это стратегически удобное место для роста; неприятное, но удобное. Энид ненавидела четвёртое место. За него не давали медали, но если бы давали, она бы расцарапала её, чтобы стереть цифру четыре.       Цифр и правда слишком много в голове. Длительность её программ до секунд. Итоговая сумма баллов за этап. Её позиция в турнирном зачёте с учётом других выступлений. Вероятность пройти в финал Гран-при в процентах. Низкая температура в комнате, потому что Агнесс не закрыла чёртово окно.       — Твою мать! — раздражённо подскочила Энид, хлопая окном. И добавила, хотя Агнесс здесь не было: — Не умри, пока будешь праздновать.       Мурашки всё ещё бегали по телу от фантомного ощущения в холоде. Она до сих пор не переоделась и не умылась после выступления. Шпильки впивались в голову (в них даже не было необходимости: у неё короткие волосы, но она нуждалась в маленьком акте самомазохизма). Тело чесалось от чёрных и белых страз на платье. Веки прилипали к глазами, слишком тяжёлые от теней, шиммера и подводки.       После смытия макияжа она выглядела как панда. Злая, маленькая и совсем не умилительная панда. Возможно, даже уставшая. Со стоном облегчения Энид вытаскивала невидимки из волос. Руки не слушались, пока она пыталась вылезти из платья, так ещё и застёжка на спине не поддавалась. Наконец можно было принять горячий душ и спрятаться под одеялом.       Разрумянившаяся кожа ныла от приятной слабости. Ванная комната пропиталась ароматом клубничного геля для душа и кокосового шампуня. Было грустно вылезать из душа в холодную реальность, но пришлось. Энид спряталась в махровый халат с нашивкой отеля раньше, чем её взгляд упал на зеркало. Оно запотело, но это всё равно было опасно.       «Не хочу себя видеть, — проскочило в голове. — Слишком тошно».       Сначала один взгляд на себя в зеркало, а потом — мысли «Неудивительно, что я падаю» где-то наравне с «Хорошо, что я не в парном катании: упала бы на голову партнёру». Никто бы не выдержал такую тяжесть, по мнению самой Энид. Даже кости в её теле казались слишком… неподъёмными.       Было проще не смотреть на себя.       Именно поэтому она не видела, что моральная тяжесть на её плечах превышала её физический вес.       Энид еле остановила себя, когда, вытирая волосы, начала тереть их слишком сильно. Швырнула полотенце на полотенцесушитель и прошла в комнату. Хотела плюхнуться на постель, но вместо этого по пути зацепилась ногой за мини-бар. Отчаяние моментально вспыхнуло в её лазурных глазах.       Хлопнула дверцей и потянулась к холодной бутилированной воде, пока не увидела шоколадные батончики на верхней полке мини-холодильника. Сердце забилось в такт тревожному «нет-нет-нет», но руки действовали быстрее. Шуршание упаковки было таким знакомым и таким запретным.       — Я не выиграла. Нельзя.       Дыхание замерло. Воспоминание навалилось внезапно, как приступ тошноты.       Энид — четырнадцать, когда она чувствует себя самым счастливым человеком.       Юниорка, ещё совсем маленькая с воодушевлением от катания и красными щеками от холода. Она проходит отбор на Чемпионат мира среди юниоров. Родители ею гордятся, как и всегда, широко улыбаясь и обзванивая всех братьев, сестёр и родственников. Их дочь — гений в фигурном катании.       В то время Энид знает только ощущение тяжести от ленты золотой медали.       — Наше золотце, — мама треплет её по голове, взъерошивая длинные светлые волосы. После колосков они вьются, струясь по плечам. — Со всем справилась.       — А теперь, по традиции, мы идём праздновать.       Братья и сёстры остаются дома; их достижения на сегодня не умеют значение, потому что всё внимание родителей достаётся Энид. Они идут в кафе возле академии «Невермор», где подают самые вкусные милкшейки и пирожные с клубничной начинкой и взбитыми сливками.       Они занимают привычное место у окна, чтобы насладиться красивыми пейзажами. Но родители смотрят только на Энид, восхищаясь её выносливостью при внешности хрупкой фарфоровой куклы. Официантка одаривает их сладкими улыбками и приносит двойную порцию пирожных, когда узнаёт, какой повод для празднования.       Пальцы пачкаются в липкой глазури. Во рту растекается клубничная слабость. Энид прикрывает глаза от гастрономического экстаза и запивает всё милкшейком. Ещё один десерт — и она вознесётся на седьмое место от счастья. В её картине мира всё прекрасно: она нравится судьям, она занимает первые места, она чувствует себя любимой.       Клубничные пирожные как критерий счастья. Только после побед. Только после похвалы тренера. Только после удачных прыжков.       Конечно, её любили, даже если она заваливала прыжки и не брала подиум. Её всегда будут поддерживать даже больше, чем надо. И в глазах родителей она всегда будет стойкой куклой, хоть и уязвимой на вид. Но десерты — это отдельный вид. Побеждаешь — получаешь то, что запрещают другим.       Энид нравится побеждать. Энид нравится эта традиция.       — Вкусно? — посмеивается мама, продолжая гладить её по волосам и царапаясь о заколку в виде единорога. — Ешь-ешь, ты заслужила.       Конечно, Энид заслужила. Это её награда, а награды всегда приятны.       Она откидывается на спинку стула с довольным вздохом. На её тарелке остаётся последнее пирожное, от которого она не может оторвать взгляд. Но приходится, когда входная дверь со скрипом отворяется. К несчастью, Энид видит фигуристок после дневной тренировки, на которую ей можно было не идти. Две кудрявые близняшки с похожими именами (кажется, Мими и Ками) и Агнесс ДеМилль.       Агнесс — новенькая в академии. Ей столько же лет, сколько и Энид, и теперь они прямые конкурентки, несмотря на то, что обе будут выступать за «Невермор». Энид видела Агнесс на тренировке и должна была признать — в ней что-то есть. Резкие движения, острые линии на льду и кривая ухмылка — это привлекает внимание.       Это не хрупкие линии в Энид, нежные слова и аккуратные движения.       Сначала Энид верила, что они могли бы подружиться. Они всего лишь юниорки, и им необязательно быть злыми друг с другом, как в фильме «Дрянные девчонки». Но когда Энид после тренировки подошла к Агнесс, та окатила её ледяным взглядом и непринуждённо спросила: «Почему ты думаешь, что я захочу с тобой дружить?»       Энид растерялась.       Она не терялась на соревнованиях, когда на неё смотрели тысячи людей. Но растерялась от колкого взгляда Агнесс. Это было… унизительно.       — Только её не хватало, — съёживается Энид, трубочкой размешивая милкшейк. — Мам, пап, может, уже уйдём?       Для справки: Энид не боится, просто не хочет… ссориться с Агнесс на глазах у родителей. Они уверены, что у их дочери в академии «Невермор» всё прекрасно, и уж тем более они не знают про маленькую загвоздку в виде Агнесс ДеМилль. И им не надо знать об этом.       — Но ты ещё не доела пирожное.       Энид быстро хватает пирожное и в два укуса сьедает его. Губы слипаются из-за сладкой глазури. Остаётся допить милкшейк, и можно уходить, оставшись незамеченной. Но Агнесс её замечает. Её орлинный взгляд бродит по Энид, её липким пальцам и по пустым тарелкам от десертов.       — Надо же, Синклер, давно не виделись, — самодовольно тянет Агнесс. — Было б что праздновать — это всего лишь отбор. Если ты будешь так праздновать каждую победу, то скоро в костюмы не влезешь.       Сердце замирает. Будто Энид подвешивают над бездонной пропастью. Шаг вперёд, шаг назад — выхода нет.       Она открывает рот, чтобы ответить колкостью в ответ, но снова теряется. Может, она только кажется стойкой? Может, она и правда хрупкая и уязвимая? Почему-то у Агнесс хватает смелости, чтобы говорить такое Энид при её родителях. А у Энид не хватает сил не то что для контратаки. Даже для защиты.       Она бросает потерянный взгляд на маму, которая тут же сжимает её ладонь один раз.       Это напоминает Энид: она тут победительница. Не Агнесс. Не Мими и Ками. Это успокаивает.       Энид — пятнадцать, и все съеденные пирожные с клубничной начинкой дают о себе знать. Дыхание быстро сбивается даже после простого спуска по лестнице. На тренировках она устаёт быстрее, чем другие. Быстрее, чем Агнесс. А потом она начинает лажать с прыжками, которые были её визитной карточкой.       И её первое место уходит Агнесс. Она выигрывает Чемпионат мира среди юниоров.       Энид еле как занимает второе место, и это всё ещё входит в поощрительную сделку с родителями: «Сладкое за победу». Но если год назад она действительно празднует, то сейчас она заедает горе. Сахар растекается по венам подобно яду, и она позволяет этому происходить.       Это же всего лишь детская традиция. Безобидная.       Она на подиуме, почему бы не порадовать себя милкшейком? Она же заслужила. Родители же ей гордятся.       Энид — шестнадцать, и всё становится только хуже. Оскорбления Агнесс становится жёстче: она называет Энид тюленем. «Ты скоро будешь выкатываться на лёд и глупо хлопать в ладоши не в силах прыгать, — едко ухмыляется она. — У тебя даже глаза такие же, как у тюленей. Глупые».       Тогда Энид чисто на энергии от злости катает произвольную и занимает третье место, пока Агнесс сияет на первом месте с медалью, которая раньше сияла на шее Энид.       Это последний подиум Энид. Последние пирожные с чёртовой клубничной начинкой.       То же самое кафе, но уже без родителей, чтобы они не видели её заплаканное лицо. Она прячется в последней кабинке туалета, чтобы не мешать остальным посетителям. Кусает себя за руку сквозь ткань свитера, который связала мама, чтобы заглушить всхлипывания.       Она не хочет выходить из кабинки: не может видеть своё красное, покрывшееся пятнами, круглое лицо. И эти глупые тюленьи глазки.       — Это всё те пирожные, — рыдает Энид, вспоминая, какими липкими были пальцы, все в глазури и крошках.       И тогда она наконец понимает. Награда всё это время была наказанием.       По приходе домой она натягивает на лицо улыбку, отказывается от семейного ужина и игры в «Монополию». Потому что она не заслуживает их любви, пока не станет такой же, какой была раньше — красивой, стройной и хрупко-выносливой. Она заказывает себе весы для измерения веса и гуглит «Как быстро похудеть?» На следующий день она просит маму записать её в салон, чтобы отрезать длинные волосы, и игнорирует вопросы «Что-то случилось?»       Её жизнь уже никогда не будет прежней.       Сейчас Энид восемнадцать.       Она одёрнула руку от упаковки шоколадного батончика, словно её ударили током, и захлопнула дверцу мини-холодильника, чтобы наверняка. Она так долго шла к восстановлению прежней формы, и было бы глупо бросить всё из-за момента слабости. Это будет… унизительно.       Если бы Агнесс увидела её сейчас, то обязательно бы припомнила детскую кличку.       В голове зашумело — это был хохот Ками и Мими, потакающих Агнесс. С детства всё изменилось: Энид подстриглась, Агнесс стала заплетать косы, Ками и Мими ушли из спорта. Но только одна из них страдала от старых, так и не затянувшихся ран. Агнесс всё было нипочём: она прыгала сложные прыжки и каскады и занимала первые места. Её техника была идеальна. Судьи её уважали.       Шум в голове сменился на раздражительную вибрацию. Зазвонил телефон, и на вспыхнувшем экране засветилось имя «Мама» со смайликом клубники. Наверняка, она только вернулась после вечерней смены в ветеринарной клинике, посмотрела прокаты дочери и побежала звонить ей и поздравлять.       Было бы с чём поздравлять. Четвёртое место — это унизительно, и Агнесс даже не надо стараться, чтобы задеть Энид.       Мама, наверняка, скажет: «Мы тебя любим, несмотря ни на что». Но Энид не надо, чтобы её любили за что-то или вопреки чему-то. Ей надо, чтобы её любили просто потому, что она есть. Просто потому, что она Энид Синклер с лазурными глазами и хаосом в голове.       Энид не ответила на звонок. Потому что мамино «Поздравляю, наше золотце» будет ощущаться как сладость во рту после двойной порции пирожных с клубникой и сливками.       Как наказание.