Колючий лёд

      Закончилась первая разминка.       Уэнсдей всматривалась в девушек, рассекающих каток, но не видела светлую макушку Энид. В последние дни она была неуловимой: её невозможно было поймать до короткой программы и после тоже. Она снова захлопнула дверь перед носом Уэнсдей со словами: «Завтра произвольная. После неё я свободна для тебя и Италии».       Будто это был её план — заставить Уэнсдей испытывать столь нерациональное чувство — предвкушение.       — Мам, — с хмурым видом Уэнсдей обернулась на Мортишу, сидящую рядом на трибунах. — У тебя есть поминутное расписание?       Уэнсдей вела себя непринуждённо, для неё не существовало другого мира, кроме Мортиши и Энид. Но Мортиша раньше имела популярность в мире фигурного катания, и её появление на трибунах вызвало шепотки. Тем более они в своих тёмных одеждах контрастировали с белым холодным светом. Что на трибунах, что в зале дома Мортиша в кружевном чёрном платье держала спину ровно и вкрадчиво смотрела на всех. Уэнсдей спряталась за тёмным кашемировым пальто и убийственным взглядом.       — Ты ждёшь чьё-то выступление? — голос Мортиши звучал непринуждённо, но в её глазах блеснули искорки довольной кошки. Хотя, скорее, пантеры.       — Я не говорила про это. Я говорила про поминутное расписание.       — Не подтверждаешь, но и не отрицаешь. Кто тебя научил такому, дитя моё?       Уэнсдей показательно скривилась от покровительского голоса Мортиши и её чересчур ласкового обращения.       — Любимые родственники.       От Мортиши можно было получить только любопытство и никакого поминутного расписания. Заметно поникнув, Уэнсдей вернулась к наблюдению за прокатами. Платья со стразами сменялись друг другом, не привлекая внимания и сливаясь в калейдоскоп. От многооборотных прыжков кружилась голова, хотя не она их прыгала. Она признавала, что фигурное катание это невероятный труд, но фанаткой за пару дней не стала.       Уэнсдей — фанатка одной лишь Энид. И всё, на этом точка.       Периодически Мортиша наклонялась к ней, чтобы поделиться с дочерью комментариями о прокате, на что Уэнсдей ничего не могла ответить: она даже не отличала между собой прыжки и не понимала, что такое дорожка шагов. Время тянулось, терпение Уэнсдей лопалось. Наконец — последняя разминка. Энид выпорхнула на лёд в ветровке поверх тёмного платья, словно ангел в дьявольском обличье.       Внутри всё замерло. Рядом с Энид крутились другие фигуристки, то и дело взмывая в воздух, но Уэнсдей даже не смотрела на них.       — Кто именно? — Мортиша проницательно улыбнулась и, когда Уэнсдей скрестила руки на груди, добавила: — Даже не смей отрицать. Мне нужно знать, кто из этих девушек смог привлечь внимание моего скорпиончика.       — Мам!       — Я уже больше двадцати лет твоя мама, но впервые вижу тебя такой… влюблённой.       Румянец жаром пополз по щекам раньше, чем Уэнсдей успела это осознать. Она пожала плечами и мотнула головой — слишком много действий для той, кто хотел непринуждённо отрицать чужие слова. Пришлось смириться с тем, что в схватке с родной матерью она всегда проиграет. А в таком случае молчать и вовсе не стоит.       — Энид Синклер, — тихо пробормотала она. — Помнишь её? Она теперь моя… э-э, подруга.       Слова не вязались между собой, хотя обычно Уэнсдей была в разы красноречивее. Но для такой темы — дружбы — у неё недоставало слов в лексиконе.       — Разумеется, я её помню. Как фигуристка она мне нравится больше всех в Академии, просто я не знала, что она ещё и твоя… подруга, — по интонации Мортиши было заметно, что она не согласна с термином «подруга», который выбрала Уэнсдей. — Как вы познакомились? И как ваша дружба вообще случилась? Я помню, ты говорила, что в спорте нет друзей, хотя ты играешь в командный вид спорта.       — Она фигуристка, я хоккеистка. Мы не соперничаем.       — Это не полный ответ, моя дорогая, — Мортиша хитро сощурила глаза.       — Тебя интересует та часть, в которой я не дружу со своими сокомандницами?       — Та часть, в которой ты рассказываешь, как подружилась с Энид.       Воспоминания волной нахлынули на Уэнсдей, и уголки губ невольно поползли вверх. О, их первая встреча была легендарной с её резким «Тушь потекла. Поправляй макияж и уходи» и слезами Энид. К счастью, больше Энид не плакала (хотя бы в присутствии Уэнсдей), иначе бы она не смогла с ней общаться.       — Хорошо, храни свои тайны, — добродушно хмыкнула Мортиша, заметив улыбку Уэнсдей. — Но учти, что Гомез будет ещё любопытнее меня и так быстро не сдастся. Ещё и устроит дуэль с твоей Энид, чтобы узнать, достойна ли она, чтобы войти в нашу семью.       — А потом вы спрашиваете, почему у меня нет друзей. Даже я бы с трудом победила папу в дуэли, а Энид… она, скорее, от отчаяния начнёт кидаться в него коньками без чехлов, а не орудовать шпагой.       — На дуэли все средства хороши. А теперь давай вернёмся к фигурному катанию. Скоро кончится разминка.       Мортиша только в плюсе от этой ситуации: её дочь завела подругу и начала более благосклонно относиться к фигурному катанию, даже если этого не показывала. Уэнсдей не думала о том, в плюсе ли она. Она думала только о том, что скоро вживую увидит выступление Энид.       В «Неверморе» ходили слухи, что Уэнсдей встречалась (или просто спала) только с двумя типами людей — с горячими и красивыми или с победителями. На самом деле это было всего лишь совпадением, но Энид может стать исключением из правила. Она не победит сегодня, Уэнсдей не глупая, она это понимала. Сама Энид говорила: «Чудо, что я вообще прошла в Финал».       Но впервые Уэнсдей было плевать на золотой блеск медали. Ей слишком нравились лазурные глаза Энид, выискивающие в толпе на трибунах Уэнсдей.

***

      Запах льда непередаваемый, но Энид его чётко ощущала, когда выходила на лёд.       Она будто мысленно перенеслась в детство, когда все старты любой значимости проходили для неё беззаботно. По забитым до отказ трибунам разнёсся взолнованный гул. Свет софитов отражался на сияющем льду. Энид всю окутало ощущение, словно она парила в воздухе.       Мисс Капри успела ей сказать парочку мотивационных слов, но в них не было необходимости. Энид безошибочно нашла на трибунах две тёмные фигуры: кутающуюся в пальто Уэнсдей и роскошную Мортишу. Обе с интересом смотрели на лёд — на Энид.       Напоследок Энид послала мисс Капри улыбку «Всё будет хорошо». Это не обещание подиума или тем более первого места. Это её счастливая и уверенная улыбка.       Она выехала на середину льда, и мозг отключился. Всё остальное — на автомате. Тёмное платье с серебряной вышивкой облегало её тело плавными линиями. Стразы сияли на свету, переливаясь, будто настоящие бриллианты. С губ сорвался вздох. Оставались последние секунды до начала и…       Музыка взорвалась.       Энид потерялась в музыке, растворившись в ней полностью. Первые аккорды, мощные и драматичные, били по ушам. От динамичности программы моментально перехватило дыхание. Резкие движения руками разрезали воздух, а лезвия коньком оставляли после себя царапины. Ничего живого не осталось. Только драма.       Энид не колебалась, взмывая в воздух. Разгон идеальное отталкивание, три оборота, идеальный выезд. Получалось чисто и легко, будто она всю жизнь к этому готовилась. А ведь так и было, и её подготовка и измор голодом дали плоды. Зал ахал вместе с ней, удивляясь, что она на пике формы.       За приземлёнными каскадами и мыслями «У меня правда получается» последовала дорожка шагов. Она не просто скользила по льду, она рассказывала историю. Музыка ломалась, переходя от шума к тишине, но громче неё и скольжений стучало лишь её собственное сердце.       Зал замер.       Мисс Капри у борта сжимала чехлы для коньков в ладонях. «Хорошо, — думала она. — Очень хорошо. Если она и во второй половине будет так же…»       Но она ещё не знала, что ждало Энид во второй половине программы.       Снова три оборота и приземление. Не чисто, как в тот раз, — приземление вышло слишком жёстким, и по ногам разлилась ударная волна слабости. Оценка качества точно будет отрицательной. Стиснув зубы, Энид продолжила катать. Пока музыка играла, она должна была жить. Отмахнувшись от назойливых мыслей, она схватила конёк свободной ноги и вытянулась в вертикаль. Вращение вышло идеальным. За него должны были поставить максимум.       «Цифры, не подведите», — взмолилась Энид.       Снова комбинация вращений, от которой мир начал крутится ещё быстрее. Она кружилась и кружилась, пока перед глазами плыли цветные пятна. Она думала, что так и должно было быть. Она не знала, что это — первые признаки кислородного голодания.       Она просто продолжила, ощущая на себе взгляды зрителей. Взгляд Уэнсдей, прикованный к ней, ощущался острее всего.       С мыслью «Ради неё надо постараться» Энид заходила на последние прыжки. С трудом, она выстояла, но баллы всё равно снизят. GOE точно будет около нуля. В голове завихрилась буря мыслей: примерные баллы, позиция в турнирной таблице, сколько элементов осталось.       Последний каскад. Ноги ватные, мысли липкие, мурашки колкие. Двойной аксель — стабильно, тройной флип — хотелось бы тоже, но нет. Земля ушла из-под ног на долю секунды. Казалось, пронесло — она даже не коснулась рукой льда, но нет, она всё равно упала с прыжка. Поднялась. Доезжая программу до конца, она еле сдерживала слёзы, жгущие глаза.       Финальная поза оставила после себя горький привкус во рту.       Между хмурыми бровями пролегла складка. Ей оставалось дожить последние секунды, потом пережить объявление оценок и награждение других, а потом можно было отдаться в волю Уэнсдей. Мысли снова вернулись к реальности. Грудь встревоженно в рваном темпе вздымалась и опускалась. По пальцам пробежала хлёсткая дрожь.       Она отсчитывала секунды, чтобы не закончить программу раньше заявленного времени. Музыка постепенно стихала, но громкость оваций увеличивалась. Никто из них не верил, что фигуристка, в которую никто не верил, смогла выстоять. Они видели в ней слабую Энид Синклер.       И они были правы.       Никто не запомнит начало проката, когда конец был таким разочаровывающим.       Перед глазами разливалась темнота, не оставившая после себя ничего. Гул в ушах пересилил аплодисменты. Она рванула с центра к борту. Нужно было доехать быстро, пока лёд под ногами качался, как палуба во время шторма. Но после первого рывка в сторону ноги подкосились.       Колени согнулись. Тело завались вперёд.       Энид рефлекторно выставила руку вперёд, но смогла ухватиться только за пустоту.       Дальше только падение. И удар.       Глухой страшный звук встречи с льдом услышали только люди, стоящие у борта. Сердце Энид ухнуло вниз, и глаза закрылись. Мисс Капри подскочила на месте и потянулась вперёд, выискивая врача. Спортивный комментатор замер, не в силах найти слов для падения сразу после возрождения. В эфире только шокированный вздох и напряжённая тишина.       Боль пронзила висок. Крошка от льда запуталась в волосах. Тело дёрнулось и больше не двигалось. Энид не открывала глаза.       После тишины закрутился смерч. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился, чтобы она очнулась. Врачи уже несли носилки, а рядом с ними суетилась мисс Капри, кусающая губы. Все смотрели на Энид, и никто не видел, как на трибунах подскочила Уэнсдей. Её сердце колотилось в горле как бешеное. Мортише пришлось схватить её за руку и успокоить по-матерински настойчивым взглядом.       — Уэнсдей, дорогая…       Уэнсдей глупо моргала ресницами, не понимая, что происходило. Всё было так хорошо. Энид была счастливой на тренировках. Уэнсдей даже не отвлекала её перед прокатами. Или дело в том, что она пришла на Финал, хотя вообще не должна была ехать в Италию?       Сердце предательски сжалось в груди.       В зоне «Kiss & Cry» пустовало место. На табло вывели оценки за произвольную и за обе программы. Всем было всё равно — на табло никто не смотрел. Но цифра «5» издевательски сияла напротив имени-фамилии Энид.

***

      Мортиша не шутила в двух вещах: про своё влияние в Италии и про любовь к семье. Ей хватило двадцати минут и нескольких телефонных звонков — кому-то в администрацию больницы, кому-то в оргкомитет соревнований, кому-то, чьё имя Уэнсдей не запомнила, потому что всё её сознание было занято одним человеком.       Перед глазами проносились картинки-воспоминания с Финала: падение, Энид на носилках и кровь, оставшаяся на льду.       — Ты уверена, что меня пустят к ней? — голос Уэнсдей предательски подрагивал. — Я же не родственница, не жена. Просто подруга.       «Просто подруга» прозвучало жалко и с нотками отчаяния. Мортиша поджала губы и положила ладонь на плечо Уэнсдей, чуть сжав его в утешающем жесте. От её кожи исходило удивительное тепло. Непоколебимость Мортиши подавала надежду на то, что всё будет хорошо. После бессонной ночи это то, в чём нуждалась Уэнсдей.       — Мы, Аддамсы, не любим, когда нам отказывают. Поэтому я делаю всё, чтобы такое не случалось.       Теперь Мортиша перекинулась парой слов с врачом на безупречном итальянском и кивнула тренеру Энид. Та кивнула головой, но странно сощурилась, глядя на Уэнсдей, будто это она была виновата в падении Энид. Или ей показалось? Всё расплывалось перед глазами, будто краски под дождём.       — Четыреста двадцать четвёртая палата, — улыбнулась ей Мортиша. — У тебя немного времени. Я подожду тебя здесь.       Сердце сжалось от напряжения.       Мортиша успела поправить воротник пальто Уэнсдей и стряхнуть с него невидимые пылинки, прежде чем отпустить её в палату. Внутри всё было белым: светлым и стерильным. Низкий потолок морально давил. Ноги несмело ступали по чистому полу. От вида Энид: бинт на голове и капельница, тянущаяся к руке тонкой прозрачной трубкой, — внутренности сжались.       Заняв место у стула возле постели, Уэнсдей нахмурилась. Она не знала, куда деть руки и что говорить, поэтому сложила ладони на коленях и молчала. Энид проводила её взглядом, тоже молчаливым. Синяки под глазами, просвечивающие на светлой коже вены, натянутая на выпирающих ключица кожа — Энид выглядела подобно хрустальной вазе. Разбитой вазе.       — Когда ты говорила, что после произвольной ты будешь свободна для меня, я не думала, что ты говорила про больницу.       — Я тоже не планировала падать, — пробормотала Энид до ужаса сухими губами.       — Ещё бы, — фыркнула Уэнсдей. — Врачи говорили про сотрясение и истощение. Ещё чуть-чуть и…       — Ты знаешь итальянский? — Энид тараторила, неумело пытаясь перевести тему. — У меня есть дальние родственники из Италии, но думаю, они не смогут меня навестить и придётся ждать приезда родителей. Ох, ещё и с ними говорить…       — Conosco l'italiano, ma non bene come mia madre, — Уэнсдей сделала вид, что повелась на попытку Энид, но потом продолжила гнуть свою линию — по-другому Аддамсы не умели. — А что, если бы ты сломала шею на прыжке? А если бы ты больше не очнулась?       С пересохших губ Энид сорвался вздох. Уголки губ опустились, а ресницы начали подрагивать. Фальшивый энтузиазм пропал. Теперь красноречивое, гнетущее молчание.       — Ты меня слышишь?       — Слышу, — глухо пробубнила Энид.       — Тогда почему ничего не говоришь?       Энид снова ответила с промедлением:       — Тогда всё станет слишком реальным. А пока я была одна в палате с врачом без родителей, без мисс Капри, я просто была Энид. Не фигуристкой, которая рассыпалась к концу программы.              Уэнсдей не понимала, что отвечать на такое. Энид говорила про чувства — про давящую пустоту внутри, про крах чужих ожиданий, про вес собственных мыслей. Но у Уэнсдей были свои критерии: эффективность, коэффициент полезности и процент близости к успеху. Но чувства нельзя измерить, а боль — проанализировать.       — Но это ведь правда. Ты заняла пятое место, но…       — Я заняла пятое место? — оборвала её Энид.       — Да, пятое. Но ты анализируешь свои ошибки и двигаешься дальше. В следующий раз будет лучше. Это так и работает, Энид. Например, сейчас очевидно, что у тебя проблемы с питанием, принятием себя и своего тела, и из-за этого страдает твоя эффективность как фигуристки.       — Боже, Уэнсдей! — в сердцах воскликнула Энид и даже попыталась приподняться на локтях, но не смогла и плюхнулась обратно. — Ты можешь… больше не говорить?       Уэнсдей вскинула брови, не понимая, о чём говорила Энид.       — Ты говоришь то, что думаешь, но иногда нужно помолчать. Потому что прости, но я из тех, кто хочет слышать сладкую ложь, а не горькую правду. Может, я и правда чувствительная, как все говорят?       Энид смотрела на потолок так, будто он мог дать ей ответ. Лазурная радужка глаз потускнела, будто выцвела до едва заметного голубого. Ещё одна неаккуратная фраза, и цвет дойдёт до серого, но Уэнсдей ещё не понимала, какой эффект имели её слова.       — Я просто хотела тебя поддержать.       — Признай, у тебя это ни черта не получается. Мы слишком разные. Я не хочу слышать, что вау, какая я молодец, что докатала программу на истощении, подумаешь, упала в финале. Ты смотришь на меня и думаешь: «Она может больше, если будет делать это, а это не будет». Будто я этого не понимаю. Но я понимаю.       Энид зажмурила глаза, чтобы сдержать слёзы, заколовшие глаза. Уэнсдей оставалось молчать, выслушивая то, как до неё пытались достучаться.       — Я понимаю, что мне надо нормально есть. Но также я понимаю, что мне надо быть худой, чтобы легко прыгать, чтобы выигрывать, чтобы привлекать внимание.       — Ты и так худая, Энид, — замотала головой Уэнсдей. — Я легко могу обхватить твоё запястье пальцами, и ещё останется пространство.       — Вы все так говорите. Но я вижу правду.       Энид осеклась. Поняла, что сказала слишком много. Но слов будет мало для той, кто не привык слушать. Сколько бы людей не пыталась объяснять Уэнсдей важность эмоций, для неё это всё белый шум.       — Энид?       — Не надо.       — Посмотри на меня, Энид, — надавила Уэнсдей.       — Я же сказала, что не надо! Ты никогда не поймёшь меня. Ты Уэнсдей Аддамс, ты дочь главных спонсоров «Невермора». У тебя есть любящие родители, преданные фанаты и сотни девушек и парней, мечтающие с тобой переспать. Для них ты идеал. Для себя ты тоже идеал. Тебе достаточно просто появиться на публике, и все сразу станут шептаться, пока ты будешь морщиться от этого. Но я не такая. Я хочу этого внимания — хочу с самого детства. Поэтому я должна быть худой, потому что я должна выигрывать. Это единственное, что я могу контролировать. Это было моё решение довести себя до такого состояния, понимаешь? Не у всех всё получается само по себе.       — Ты прекрасно знаешь, что я работаю так же много, как и ты.       В палате вдруг стало тихо. Только писк приборов, тяжёлое дыхание Энид после монолога и биение глупого сердца Уэнсдей.       — Я же говорила, что ты не поймёшь.       — Тогда объясни мне, — жёстко отрезала Уэнсдей.       — Лучше уходи.       Слова били наотмашь. Энид дёрнулась, и монитор запищал чаще. Капельница качнулась на стойке. Она зашипела от боли — видимо, дёрнула катетер, и Уэнсдей инстинктивно схватила её за руку, прижимая к кровати, чтобы не выдернула иглу.       — Отпусти!       — Не дёргайся. Ты из нас двоих пациентка, а не я.       Ледяной голос Уэнсдей раздражал как никогда сильно. С ней разговаривать бессмысленно — вот почему её называли непоколебимой глыбой льда.       — Мне всё равно! — в глазах Энид плескалась такая ярость, какой Уэнсдей никогда не видела. — Какая разница? Хоть сотрясение, хоть я умерла. Всё равно я никому не нужна с этими прыжками. Всё равно я всегда буду пятой, шестой, последней и никому ненужной.       — Это неправда.       — Это правда! — Энид вырвала руку, забилась в подушку, тяжело дыша. — Просто хватит пытаться. Нам не суждено даже дружить. Хочешь я тебя познакомлю с той, кто тебе пара? Она сегодня заняла первое место.       — Чего ты добиваешься? — нахмурилась Уэнсдей.       Её руки наконец перестали держать Энид, но кожа до сих пор плавилась от фантомных прикосновений. Уэнсдей смотрела на неё — на исхудавшее лицо, на выступающие ключицы, на бинт, скрывающий рану. Она вспомнила первую встречу в раздевалке: Энид, забившаяся в угол, плачущая, с размазанной тушью. Вспомнила пластыри с единорогами. Вспомнила, как Энид ворвалась на лёд в кроссовках и смеялась, падая. Вспомнила, как держала её за руки во время вращения, и мир кружился, и было страшно, и было хорошо.       — Её зовут Агнесс ДеМилль, — продолжила Энид, будто издеваясь. — Может быть, ты её видела даже в Академии. Рыжая такая, противная, как змея. С такими же косами, как у тебя, потому что она твоя фанатка и подражает тебе. Вот она тебе подходит.       — Зачем мне она?       — Потому что она идеальная, а не слабая и чувствительная, как я. Её все замечают! Не отставай от всех.       Устало вздохнув, Уэнсдей потёрла переносицу. Раздражение клубилось внутри. Она не понимала, почему Энид так старательно пыталась выгнать её из палаты, будто назло ей, самой себе и всему миру. Уэнсдей, будучи Аддамс, сопротивлялась до последнего, но против напора Энид не устояла.       — Хорошо, — она выставила руки вперёд в знак капитуляции. — Тогда поговорим позже.       — Поговорим, — Энид криво усмехнулась. — Если обе захотим.       Уэнсдей покинула палату с чётким осознанием того, что Энид её отталкивала, и с таким же чётким непониманием, что с этим делать. За пределами палаты жизнь била ключом: слышались бодрые разговоры на итальянском и поспешные шаги врачей и медсестёр.