Колючий лёд

      Сегодняшняя тренировка снова была неэффективной, но на этот раз была виновата не команда, а сама Уэнсдей.       Они отрабатывали выход из зоны под давлением, взяв на заметку игру с «Соколами». Уэнсдей, получив шайбу, должна была сделать пас на открытого защитника и сразу же уйти на скоростной обгон для приёма ответной передачи. Всё шло по плану, пока она не подняла взгляд, чтобы оценить пространство, и заметила присутствие другого человека на трибунах.       Розовое худи было слишком узнаваемым. Очевидным. Это не подсказка, это уже ответ; даже не нужно было смотреть в лазурные глаза.       Что это и к чему это было, Уэнсдей не знала. Энид молча сидела, поджав ноги, и даже не улыбалась. Более того, у неё скорее всего класс хореографии в это время, но она сбежала оттуда ради тренировки женской хоккейной команды? Система снова дала сбой: Уэнсдей не смогла дать разумное объяснение на действия Энид.       И она снова ошиблась. Вместо мгновенного паса её рука совершила лишнее, никому не нужное движение. Защитник, ожидавший паса, проехал вперёд и оказался вне игры. Связка развалилась. Упражнение было завалено.       — Аддамс! — миссис Уимс тут же дунула в свисток. — Что это, чёрт возьми, было?       Уэнсдей, смиренно склонив голову, подъехала к борту. Обычно вычитывали её сокомандниц, но сегодня настала её очередь. Бьянка запустила волну шепотков, эхом распространившихся по массивной ледовой арене. Никто не знал, что сегодня с их бездушным роботом — или, как её называли в народе, ледяной ведьмой — Уэнсдей. Даже сама Уэнсдей.       Ответ «Отвлеклась» не котировался, даже если он был правдивым.       — Земля вызывает Аддамс. Включайся в игру.       — Я и так в игре, — Уэнсдей сжала губы в тонкую полоску.       — Милая моя, ты не на Земле. Ты уже где-то далеко на Нептуне. Шайбу надо отдавать, а не влюблённо на неё смотреть. Вся линия из-за тебя встала.       Уэнсдей молча сжала клюшку. Её тяжесть была выучена наизусть, и привычные знания вернули её к реальности. К той реальности, где она не ошибалась, увидев худи идиотского розового цвета. Это всего лишь Энид Синклер, которая издалека напоминала плюшевую игрушку с пустым взглядом.       Все думали, что у Уэнсдей будут привилегии, потому что она дочка главных спонсоров, вот и не принимали её как полноценного члена команды. Но, как оказалось, если она будет ошибаться, то есть быть человеком, то миссис Уимс будет отчитывать её так же жёстко, как и других.       Вторая волна шокированного неверия прокатилась по команде. Многие так и остались стоять замершими, даже когда миссис Уимс дала команду на построение и повтор упражнения. Уэнсдей с немым, но красноречивым взглядом вернулась на место. Когда она проскользила мимо Бьянки, та успела хлопнуть её по плечу, но не чтобы задеть, а чтобы убедиться.       — Точно всё в порядке?       Её обеспокоенный взгляд был заметен даже через маску.       Уэнсдей кивнула, стиснув зубы. Несмотря на выражение полной сосредоточенности на лице, внутри неё бушевало знакомое раздражение. Она не умела чувствовать ничего другого, она не различала оттенки, только вибрацию в кончиках пальцев и мурашки вдоль позвоночника.       Когда она снова оглянулась на трибуны, больше не было никого. Никаких дурацких розовых худи.       Но ощущение неправильности не покидало Уэнсдей весь оставшийся день. Она решила, что сегодня обойдётся без дополнительных тренировок ближе к ночи, хватит и одной генеральной под присмотром миссис Уимс. Они в разгаре сезона — дальше игра с «Драконами», и надо было заботиться о себе. Не хватало ещё травмы получить.       Перед глазами проносились кадры с тренировки.       Пока машина прогревалась, можно было подумать — в холоде всегда лучше думалось от нервов. Ладони легли на кожаный руль и тут же сжались по привычке. Взгляд упал на главный вход «Невермора». У многих спортсменов тоже заканчивались тренировки, и либо они спешили домой, либо их встречали близкие, либо они шли в ближайшее кафе на запоздалый обеденный перерыв.       Схемы в голове сменялись быстро. Уэнсдей учитывала ошибки, чаще встречаясь с косяками других, чем со своими. Она бы хотела поговорить с той же Бьянкой и поделиться информацией, важной и полезной. Но их картина мира была другой: если Уэнсдей к ним подойдёт и начнёт говорить про неправильные передачи, они её пошлют. Кто-то ещё и обидится, а кто-то скажет: «Хватит строить из себя Уимс».       Осталась последняя ошибка на сегодня — под названием «Розовое худи».       Уэнсдей давно уяснила, что один из пунктов для победы — не отвлекаться. Значит, нельзя было приглашать на матчи парней, родителей, друзей и всех остальных. Ты будешь смотреть на трибуны чаще, чем на поле, а оттого много ошибаться. Поэтому родители не ходили на её игры (а все думали, что у неё проблемы с ними). Поэтому она не водила девушек на игры, даже когда у неё были (в тёмном прошлом) отношения.       Энид она тоже не приглашала.       Чёрт, снова розовое худи. Уэнсдей сжала руки на руле, пытаясь не смотреть на Энид, но взгляд, словно намагниченный, возвращался к ней. Поверх худи была накинута светлая куртка, а меховой капюшон укрывал её волосы. Энид сжимала телефон, быстро набирая сообщения, пока пальцы не одеревенели. Она явно нервничала и высматривала кого-то, но Уэнсдей не видела никого в округе. Когда Энид от отчаяния заблокировала телефон и спрятала его в карман. Проходя мимо машины Уэнсдей, она восхищённо приоткрыла рот и поняла, что Уэнсдей уже смотрела на неё.       Сама того не осознавая, она пригласила её внутрь.       Энид смотрела на неё, распахнув большие голубые глаза, как испуганный оленёнок. Она так и не решилась ничего сделать, поэтому Уэнсдей пришлось потянуться вперёд через сиденья и открыть для неё дверцу. Только тогда Энид вышла из транса и села на переднее место рядом с водителем, как будто садилась к маньяку в машину.       — Я не буду тебя убивать, — хмыкнула Уэнсдей, припоминая тысячу прослушанных тру-крайм подкастов. — Хотя я знаю много способов это сделать.       — Это не утешает!       Потирая покрасневшие ладони, чтобы согреться, Энид уже продумывала план побега: её глаза всё время косились на дверную ручку. Было непонятно, для чего её пригласили в машину в первую очередь.       — У меня даже есть мотивация тебя убить, — невозмутимо продолжила Уэнсдей, не осознавая, как крипово это звучало. — Ты сегодня была на нашей тренировке. Закрытой, между прочим. Я отвлеклась. На тебя. И ошиблась. Это достаточно весомый повод или это имеет смысл только в моей голове?       — Может, я лучше пойду?       — Нет, — тут же возразила Уэнсдей. — Ты кого-то ждала? Или тебе куда-то надо?       Энид прикусила нижнюю губу, переведя на Уэнсдей взгляд, полный смятения.       — Сначала ты размышляешь о моём убийстве, а потом предлагаешь подвезти меня? — протараторила она на одном дыхании.       Дышать и так было тяжело из-за ограниченности движений (спасибо неудобной куртке). На коленях расположилась спортивная сумка, два чехла на молнии и коньки. Сбегать будет проблематично из-за количества вещей, как и добираться самой до места назначения.       Она поджала губы, подкрашенные розовым блеском для губ, и вздохнула. Нервно топать ногой не перестала.       — Мне надо в аэропорт. Папа не сможет меня подвезти.       — Окей, пристёгивайся, я тебя подвезу.       Уэнсдей всё ещё вела себя невозмутимо: на лице была каменная маска, а закрытая поза никаких секретов не выдавала. Руки на руле, ноги на педалях, глаза на дороге. Обстановка выходила напряжённой, и чувство дискомфорта сдавило лёгкие Энид. С родителями поездки в аэропорт были весёлыми: папа вёл дорогу, подпевая радио, а мама читала интересные факты в Интернете о месте назначения.       — Итак, наша закрытая тренировка, — Уэнсдей не собиралась менять тему.       — Прости, я не знала, что она была закрытой! — Энид всплеснула руками, чуть не скинув коньки на пол. — Я же не украду ваши хоккейные приёмы для своего фигурного катания. Хотя иногда мне тоже хочется выбить кому-то зубы или сломать нос.       Уэнсдей кинула хмурый взгляд на неё, мол, «Ты-то? Ты не сможешь», на что Энид насупилась.       — Это неважно. Меня отправили в медпункт, но лёд был ближе.       — Опять обморок?       С губ Энид сорвался вздох. Вздох понимания, что Уэнсдей тоже всё поняла. Ещё с первой встречи было понятно, что у той не хватало энергии, чтобы нормально функционировать. Это никакой не секрет, если он был понятен всем окружающим, но всё равно было неприятно, когда копались в твоей душе.       — Обещаю больше не мешать вашим тренировочным процессам, — сменила тему Энид, потому что этот диалог, напоминающий допрос, начал больше раздражать её, чем смущать.       — Я принимаю твоё обещание, — на полном серьёзе отвечала Уэнсдей. — Теперь ещё один вопрос: аэропорт?       — Еду на этап Гран-при.       — Франция?       — Откуда?.. Как ты угадала? Ты ведьма или кто?       — Я не угадывала, я знала, — пожала плечами Уэнсдей. — Моя мама пригласила меня на просмотр этого этапа, будто она сможет поменять моё мнение насчёт фигурного катания.       Энид показательно скрестила руки на груди. Она уже догадывалась, какое мнение имела Уэнсдей на этот счёт. Она прекрасно знала предрассудки людей, особенно парней, которые не включали голову, когда говорили, но всё равно пытались впечатлить её. Мол, это всего лишь бессмысленное катание на льду со странными движениями под музыку. И прыжки для них были ни о чём. Они любили размышлять о фигурном катание так, будто уже выиграли все титулы и им это ничего не стоило.       — Мне, к слову, тоже не нравится ваш хоккей, так что всё взаимно.       — Ты слишком зациклена на внешнем образе, потому что ты фигуристка. Но в хоккее нет наигранных улыбок судьям. В хоккее есть жизнь, настоящая, честная и жестокая. У нас важны не лёгкость, изящество и количество вращений, а способность выдержать удар, понимаешь? На реальной силе.       — Ещё скажи пафосное: «Я падала, поднималась и продолжала бороться», — фыркнула Энид. — Хочешь удивлю тебя? Мы, фигуристки, тоже падаем. И даже если мы боимся, мы всё равно поднимаемся и продолжаем кататься, Уэнсдей.       Уэнсдей замерла, но вышло слишком резко. Энид моментально вернулась к взгляду испуганного оленёнка.       — Что такое? Прости, если…       — Ничего, — мотнула головой Уэнсдей, пытаясь успокоить сердцебиение. — Просто никто не называет меня по имени, только по фамилии или прозвищам. Иногда я забываю, как оно звучит.       — Оно… интересное. Ты правда родилась в среду?       — Нет, в пятницу. Пятницу тринадцатое.       Энид молча прикрыла глаза. С Уэнсдей невозможно было общаться: в ней всё было слишком неординарное, и это выбивало из колеи. То она говорила совершенно серьёзно, то использовала сарказм, то шутила по-чёрному. Она никогда не казалась обычным человеком, и Энид не знала, как с ней взаимодействовать. Это не Майли, с которой можно препираться. Это Уэнсдей, чёрт возьми, Аддамс.       В салоне воцарилась тишина, продержавшаяся до конца поездки. Энид попыталась расслабиться, насколько это было возможно. Салон из чёрной кожи, аромат чего-то деревянного и пряного и мелькающие пейзажи за окном — всё было спокойно и нормально, не считая водительницы. Тем не менее эта водительница бесплатно подвезла её до аэропорта и спасла от необходимости тратить деньги или идти пешком, когда у неё в запасе не было ни денег, ни сил.       — Приехали, — отрезала Уэнсдей.       Энид неловко поёрзала на сиденье, пытаясь одновременно открыть дверь и не уронить коньки с чехлами и сумкой. Прощаться было ещё более неловко: нужно ли ей что-то говорить или, может быть, всё-таки заплатить?       — Иди, пока не опоздала на рейс, — вскинула брови Уэнсдей, пока Энид замешкалась, придерживая дверь. — Удачи желать не буду — её желают только неудачникам.       «Мне подходит», — подумала, но не сказала Энид и захлопнула дверь автомобиля.

***

      Во Франции дышалось легче.       Возможно, дело в романтичной атмосфере, а возможно, в том, что Агнесс здесь не было. Энид позволила себе ненамного расслабиться, зная, что зрители на трибунах видели её не так, как Агнесс. Не так, как видела она сама. Можно было перестать одёргивать рукава-крылья нежно-розового платья. Перестать прокручивать в голове контент короткой программы и думать «Хоть бы не завалить двойной аксель».       Она выступила. Ничего не завалила, но где-то недокрутила, а где-то сделала помарку, и в общем получился средненький прокат для незаметной дебютантки. По результатам короткой программы — четвёртое место.       В конце проката в финальной позе у неё дрожали руки: она уже просчитала в голове цифры и они сложились в привычное, но раздражающее четвёртое место. Мисс Капри снова приобняла её за плечи в «Kiss & Cry» и сказала: «Молодец, что откатала». Низкие стандарты тренера заставили Энид усмехнуться: если доживёт до конца сезона, то уже будет хорошо.       Потом пост-прокатное интервью, на котором хотелось сбежать, и разбор полётов с мисс Капри, уже более конкретный без «Не упала — вот и хорошо». Они час обсуждали её заваленное ребро на лутце, недокрут на флипе и другие ошибки, а потом мисс Капри сжалилась над ней и отпустила, напоследок добавила: «Дорожки шагов на достойном уровне. Это хорошо продаёт программу».       Похвала от тренера в конце анализа ошибок — такая же награда, как и клубничные пирожные. Но они не превратились в наказание.       После Энид вернулась в отель, собираясь исследовать все его преимущества. Начала с массажа и отдалась в умелые руки массажистки, чтобы расслабить мышцы. Глаза закатывались от наслаждения сами по себе. Потом для закрепления результата она набрала ванну с английской солью, чтобы раскиснуть окончательно. Надо было пользоваться тем, что её соседка по комнате куда-то сбежала.       Горячая вода обволакивала тело и согревала, давая то тепло, которое Энид не получала на льду. Стойкий аромат лака для волос смешался с ароматом специальной соли. Она вытянула ноги вперёд, насколько могла, и стон удовольствия соскользнул с губ. Мысли «Ты не заслужила отдых» было тяжело подавить, но сейчас они отошли на второй план.       Как только она поговорит с родителями по телефону, то можно будет выключить уведомления и продолжить релакс, пока не вернётся соседка. Но пока что уведомления включены, и каждый посторонний звук раздражает, пока она наконец не хватает телефон с мыслями «Не дай бог это ДеМилль или ещё кто хуже!»       Но это сообщения от Уэнсдей.       Той Уэнсдей Аддамс, которая поймала её при обмороке, с трудом согласилась взять у неё пластыри с единорогами и планировала её убийство, потому что Энид по счастливой случайности забрела на её тренировку. Неужели она хотела продолжить дискуссию о разнице между хокеем и фигурным катанием. Это ведь было бессмысленно: каждая останется при своём мнении.       Скользкими пальцами разблокировав телефон, Энид с тревожно бьющимся сердцем нажала на сообщение.       «Моей маме понравился твой прокат».       Энид ожидала всего, только не этого. Уэнсдей что-то упоминала про то, что будет смотреть вместе с мамой программы, но это всё казалось несуразной шуткой. Это выбивало из колеи пуще прежнего, потому что мама для Уэнсдей — это Мортиша Аддамс для Энид. Вместе с мужем главный спонсор «Невермора», от которого во многом зависела карьера Энид.       Плескание воды и белый шум в голове нарушили тишину ванной комнаты. Пальцы глупо замерли над клавиатурой. В голове — пустота. Абсолютно ноль мыслей, как можно ответить на это сообщение, которое Уэнсдей, наверняка, отправляла с невозмутимым лицом. Она же не могла написать: «Спасибо, передавай миссис Аддамс привет». Они ведь с Уэнсдей даже не друзья, чтобы так общаться. Зачем ей вообще понадобилось вечером после тренировки писать Энид и морочить ей голову?       — Боже, я слишком много думаю, — взвыла Энид, опрокидывая голову на край ванны. — Надо уже хоть что-то ответить.       «Не самый удачный прокат для просмотра, но мне приятно», — с горем пополам написала она. Это был выверенный ответ: она не зазнавалась, но благодарила за высокую оценку посредственного проката. Уэнсдей могла просто поставить реакцию и не отвечать или ответить, но кратко и бессмысленно, потому что продолжать беседу нет смысла. Но она печатала и печатала, и три точки под её ником раздражающе мигали.       В один момент она перестала печатать, но нового сообщения в чате не появилось. Вместо этого появился экран входящего звонка.       Уэнсдей, чёрт возьми, Аддамс позвонила ей по телефону.       Зачем-то затаив дыхание, Энид нажала на зелёную кнопку. Сначала послышался непонятно что значащий вздох и сразу же голос Уэнсдей, от которого по спине Энид предательски побежали мурашки. Она приподнялась, всплеснув воду в ванной, и из-за холода на неё накинулась вторая волна мурашек. Наверное, стоило вылезти из воды и хотя бы накинуть халат, прежде чем отвечать на звонок, но было поздно.       — Не люблю переписки, — отрезала Уэнсдей. — Мне надо хотя бы слышать человека, чтобы проанализировать его эмоции. К слову, именно за эмоции маме и понравилось твоё выступление.       — Мне говорили, в компонентах я лучше, чем в технике.       — Это исправимо.       Энид подтянула колени к себе и поставила на них подбородок. Телефон крепко держала в руках над водой, чтобы не утопить. Грудь сдавило от смятения, и это ощущение никак не проходило. Она не могла делать вид, что они теперь… кто, друзья? Это было странно. Она отвыкла общаться с людьми, да и подруги в «Неверморе» у неё не было.       — Тебе неудобно говорить? — Уэнсдей вдруг нарушила тишину, хотя Энид подумала, что звонок близится к концу.       — Да нет, я сейчас одна в номере. Соседка куда-то сбежала. Она парница, так что думаю, к своему партнёру.       — Значит, вы тоже живёте не одни, — хмыкнула Уэнсдей. — Ненавижу выездные игры из-за этого.       Раздражённый голос Уэнсдей звучал… по-живому.       — И не говори. На прошлом этапе я жила вместе с Агнесс, представляешь? — выпалила Энид раньше, чем поняла, что Уэнсдей вряд ли будет интересно слушать о её детских проблемах в стиле «Не поделили песочницу». — Это моя главная соперница и по совместительству не очень приятный человек. Это как если бы тебя поселили с…       — С Барклай.       Энид тихо хмыкнула, соглашаясь с фактом, хотя на деле из женской хоккейной команды она знала лишь Уэнсдей. Было тяжело её не знать. Даже Агнесс знала, хотя для неё в жизни имели значение лишь две вещи: победы на соревнованиях и издевательства над Энид.       — Ты сказала, что живёшь с парницей, да?       — Да, она танцует в паре с Аяксом, если знаешь. Красивая пара.       — Почему ты выбрала одиночное катание?       — Меня хотели туда отдать, — пожала плечами Энид. На губах невольно возникла улыбка от воспоминаний из детства. — Мама говорила, что я принцесса и что мне бы подошло парное катание. Но не срослось. Видимо, не нашли достойного принца.       Уэнсдей усмехнулась, задумавшись о своём. Энид тоже.       На первых соревнованиях Энид убедилась, что одиночное катание — это её. Все взгляды направлены на неё. Тренер в этот момент думал только о ней, не о других воспитанницах и не о соперницах. Она действительно была принцессой, а лёд — её королевством. В ответ на свои успехи она получала аплодисменты. Только она.       В парном катании всё сводилось к тому, что выступали двое. Это было партнёрство, а партнёрство приводило к компромиссам. Энид не была готова, что будут хвалить не только её старания, но и старания партнёра. Она не хотела быть половиной чего-то, она хотела быть чем-то целым и отдельным.       Одиночное катание подпитывало её любовь к вниманию.       Но потом оно превратилось в ловушку.       Она перестала быть гениальной юниоркой, и её звание забрала Агнесс. Прыжки срывались, дорожки шагов выходили кривыми — её собственное тело предавало её. Нельзя было свалить вину на партнёра: «Он плохо подкинул», «У нас нет контакта», потому что это на все сто процентов её вина.       Виновата только она. Вместе с чувством вины пришли мысли «Я не справляюсь», «Я ужасная фигуристка», «Я не заслуживаю быть на этом льду».       — Ты здесь? — по голосу было слышно, что Уэнсдей хмурилась. — Я вспоминала, как миссис Уимс, наш тренер, постоянно нам угрожала, что отправит нас в парное, если не будем слушаться её. Это было давно, когда мы были несносными детьми. Сейчас это шутки; нас таким уже не возьмёшь.       — Я бы посмотрела на это. Вы же в фигурном катании будете как косолапые медведи.       — Значит, будем катать под «Красавица и Чудовище».       Энид нервно рассмеялась, а потом сама же испугалась. Последние годы она никогда не была такой расслабленной, когда на следующей день надо было выступать. Наоборот, она считала минуты до выступления — до конца позорного внимания. А сейчас она смеялась, потому что сарказм Уэнсдей оказался обезоруживающим, но и очаровательным.       Внутри всё сжалось от странных ощущений.       — Если я перейду в парное, то дам тебе знать, — улыбнулась она. — Тем более сейчас разрешили однополые пары.       — Обещаю не ронять тебя.       Очередной смех сорвался с губ, только на этот раз она не пугалась.       — Спасибо. И я, наверное, пойду, уже поздно, соседка скоро вернётся. Да и просыпаться рано, завтра всё-таки выступать.       — Конечно. Спокойной ночи.       Энид уже собралась сбрасывать звонок, как Уэнсдей вдруг снова заговорила:       — Забыла сказать. Мама хотела передать тебе: «Меньше думай о цифрах и о том, что надо прыгать. Просто живи». Не уверена, что тебе это поможет, я просто выполняю миссию.       — Да-да, снова передавай ей спасибо.       По выражению лица Энид всегда всё понятно: в начальной позе она думала о каскаде, потом о сольном прыжке. После дорожки шагов — о вращениях. По чуть хмурым бровям и сжатым губам можно было прочесть мысли, бесперебойно жужжащие в её голове: «Не упасть, докрутить, не запутаться в ногах, успеть по времени».       Она слишком много думала — переживала. И, оказывается, это было заметно.