Колючий лёд

      Энид наконец дома.       Энид умирала от скуки, отчаяния и раздражения.       Ей прописали постельный режим: полный покой без телефона в течении недели как минимум, а также новый правильный рацион питания. Родители сначала причитали, что Энид довела себя до такого, потом плакались, что не были рядом с ней в такой травмирующий момент, а потом приняли инструкции врачей со всей серьёзностью. Даже чересчур.       Несмотря на то, что Энид не хотела никого тревожить, в первые дни её развлекали всевозможные родственники, а она чувствовала себя как на смертном одре при прощании. Так и хотелось им воскликнуть: «Эй, я жива вообще-то, а не умираю!» Но они хотели её поддержать, и она приняла это. В конце концов как она могла злиться на семью, даже если хотела?       Через пару дней она осталась только с родителями и Майли.       — Разве у тебя не учёба? — нахмурилась Энид, глядя на Майли, сидящую в кресле-качалке напротив постели Энид. — Ты всё-таки в медшколе, это серьёзно.       — Попрошу маму нарисовать мне справку о болезни.       — Она ветеринар.       — Значит, подделаю.       — Очень ответственный подход, — закатила глаза Энид.       Майли не стала отвечать на язвы сестры, и в комнате воцарилась напряжённая тишина. Было слышно только жужжание электронных часов — это всё, что родители оставили в комнате из техники. Энид закуталась в одеяло, хотя ей было не очень-то и холодно, и обнимала мистера Единорога. Он единственный делал то, что она от него хотела, — молчал.       Одновременно с этим был один человек, от которого она хотела услышать весточку, но она не могла проверить, написала ли ей Уэнсдей.       — Майли, а ты можешь кое-что для меня сделать? — Энид постаралась звучать мило, чтобы сестра не устояла, и даже состроила щенячьи глазки. — Сможешь проверить, писал ли мне человек?       Майли подалась вперёд, потирая руки, как муха в порыве любопытства.       — И кто должен был написать моей младшей сестрёнке?       — Уэнсдей, — на выдохе. — Больше не читай, просто проверь, есть ли новые сообщения. И я потом всё объясню.       Судя по выражению лица Майли, она явно узнала имя. Значит, придётся объясняться. Но сейчас это неважно: Майли всё-таки покинула комнату, и Энид наконец осталась одна. Пока в голове бились тревожные мысли, она мигом выскочила из-под одеяла и рванула к зеркалу. У неё было всего несколько минут, чтобы просто увидеть себя.       Она думала об этом слишком много — о том, как увидит заломы на волосах, отметины на коже после сна в неудобной позе, себя в смятой, чуть большеватой пижаме. Штаны висели на бёдрах, струясь по ногам и шелохаясь от каждого дуновения ветра. Рукава, наоборот, короткие, и Энид увидела свои тонкие запястья.       «Я легко могу обхватить твоё запястье пальцами, и ещё останется пространство», — слова Уэнсдей застряли в голове.       В больнице Энид не поверила её словам: она всегда видела свои пальцы заплывшими, а ладони гигантскими, но Уэнсдей говорила правду. Кожа натянулась вокруг костяшки, и смотрелось это болезненно… Нахмурившись, Энид перевела взгляд на зеркало. Она выглядела по-другому. Будто в ней что-то сломалось вместе с тем падением.       — Что не так? — прошептала Энид. Губы были до ужаса сухими.       Хмурый взгляд впился в собственное отражение. Пока Энид старательно пыталась понять, что с ней не так и что с ней сделали в Италии, она даже не заметила, как в комнату вернулась Майли. Улыбка моментально сползла с её лица. Она тут же схватила Энид за запястье и оторвала от зеркала.       — Энид, чёрт возьми! — неожиданно для себя крикнула Майли. — Я точно избавлюсь от этого зеркала.       — Нет! — воскликнула Энид, но хватка на её запястье стала сильнее. — Мне надо понять, что со мной не так. Я выгляжу как-то… по-другому.       Шёпот Энид напоминал навязчивые мысли вслух. Внутри Майли всё предательски сжалось. Недолго думая, она отпустила запястье сестры и переключилась на зеркало. К счастью, оно было напольным, а не встроенным в стену. Она подхватила его двумя руками и выставила за пределы комнаты.       — Нет, Майли, нет!       Теперь Энид стала цепляться за запястья сестры, но у неё было слишком мало сил для сопротивления. Майли не позволила вырвать зеркало у себя и перенесла его в спальню родителей. Энид вряд ли захочет подниматься на второй этаж ради зеркала. Тем более их спальню всегда можно было запереть на ключ.       Осознав, что она осталась без зеркала, Энид сползла по стене. Внутри что-то надломилось, и кровоточащие трещины поползли по её сердцу. По пальцам пробежалась колкая дрожь. Сил плакать не было, хотя глаза всё равно защипало. На месте её души зияла выжженная пустота, и Энид впервые задумалась, как она дожила до такого.       Взгляд снова упал на руки. Они дрожали просто так — потому что не могли быть спокойными. Так же, как и её навязчивые мысли, прорастающие в её сознании. На запястье остались красные отпечатки от пальцев Майли. «Появится синяк», — с содроганием вздохнула Энид. У неё всегда часто появлялись синяки. До этого она не видела в этом проблему.       Сейчас собственное существование Энид казалось проблемой.       — Энид, — голос Майли звучал мягче, когда она вернулась в комнате. Разумеется, без зеркала. — Больше так не делай.       — Я просто…       — Ты для этого послала меня проверить сообщения? — всплеснула руками Майли. — Она тебе не писала. А я с родителями просто пытаюсь заботиться о тебе, знаешь ли!       Энид подняла неверящий взгляд на Майли. Слова «Она мне не писала?» крутились на языке, но застревали. Почему-то она не могла их озвучить.       — Что у тебя ещё есть в комнате? — Майли скрестила руки на груди. Её васильковые глаза пылали серьёзностью. — Родители когда-то дарили тебе весы. Где они? Их я тоже конфискую.       Пока мысли крутились вокруг Уэнсдей, Энид даже не стала сопротивляться Майли, возомнившей себя надсмотрщиком в концлагере. Она указала рукой под кровать и обхватила себя за колени, пока Майли стала рыться в пространстве под кроватью среди коробок для обуви.       «Почему она мне не писала?»       Иррациональные мысли — конёк Энид. Она сама поссорилась с Уэнсдей, а теперь ждала от неё сообщения. Но разве это не то, что делали друзья, когда их друзья попадали в тяжёлую ситуацию? Хотя… это глупость. Уэнсдей не умела дружить. И, видимо, никогда не научится, как бы Энид не старалась.       Прижав весы к груди, Майли снова покинула комнату. На этот раз Энид даже не пыталась её остановить. Остатки старой жизни уносили из комнаты. Остался только мистер Единорог и навязчивые мысли. Когда Майли вернулась, одиночество ощущалось ещё острее.       — Прости, Энид, но мне надо быть радикальной.       — Либо радикальная, либо тебя и вовсе нет, — вздохнула Энид, пока Майли, подхватив её за тонкие руки, пыталась перенести на постель. Она всё больше напоминала хрустальную вазу, которая разобьётся от каждого дуновения ветерка.       — О чём ты?       — У тебя всегда или медшкола, или парень.       Слова сами выскользнули изо рта. Энид вообще не планировала затрагивать эту тему: она думала, что давно отпустила детскую обиду. Она попыталась с головой спрятаться под одеяло, но Майли сдёрнула с неё одеяло. Волосы наэлектризлвались, и стало холодно. Энид всегда было холодно, будто она не могла удерживать тепло.       — Сказала «А» — говори и «Б». О чём ты, Энид?       — Вы с парнем давно встречаетесь и никогда не расходитесь. Ты всегда будешь выбирать его. Однажды ты даже прогуляла пары, чтобы помочь ему в автомастерской, — поджала губы Энид. — Но когда я просила отвезти меня на тренировку, ты сказала: «Прости, у меня экзамены. Вот после них буду возить тебя». С тех пор я всегда добираюсь до Академии сама, пешком.       — Энид…       Энид знала, что сейчас скажет Майли: «Мне жаль, я не знала». Но это неправильно. Можно не знать ответы на тест по анатомии, а такое… просто не замечаешь. Сначала ненамеренно, потом — потому что привык. Майли была уверена, что Энид уже взрослая и самостоятельная. Но Энид просто хотела внимания старшей сестры.       — Это уже неважно, — вздохнула Энид. — Сейчас ты рядом. И родители любят меня снова чересчур. Может, это всё того стоило?       — Идиотка, не смей такое говорить! — голос Майли задрожал. — Ты… ты вообще что ли? Ничего и никто на свете не стоит тебя, если оно доводит тебя до такого. Даже если это я.       — Спасибо, буду знать, — кивнула Энид.       — Не говори так… будто тебе всё равно. Я-я… Энид, мне правда очень жаль, что я заставила тебя чувствовать. Но поверь, всё это время ты была для меня важна. Твои чувства важны.       Слова Майли действительно имели смысл, и Энид хотела бы в них верить. Но она не понимала одного:       «Почему она мне не написала?»       Энид впервые захотелось занять себя хоть чем-то, хоть едой, просто чтобы не думать.

***

      Ночные тренировки с Бьянкой не стали приятной привычкой, ради которой Уэнсдей жила весь день в предвкушении, но они тоже стали частью рутины. Первая их совместная тренировка вышла до ужаса… тихой. Только две клюшки, шайба, ворота и гнетущее молчание. Уэнсдей молчала, потому что она это она, а Бьянка, потому что хотела, чтобы Уэнсдей было комфортно.       На второй тренировке стало лучше. Не было миссис Уимс с её «Милые мои, работаем!», не было тренера Влада с его дурацкой привычкой свистеть в свисток, не было парней из «Грифонов», которые шептались бы, глядя на них. Только они вдвоём, правда у одной проблемы с тем, что она пытается всё контролировать, а у другой — с тем, что она играет больше инстинктивно, чем осознанно.       Работа пошла в гору только тогда, когда они поменялись ролями: Бьянка стала отвечать за выбор упражнений и критику, а Уэнсдей за игру с пониманием своих сокомандников. Сначала было много ругани: Бьянка злилась на Уэнсдей за высокомерие, но потом начала к ней прислушиваться. Уэнсдей раздражалась, что Бьянка не чувствовала игру, но потом признала: она хотя бы пыталась.       После первой ссоры «Да ты вообще играть-то умеешь!» наступило затишье, а потом — первый несмелый диалог в раздевалке. Сегодня Бьянка окончательно осмелела.       — Слушай, у тебя нет пластырей? Все ноги в мозолях.       Нахмурившись, Уэнсдей подавила порыв «Свои носить надо», а потом вспомнила, как однажды оказалась без своих и Энид одолжила ей пластыри с мультяшными единорогами. С губ сорвался горький вздох. Уэнсдей порылась в сумке, но нашла только упаковку обычных медицинских пластырей отвратительно серо-бежевого цвета.       — Держи.       — Почему ты выглядишь так печально? — весело фыркнула Бьянка. — Если это последние, то оставь себе, я не буду тебя обирать.       — Не последние, просто они не те, которые я ожидала увидеть.       Бьянка посмотрела на неё, как на сумасшедшую, и этот взгляд обычно означал «Я же вижу, что тебе есть, что сказать, так что говори». Уэнсдей поначалу не поддалась на провокацию и просто села на скамью, чтобы расшнуровать коньки, но потом сдалась.       — Обещай, что не будешь смеяться. И что никому не скажешь. Вообще никому — ни одной живой или мёртвой душе.       — Всё настолько серьёзно?       — Нет, мне просто так захотелось побыть пафосной, — закатила глаза Уэнсдей, а потом вернулась к серьёзности и даже сложила руки в замок. — Мне приносят удачу… пластыри с единорогами.       Снова взгляд «Ты точно сумасшедшая» от Бьянки даже не удивил Уэнсдей. Примерно такую реакцию она и ожидала.       — Они от твоей фигуристки?       Настала очередь Уэнсдей кидать странный взгляд на Бьянку, и теперь он означал: «А ты откуда знаешь?», на что Бьянка самодовольно ухмыльнулась.       — У меня есть свои уши в «Неверморе», но больше я тебе не скажу. Так что насчёт твоей фигуристки? Я давно не видела её здесь, с вами. Или, подожди, она что, та самая, которая упала под конец программы?       — Во-первых, у неё есть имя, а во-вторых… да, это была она.       — Теперь понятно, почему ты сама не своя в последнее время, — хмыкнула Бьянка со знанием дела. — Переживаешь за неё?       Уэнсдей поджала губы. Внутри клубилось странное чувство, словно их дружба с Энид была слишком личной, чтобы делиться ею даже с Бьянкой. Хотя они же всего лишь подруги. В голове всплыли слова Мортиши о том, что не стоит держать всё в себе, и Уэнсдей была готова взорваться от неопределённости.       Вот, почему она ненавидела чувства.       — Давай хотя бы уйдём отсюда.              Бьянка пожала плечами — ей всё равно, где говорить. Но Уэнсдей нет. Раздевалка и ночной лёд казались слишком пустыми, если она не слышала смех Энид, не видела её светлые волосы и лазурные глаза.       От нетерпеливости и любви к сплетням Бьянка остановилась в коридоре и предложила посидеть на диванчиках в зоне отдыха. По стенам коридора скользили непонятные тенистые узоры. Уэнсдей оказалась в привычной обстановке — кромешной мрачной тьме, но странное чувство клубилось внутри ещё больше.       — Так что?       — Да, признаю, я переживаю за неё, — вздохнула Уэнсдей. — У неё сотрясение после падения, истощение и постельный режим. Минимум неделю она не сможет тренироваться и даже просто сидеть в телефоне, а для неё это большая трагедия. Для меня, честно говоря, тоже. Не думала, что будет так странно не видеть от неё сообщения каждую минуту, пока ей скучно: я же ненавижу переписки!       Бьянка похлопала Уэнсдей по плечу, и по её снисходительной улыбке было заметно, что она понимала больше, чем говорила.       — Чемпионат США под вопросом для неё. И наша… дружба тоже.       — Ты как?       Уэнсдей бросила на Бьянку хмурый взгляд. Что значил вопрос «ты как?» Обычно у неё спрашивали, почему она вела себя как робот, какая у неё стратегия на игру и как она умудрялась побеждать каждый раз. Родители тоже не спрашивали про её состояние, потому что знали, что Уэнсдей проигнорирует этот вопрос. Но Бьянка… у неё были искренние намерения.       — Как я, это неважно. Важнее, как Энид.       — И всё равно, ты же тоже человек. Можешь даже не пытаться говорить: «Всё окей», потому что я вижу, что ситуация с Энид повлияла на тебя больше, чем ты думаешь.       — Возможно. Я просто не подхожу ей. Она сама мне это сказала.       — Подробнее.       — Сказала: «Хочешь я тебя познакомлю с той, кто тебе пара?» и рассказала про какую-то Агнесс ДеМилль, будто мне не плевать на неё! — всплеснула руками Уэнсдей. — Кто такая, чёрт возьми, Агнесс ДеМилль и почему она мне подходит больше моей Энид?       В пылу эмоций Уэнсдей не понимала, что говорит, Бьянке на радость. Безусловно, она поддерживала её, но не могла не посмеяться над реакцией Уэнсдей на обычные человеческие чувства.       — Она твоя фанатка, кстати. Лучшая среди наших одиночниц.       — Но она не Энид. Зачем мне она?       Бьянка снова бросила на неё многозначительный взгляд.       — Скажи: если для тебя так важна Энид, то почему вы сейчас не общаетесь?       — Потому что я и правда ей не подхожу, — вздохнула Уэнсдей и потёрла виски, чтобы спастись от подступающей головной боли. — Она худела у меня на глазах и доводила себя до истощения, а я ничего с этим не делала. Я не умею заботиться о ней. Я не умею быть рядом с человеком, которому плохо. Тогда в больнице я перегнула палку. Ей нужна была поддержка, а я… пыталась оперировать цифрами, а не чувствами. Я сказала ей то, что не стоило говорить человеку.       На минуту в тёмном коридорчике Академии стало слишком тихо. Гул в вентиляции лишь усиливал напряжение. Между Бьянкой и Уэнсдей было около полуметра расстояния, но они слишком хорошо понимали чувства друг друга.       — Знаешь, однажды я встречалась с девушкой, у которой была анорексия.              Уэнсдей повернулась к Бьянке. На её лице читалось непонимание — как история Бьянки поможет ей с Энид?       — Это было давно, ещё до «Невермора». Я думала, что если буду её любить, говорить, что она красивая, буду заставлять её есть, то всё это пройдёт. Не прошло. Родители положили её в клинику, а мы с ней расстались.       — И? Мы с Энид не вместе, чтобы расставаться.       — Ты слишком много думаешь о себе Уэнсдей. О том, что ты не заметила, ты пыталась, ты сказала что-то не то. Но сейчас важнее подумать о ней: что она думает, чувствует и почему так делает. Может быть, она пыталась достучаться, а ты даже не заметила.       Перед глазами пронеслись воспоминания их болезненного разговора в больнице. Всё было ровно так, как и сказала Бьянка. Они будто говорили на разных языках и даже не пытались найти что-то общее.       — Ты угадала, — усмехнулась Уэнсдей. — Но что я сделаю, если я не умею быть такой, какой ей надо? Я ненавижу чувства.       — Ты привыкла так думать. Но ведь Энид вызывала в тебе так много чувств, и разве все из них были неприятными?       Бьянка снова была права, но Уэнсдей это не бесило впервые в жизни. Она откинулась назад, столкнувшись головой о стену с глухим стуком. По пальцам бежала колкая дрожь с непривычки. Она говорила слишком много для той, кто обычно молчал или оперировал убийственными взглядами. В горле начало першить, но на языке крутился вопрос: «Что ей делать?»       Она так и не спросила — понимала, что ей нужно самой додуматься до решения.       — Спасибо, Бьянка. Давай уже расходиться.       — Надеюсь, я тебе помогла.       — Более чем, — поджала губы Уэнсдей. — Хочешь я тебя подвезу?       Бьянка не сдержала искреннюю улыбку радости. Ей нравилась новая Уэнсдей.

***

      Следующий день Уэнсдей начался с головной боли — слишком много непривычного за один день. Она даже побоялась самой ехать на машине до Академии и вызвала такси. У неё не было привычки любоваться мелькающими пейзажами, но хотелось себя чем-то занять, поэтому она взялась за телефон.       «Думать о ней, — повторила она про себя слова Бьянки. — О том, что она чувствует. О том, почему она довела себя до такого». Бьянка открыла ей глаза на многое. Дрожащими пальцами Уэнсдей ввела в поисковую строку браузера «Что делать, если у твоей девушки расстройство пищевого поведения».       Она написала девушка только потому, что так будет больше результатов. Только поэтому. Результатов было и правда много, даже глаза разбегались. Уэнсдей успела прочитать десяток статей, отсеяв некоторые за излишнюю воду и неэффективность. Но сколько бы в них не было статей или мнение авторитетных докторов, в них всех говорилась до боли простая истина.       Быть рядом. Не критиковать и не осуждать. Понимать, через что проходит ваш близкий. Не давить и не заставлять есть насильно. Создавать позитивную атмосферу. Не акцентировать внимание на весе. Быть терпеливым и поддерживающим.       Быть той, кем Уэнсдей не умела быть. Но ей хотелось постараться.       — Мисс, мы приехали.       Уэнсдей даже вздрогнула от неожиданной фразы таксиста. Она знала, что дорога от квартиры до Академии не занимало много времени, но сегодня она потерялась в чтении статей. Её окутывало чувство злости на мир за то, что многие люди несправедливо проходили через это, а кто-то даже не понимал их. И она была такой же.       Пришлось выбираться из машины, пока таксист не подумал, что она глухая. Морозный воздух ударил в лицо, но Уэнсдей даже ничего не почувствовала. У неё сегодня не было утренней тренировки, но она хотела позаниматься с тренером Владом, чтобы привести себя в гонку. Оставались считанные игры. Они и так проходили в плей-офф по очкам, спасибо упорной борьбе весь сезон, но Уэнсдей не могла позволить себе отвлекаться.       Или могла?       Как только она прошла внутрь Академии, перед глазами мелькнули чьи-то рыжие косы. В голове всплыло имя против воли Уэнсдей — Агнесс ДеМилль.       — Хэй, остановись! — воскликнула она раньше, чем успела подумать.       Агнесс тут же остановилась и недовольно скрестила руки на груди, пока не увидела, кто перед ней стоял. Её лицо мгновенно преобразилось — от удивления к подобострастному восторгу. Она не могла поверить, что её кумир сам подошёл к ней для разговора.       — Уэнсдей?       — Так странно, что ты знаешь меня, но я ничего не знаю о тебе, кроме того, что Энид не может перестать думать о тебе.       — Энид? — тут же насупилась Агнесс. — Причём тут она?       — У меня такой же вопрос. Я не знаю, что происходит между вами, но очевидно, что ты цепляешься к ней.       — Она цепляется в ответ.       Уэнсдей вскинула брови, как бы спрашивая: «Ты уверена?» Несмотря на то, что Агнесс была меньше ростом, чем Уэнсдей и Энид, она всё равно излучала такую тяжёлую энергетику, что ей бы позавидовала даже миссис Уимс. Уэнсдей не собиралась сдаваться и поддерживала зрительный контакт.       — Я могу понять, почему ты пытаешься подражать мне, — фыркнула Уэнсдей, глядя на рыжие косы Агнесс. Тошнотворная картина. — Но я не понимаю, зачем тебе терроризировать Энид. Ты же считаешь её слабой, не так ли? Но ведёшь себя ты так, будто она угроза для тебя.       — И что с того?       На этот раз уверенность Агнесс была наигранной.       — Ты и правда видишь в ней угрозу… — пробормотала Уэнсдей так, будто ей только что открыли смысл жизни. Картина и правда сложилась, но Агнесс поспешила возразить.       — Неправда! Она слабая. Она не может смотреть на себя без слёз. Она рассыпается от каждого падения и замечания. Ей никогда не быть такой, как я.       — Ей и не надо быть такой, как ты, чтобы быть прекрасной.       Броня Агнесс снова дала трещину. В её глазах мелькнуло что-то детское и обиженное, словно ей хотелось спросить «Почему я не прекрасная для тебя?»       — Зато я победительница. А она нет.       — Зато её хвалят, а тебя нет. Зато она со мной, а ты нет, — Уэнсдей скрестила руки на груди, копируя позу Агнесс. — Подумай о своём поведении и поведении Энид. Твои слова не шутки — они убивают медленно, словом за слово. Ты не можешь исправить прошлое, но ты можешь спасти будущее. Тебе больше хочется быть одинокой победительницей или такой прекрасной, как она?       Агнесс смотрела на Уэнсдей, молча сжав челюсть. Её мир разрушился до мелких острых осколков: Уэнсдей была совсем не такой, какой она себе её представляла. И она не могла понять, ей нравилось это или бесило.       — Я закончила.              Уэнсдей не нужно было слышать, что ей скажет Агнесс; она просто надеялась, что это заставит её задуматься так же, как она задумалась после слов Бьянки.       Уэнсдей двинулась в сторону раздевалки, чтобы оставить в шкафчике вещи и переодеться для тренировки с Владом и «Грифонами». Она и так задержалась, потратив время на Агнесс. Агнесс тоже задержалась, но она не хотела идти в раздевалку, чтобы снова пересечься с ней, хотя её тоже заждались на утренней тренировки.       Вместо этого она сорвалась и побежала до кабинета Валери Кинботт. На её кабинете висела позолоченная табличка «Спортивный психолог», и, к счастью, она была свободна для незапланированной беседы.       На сердце Агнесс было слишком много трещин, а Уэнсдей оставила последнюю, после которой всё разрушилось напрочь.

***

      Несмотря на то, что Энид прописали постельный режим минимум неделю, она не могла не прийти к мисс Капри, чтобы обсудить судьбу её участия в чемпионате США.       В кабинете мисс Капри было уютно, несмотря на внутренний холод мурашек Энид. На стенах висели фотографии её воспитанниц: не с награждения, а с прокатов, когда они счастливо улыбались в красивых платьях. В дальнем углу можно было заметить медали самой мисс Капри, но она делала акцент не на этом, а на своей работе.       Стол был усыпан стопками бумаг и чашками чая. Ей явно не хватало организованности, но Энид не собиралась её осуждать. Ей нравилась хаотичность мисс Капри: она делала её добродушной. Но сегодня мисс Капри смотрела на неё твёрдо, сложив руки на груди.       — Энид, ты же хочешь поехать на Чемпионат?       Не «милая», а Энид. Стоило догадаться, что больше с ней не будут возиться. Больше нет ей веры — даже сама Энид себе не верила.       — Хочу.       — Но при этом ты сама понимаешь, что не готова.       — Понимаю.       — Хорошо, — отозвалась мисс Капри. — Я не буду тебе говорить, что это всё серьёзно, потому что ты и так это понимаешь. Не буду тебе пересказывать слова врачей, потому что ты и так сама всё слышала. Но я хочу услышать, зачем тебе всё это — кататься, выступать. Только давай честно, Энид.       В горле ком. В голове слова — «Хочу внимания». То же самое она говорила Уэнсдей в больнице. Но сегодня ей хотелось сказать другое.       — Чтобы гордиться собой.       Не чтобы родители гордились ею и называли «золотцем». Не чтобы Майли обращала на неё внимание. Не чтобы они с Уэнсдей обе были победительницами. Ей хотелось быть нормальной и не радоваться победам, а наслаждаться тем, чем она занималась.       — Хороший ответ, — мисс Капри откинулась на спинку стула и наконец улыбнулась. — Тогда сейчас начнётся урок занимательной математики: до Чемпионата осталось четыре недели. За это время ты должна набрать вес, восстановить мышцы, перестать бояться еды и начать доверять своему телу. Думаешь, это возможно?       — Не бывает невозможных вещей. Только маловероятными.       Мисс Капри не сдержала усмешку.       — Окей, я принимаю твой энтузиазм за положительный ответ. Теперь давай обсудим несколько условий твоего возвращения на лёд и участия в Чемпионате: во-первых, ты прислушиваешься к близким людям и специалистам, потому что ты не должна проходить через это всё одна.       Энид кивнула.       — Во-вторых, ты будешь есть по расписанию, которое составит диетолог. Никаких отговорок и оправданий.       С промедлением, но Энид снова кивнула.       — И в-третьих, ты пойдёшь к нашему спортивному психологу Валери Кинботт, — мисс Капри скрестила руки на груди, всем видом показывая, что все её условия не подлежат обсуждению. — Она будет ждать тебя через полчаса на вашей первой встрече: сбежать не получится. Пропустить все следующие встречи тоже не получится.       Со вздохом Энид кивнула в третий раз. Её пальцы дрожали, когда она пожимала руку мисс Капри, скрепляя их договор. Ей даже нравилась строгая версия мисс Капри: она не считала её слабой и чувствительной.

***

      Энид сообщала родителям о первой встрече с мисс Кинботт, и те сказали, что приедут за ней, когда они закончат. У неё оставалось полчаса времени, чтобы побродить по Академии. Все разошлись по спортивным залам или льду, занятые собой и своими проблемами.       Коридоры казались до ужаса пустыми и холодными. В конце концов она подошла к нужному кабинету и села на кресла в ожидании, закутавшись в розовый вязаный свитер. Мама связала его за пару дней от нервов. Рукава были слишком длинными, и Энид всё время окутывала их вокруг пальцев, растягивая ещё больше. Тоже от нервов.       Когда оставалось пять минут до встречи, она уже начала топать ногой. Наконец дверь открылась, и Энид подумала, что мисс Кинботт пригласит её в кабинет чуточку раньше, но вместо этого она увидела… Агнесс? Разве у неё не тренировка в это время?       — Синклер?       — ДеМилль?       Агнесс выглядела ещё более растрёпанной и болезненной, чем сама Энид. Сегодня её медово-рыжие волосы струились по плечам и чуть вились из-за того, что она часто заплетала косы. Никакого макияжа на глазах, даже никакого тонального крема, которым она обычно скрывала веснушки и тёмные круги под глазами. У неё такой вид, будто она не спала несколько ночей.       — Ты тоже ходишь к Кинботт? — вздохнула Агнесс, переводя взгляд от кабинета к Энид.       — Теперь буду.       — Стоило догадаться. У какой фигуристки сейчас нет проблем с головой.       — А у некоторых их слишком много.       Энид не знала, что говорить и стоило ли вообще говорить. Это же Агнесс ДеМилль. Она не умела разговаривать и тем более поддерживать диалог. Складывалось впечатление, что она умела только побеждать и оскорблять.       — Всё в порядке?       — Нет, — Агнесс скрестила руки на груди. — Я слишком много о тебе думаю. Как и ты обо мне.       — Что, прости?       В ожидании очередного оскорбления Энид насупилась заранее.       — Без обид, но правда. Оказывается, я всегда слишком много о тебе думала, просто не замечала этого. Я только пришла в «Невермор» и сразу обратила на тебя внимание. Ты смеялась и улыбалась, когда каталась. А я так не умела. Умела только выигрывать. Мне было так больно от того, что ты своим смехом затмевала мои победы.       — Мне извиниться за это?              — Нет, боже. Это я должна извиниться. Я увидела в тебе угрозу и атаковала первой.       — Я помню, Агнесс, я помню. Ты сделала так, что я возненавидела себя. Ты называла меня тюленем, сладкоежкой, толстой, — всплёскивала руками Энид, пока её голос предательски дрожал. — Ты смеялась надо мной перед другими! Ты…       Агнесс вздохнула едва слышно.       — Я тоже помню об этом. Когда мы были вместе на льду, я видела только тебя. Для меня всегда существовала только ты, но я понимала, что на пьедестале есть место только для одного человека.       — И ты посчитала себя более достойной?       — Да. Но как оказалось, это не ты была слабой, а я трусливой. Мне было страшно, что ты лучше меня. Если не в прыжках, то в жизни.       Энид не сдержала горькой усмешки. Она помнила любовь Агнесс к хвастовству медалями. И этот человек ей сейчас говорил, что Энид лучше?       — Технически ты выигрываешь. Судьи так считают, и я так считаю. У тебя медалей куча.       — А у тебя было счастье. Любящие родители, прекрасный тренер, друзья и даже твоя Уэнсдей — у тебя всё это было, пока я не отобрала. Мне жаль. Я не говорю, чтобы ты меня сейчас прощала и мы резко стали подругами. Никому из нас не нужна эта дружба. Но я хочу перестать быть твоим врагом.       Энид молчала. В голове — белый шум. Слова не складывались в предложения; ей было нечего говорить. Агнесс причинила ей боль своим ядом, который стал частью Энид. Но при этом она не представляла свою жизнь без неё так же, как и Агнесс не представляла свою жизнь без Энид.       — Хорошо, — несмело пожала плечами Энид.       — Спасибо, — вздохнула Агнесс. — Я пойду. Тебе… успеха с мисс Кинботт.       Это было странно. Внутри проснулось чувство отторжения. Энид в жизни бы не поверила, что они с Агнесс обе окажутся такими же разбитыми, что она будет желать ей успеха на встрече с спортивным психологом.       Агнесс кивнула и пошла в сторону раздевалки, по пути завязывая волосы в пучок, чтобы тренер не ругался. Энид так и смотрела ей вслед: Агнесс была такой крохотной, хоть и делала вид, что она стойкая, но всё, что она слышала, это лишь критику от родителей и замечания от тренера.       Дверь в кабинет открылась, и в дверном проёме появилась Валери Кинботт, заставившая Энид вынырнуть из мыслей.       — Энид Синклер? — мисс Кинботт одарила её милой улыбкой. Всё в ней было светлым: небесно-голубой свитер, пшеничные локоны и золотая подвеска в виде луны на шее. — Проходи. Я как раз тебя ждала.       Энид сделала глубокий вздох и перешагнула порог кабинета.