Когда равны созидание и распад

      — Сёко!       Это больше походило на взрыв осколочной гранаты, чем на человеческий крик. Ни один звук в больничных стенах не имел права быть таким живым и отчаянно болезненным. Он донёсся из коридора и заставил Иэйри вскочить на ноги, едва не перевернув письменный стол.       Истина проста: когда Сатору кричит так — не отвечать можно, только если умер. Живые вылетают из кабинета, оббивая дверные косяки плечами.       Когда Годжо написал ей, чтобы шла в больницу, Сёко лишь равнодушно пожала плечами — она и не уходила отсюда: бумажной волокиты так много, что необходимо было задержаться допоздна.       И предполагала, что Сатору навалит ей или ещё больше работы, или принесёт каких-нибудь десертиков. Вероятнее, и то, и другое.       Сатору удивил — он притащил тело. В его руках оно абсолютно не двигалось и больше напоминало мешок с тёплой кровью.       Что было ещё удивительнее, Годжо не спешил опускать девчонку на кушетку или на пол, чтобы Сёко могла применить обратную технику.       Он стоял, крепко перехватывая её под коленями. Его обычно насмешливый взгляд теперь выжжен такой дикой тревогой, что Сёко на миг замерла, опасаясь подойти.       Тишина давила. Лишь один звук нарушал её — капли крови, собираясь на ткани, срывались вниз, врезались в кафель алыми звёздами; разлетались глухими, отчётливыми ударами, с пугающей монотонностью отсчитывая время. Будто кто-то отмерял последние секунды на старом, проклятом метрономе.       — Чего ты… — голос осип, и Сёко прочистила горло, торопливо подскакивая к нему. — Чего ты встал?! Быстро клади прямо на пол и…       — Нет!       Он не знает, как Сёко поняла; как за такой промежуток, в который уместились несколько секунд и один её быстрый взгляд по телу Хиномэ, можно было вообще понять хоть что-то.       Но Сёко понимает, пусть он и слова не успел сказать о яде и бесполезности сейчас обратной техники.       Она тревожно мажет по его лицу взглядом, делает шаг назад, разворачиваясь, и несётся по коридору так быстро, что полы её незастёгнутого белого халата развеваются, почти как паруса, а может, как крылья; что Сатору, едва за ней поспевая, отстранённо думает, не освоила ли она чудом пространственные перемещения. Сёко влетает в операционный кабинет, и Годжо захлопывает ногой дверь.       Хиномэ всё же потеряла сознание, как он и предполагал. Смертельная рана всё ещё смертельна, но не для этого места. Дальше всё сделает Сёко.       Сатору любил её за несколько вещей.       Её беспечность, граничащая с откровенным легкомыслием, иногда поражала его. Его, Годжо, поражала. Она, казалось, скользила поверх происходящего, беззаботно обходя то, что для других было камнем преткновения; игнорируя то, что другим ломало хребет.       Аксиома была симметричной: Сёко сказала бы то же самое про Годжо. Идеал бестревожности. Венец недосягаемости.       Проблема в том, что оба они это не всерьёз, ведь по-другому в этом мире можно выжить едва ли.       Сёко прикрывалась ленивым равнодушием, сигаретным дымом и тихим «да похер». Годжо — своей бравадой, вечными ухмылками и безумной по всем меркам уверенностью в собственной неуязвимости. «Посмотри-ка сюда», — читается в его широкой улыбке, бегущей строкой по белоснежным зубам. — «Вот это похер».       Сёко не показывала страха, но её пустой взгляд порой задерживался на очередном вскрытом трупе дольше необходимого. А когда она подносила зажигалку к зажатой меж губ сигарете, рука дрожала так сильно, что пламя плясало, — словно бунтуя в отместку за несколько часов абсолютной концентрации.       Годжо не боялся; страх у него несколько порос плесенью и покрылся паутиной, атрофировался, как атрофируются мышцы при длительной деактивации. Ему вообще не нравится это слово. Оно предательское и лично-уязвимое. Он предпочитает «скверное ощущение».       Он редко испытывал скверное ощущение, но, когда открывал дверь собственной пустой квартиры, свет из коридора падал наискось. Его застывшее в дверном проёме тело отбрасывало бесконечную тень. Ненасытная, уродливо деформированная, тень его была больше него самого и не помещалась внутри. И казалось, что растёт она с каждым днём; и казалось, что когда-нибудь он сделает шаг вперёд, но тень уже не двинется вместе с ним. Она останется на месте, отколется от его же тела и раскроет смертельные объятия.       Кроме неё здесь никто его не ждёт и никогда не будет. В этих стенах нет никого, кроме него и этой проклятой тени, и думалось, что однажды он не удержит её, и она поглотит весь мир, и его — поглотит тоже. И тогда наконец придёт тишина. Сатору иногда опасался этого. Сатору иногда об этом мечтал.       Есть в этой простой на словах, но сложной в реализации тактике что-то эффективное.       Притворяться, пока не станешь, пока собственное отражение в зеркале не начнёт глотать эти аберрации без попыток поперхнуться.       Халтурный гобелен самообмана; вывернешь наизнанку все эти стежки — увидишь, как по-убогому всё соткано. Зато как красиво всё поверхностно. Шито белыми нитками.       Стратегия — жить смело, будто бессмертны, и даже не заикаться об этом, потому что альтернатива слишком омерзительна, чтобы на неё полагаться.       Годжо стоит на передовой — противотанковый ёж для загробной дряни — и лупится со смертью; ещё и наслаждается этим, не иначе извращенец. Сдерживает её на входе: вышибает двери, где ей уже накрыли стол, встречает, как хорошего знакомого, и радостно пинает в челюсть. Он ломает ход вещей, заглушает её поступь заранее, чтобы никто не успел услышать приближение.       Сёко со смертью не бьётся. Она с ней договаривается — и если удариться в сравнения, то договаривается Сёко, как ушлый, беспринципный торгаш. Спорит, хватает её за запястье, когда та уже почти уволокла чью-то душу, шлёпает по протянутой руке, которая пытается подцепить гнилостным когтём чью-то жизнь. Отбивает её из тяжёлой хватки, что уже сомкнулась на горле. Возвращает назад: вдыхает воздух в лёгкие, загоняет кровь в вены, взгляд вдавливает в глазницы. Душу втаскивает в тело. Всё по своим местам.       А альтернатива — признать слабость. Признание этого — всегда про уязвимость. Уязвимость в магическом мире — про смерть.       Благоволение страху — приглашение к расправе. Поэтому они, конечно, ничего не боятся.       К этому можно привыкнуть, убедить себя и тогда ничьи глаза не увидят, как порой внутри рушится всё, что было кропотливо выстроено; и сам тоже не увидишь. Своеобразный способ остаться в разуме на своих условиях, только и всего.       Он никогда не признается ей в этом, но он любил, как она пытается над ним подшучивать. Признание было бы избыточным; наверное, она и так это знала — чувствовала на уровне нервного подёргивания века. Он издевательски улыбался, намеренно сыпал дурацкими насмешками — инфантильное хулиганство, от которого в её груди негодование моментально вставало на дыбы. Провоцировал, подрывал под ногами почву и регулярно бесил, как и в студенческие годы. Она должна была привыкнуть за столько лет, но выходило наоборот: Годжо как вечно мутирующая бактерия, к которой бесполезно подбирать антибиотик. Стоило ей свыкнуться с его привычными выходкам, как он щёлкал ей по носу более изощрённым способом.       Поэтому Сёко своими ироничными шутками старалась капать ему на мозг с такой же интенсивностью, что и он ей. У неё по умолчанию грустные глаза — внешние уголки ей будто оттянули вниз при рождении по приколу да так и оставили. И с каждым годом они упрямо ползли всё ниже. Сатору начинал опасаться, что однажды её глаза окончательно встанут на лице вертикально, как два восклицательных знака. Но, когда на её губах вызревала очередная колкость, направленная на него, свод век, линия взгляда — всё распрямлялось, сыпалось морщинками и хитрым самодовольством. Это ему нравилось куда больше.       И, наконец, он любил её способность мгновенно действовать в критических ситуациях. Её флёр усталой апатии и расхлябанность испарялись, уступая место беспримесной концентрации. Она вычёркивает из головы все ненужное и делает то, что необходимо, и делает мгновенно.       Как сейчас. Годжо будто моргнул — и вот они укладывают Хиномэ на операционный стол. Сёко задаёт несколько уточняющих вопросов, попутно всё же выпускает технику, убеждаясь, насколько неэффективна она сейчас. Время сжимается в резкие, отрывистые кадры. Отовсюду грохочут звуки: Сёко гремит какими-то банками, ловким движением затягивает ленты хирургической маски, трескает резинкой перчаток. Глухим щелчком включаются лампы над операционным столом.       — Вон, — коротко бросает она, не глядя на Годжо. И он медленно и неохотно, но послушно пятится, напоследок улавливая ошеломляюще громкий звук рвущейся ткани и металлический звон инструментов, и закрывает за собой дверь.       Годжо плюхается на жёсткий стул; Бесконечность не отключает и благосклонно позволяет стулу остаться незапятнанным. Ни к чему пластику помнить кровь того, кто в этих стенах не умрёт.       Он расставляет локти на коленях и переплетает пальцы в замок, чтобы не разнести к чёртовой матери настенные часы, которые будут изводить его громоподобными щелчками. Коридор больницы — стерильный и выцветший, обескровленный светом — тянется пустотой. Напоминает мёртвую кишку, выскобленную добела и натянутую между палатами.       Тут в воздухе — затхлый запах поражения, потому что вентиляции забиты надеждой, будто что-то можно изменить, и запах дешёвых дезинфицирующих средств, будто что-то здесь можно простерилизовать. А ещё коридоры воняют тлением под маской хлорки — сладковатое разлагающееся отчаяние. Полы вылизаны до блеска, но если приглядеться, в швах между плитками засохли чьи-то капли крови, въевшиеся, стало быть, навсегда. Некоторые из них принадлежат тем, с кем он когда-то смеялся и беззаботно шёл рука об руку. Сатору не приглядывается; он смотрит в стену напротив, в длинных, убегающих вниз, пятнах, будто кто-то плакал прямо на неё годами. На потолке трещины выглядят так, словно тоже хотели бы отсюда слинять, но не вышло.       Порой он слышит, как хрустят здесь под подошвой разводы засохшего моющего средства, а кажется, что кости. От этого не по себе.       Всё здесь будто специально сделано, чтобы чувствовать себя мерзопакостно. Даже кровати до того жёсткие, а одеяла, как саван, — и ты будто уже сдох, а лежишь в гробу и ждёшь, когда об этом объявят. Сатору мысленно помечает себе: нужно притащить матрас для Хиномэ — хороший и мягкий. От этой мысли плечи расслабляются сами собой, и он опускает голову ниже, упираясь локтями в колени. И одеяло побольше, она ведь мёрзнет.       Годжо ненавидит больницы, и посмотреть бы в лицо тому, кто их любит.       Он здесь ничего не решает, ничего здесь от него не зависит, и сила его заканчивается прямо тут, в этом месте. Он в этих стенах не Бог, бесконечная проклятая энергия ничего не значит, а Шесть Глаз здесь могут увидеть разве что утекающую жизнь и больше ничего. Всё бесполезно.       Ему кажется, что само существование этой больницы — это доказательство его не-могущества и не-всесилия.       Теперь остаётся только ждать. Годжо терпеть не может ждать, но сидит. И ждёт.       С последнего раза, когда он так сидел здесь, прошло не так много времени. Сатору измерял бы это не месяцами, а, скорее, вертикальным смещением по шкале безнадёги — был он в тот раз двумя этажами ниже; там, где уже не спасают, где очень холодно, а ещё неисправимо поздно. Рядом стоял Иджичи. Годжо по доброте душевной наваливал ему презабавный план, как будет разносить скопище стариков без разбора, кто виноват, а кто нет. А сам мысленно прикидывал: как лучше это сделать?       Можно собрать их всех вместе, расширить территорию или запустить фиолетовым, чтобы быстро, разом и не мучились. За мгновение превратить в ничто; стереть, как ластиком неудачные каракули.       Не становиться бо́льшим монстром, чем он является уже.       А если напротив? Чтобы сполна распробовали страх и боль, чтобы прожевали их до хруста ломающихся позвоночников и лопающихся органов, наглотались ею до тошноты, как когда-то глотали власть и чужие жизни.       Превратить их заседание в сюрреалистичную кровавую пантомиму, где жесты становятся судорогами, а мимика искажается осознанием медленного конца.       Сатору откровенно никудышный художник; черчение у него получалось прекрасно, как только взялся, но вот живопись — скверно, наверное, оттого, что упражнялся мало да практиковаться в этом не было нужды, но в этом случае… Ох, в этом случае, он бы постарался на славу.       Он, как безумный художник, мог бы расписать залы комитетов в оттенках кармического возмездия: сочащимися бордовыми мазками, тёмно-алыми разводами, тусклым металлическим блеском внутренностей, разбросанных в натюрморт.       Это отчасти не по-человечески.       Но, глядя тогда на юношеское тело на секционном столе, Сатору размышлял: а насколько он всё ещё человек? Он хоть что-то почувствует? Мерзость или облегчённое удовлетворение?       Вероятно, уже ничего.       Иджичи трясся, как лист, подхваченный резким осенним ветром, и казалось, сейчас и без того его слабая психика не выдержит, и он ляжет на каталку в морге рядом со столом. На котором под простынёй лежал Юджи.       Иджичи определённо стал на шаг ближе к этому, когда Итадори, будто почуяв приближение резни, воскрес и косвенно спас всех старейшин разом.       Юджи — славный малый, и думается, узнай он всю подноготную, всё равно бы не захотел их смерти. Выбрал бы пощадить их и забыть об этом.       А вот старейшины его не пощадили. И Сатору ничего не забыл.       Потому что сейчас за этой дверью суетится Сёко над ещё одним доказательством того, как эта гнилая система с устаревшими порядками и такими же устаревшими главенствующими перемалывает людей, как в мясорубке, просто потому что так устроены её застарелые шестерни.       Годжо тяжело вздыхает, устремляя взгляд на дверь. И ещё нужно притащить Хиномэ подушки. И ещё одно одеяло. И грёбаный обогреватель.       Сёко вышла через сорок минут и уставилась на него, сидящего у двери, с таким странным удивлением, будто не ждала его здесь увидеть. Будто они, не сговариваясь, случайно столкнулись где-то на Окинаве под одним пляжным зонтом. Нет — для атмосферы отдыха у Сёко слишком большие синяки под глазами и уставшее растерянное лицо.       Она заторможенно захлопала по карманам халата в поисках пачки.       — Пошли покурим, — и не дожидаясь его, поплелась по коридору к выходу.       Годжо нашёл её у бокового крыльца под желтоватым светом фонаря — она уже зажгла сигарету и затянулась. Задрав голову, разглядывала почерневшее небо.       Она выдохнула, повернув голову, и апатично рассмотрела его перепачканную кровью одежду.       — Ты своё пальто уделал, — без особого интереса констатировала Сёко. — Оно, небось, стоило, как вся эта больница.       — Если жалко, можешь постирать.       Сёко скрыла лёгкое удивление от того, что Годжо не парировал шутку. Неужели вымотался?       — Хочешь сказать, ты стираешь вещи, а не выкидываешь и покупаешь новые?       — Хочу сказать, что всегда готов протянуть руку помощи нуждающимся. Можешь продать его и жить на эти деньги полгода. Донашивать предлагать не буду, — он протянул руку и внаглую ухватил её за бок, ощупывая. Сёко поперхнулась от возмущения. — В длину тебе, конечно, будет велико, — устало продолжал он, — зато в ширину не уверен, что застегнётся.       Сил взбесить её у него всегда найдётся.       — Правда? — воскликнула она и с силой треснула его по руке, кое-как не выронив сигарету. — А ведь неплохо звучит. Я просто открою прачечную, буду стирать твои вещи, — и будто всерьёз задумалась. — Всё равно ты их меняешь каждую неделю. Твои сэкономленные деньги — моя зарплата. Что скажешь? Я уже даже слоган придумала, — она довольно усмехнулась.       — Какой?       — Бесконечная… чистота.       — Сёко… — Годжо зажмурился. — Предупреждай в следующий раз, когда будешь шутить, чтоб я уши закрыл.       Взвывающий ветер пролетел, снимая верхний слой улегшегося снега, и разогнал его вдоль дорог. Сёко поёжилась, но вместо того, чтобы хотя бы запахнуть полы халата, только прикрыла ладонью сигарету от ветра.       Они помолчали ещё пару секунд, и Сёко наконец заговорила:       — Как звать?       — Цуно. Хиномэ.       — Ты же знал, что она может использовать обратную технику?       — Знал.       — Она на секунду пришла в себя, когда я её зашивала. Красивые глазки.       Годжо вовремя захлопнул рот, не давая себе согласиться.       — Прогноз?       — Дырень в области печени просто здоровенная. Артерия в шутку решила, что ей не место в теле. От меня толку не будет, она сама всё сделает. Ждать нужно. Яд не даёт в полной мере восстанавливаться, но думаю, послезавтра к вечеру она полностью исцелится.       Сатору кивнул, брезгливо отмахнувшись от дыма.       — Она двух особых убила. И двух первого уровня.       — А?! — Сёко тут же развернулась. С недоверием прищурившись. Годжо засунул руки в карманы и покачал головой. — Шутишь?       — Не-а.       Сёко удивлённо присвистнула.       — Это уже интересно…       Переминувшись с ноги на ногу, она продолжала разглядывать небо.       — Ты завтра придёшь? Ну так, для вежливости спрашиваю, сделаю вид, будто ответа не знаю.       — Приду, — просто ответил Сатору и, хлопнув её по плечу, развернулся. — Бросай уже курить, Сёко.       — Не брошу, знаешь ведь, — улыбнулась она, выпустив струйку дыма.       И притворно вздохнула, наткнувшись на его кислое лицо:       — И нечего так на меня смотреть. Да-да, рак лёгких, инфаркт, гангрена, — закатила уставшие глаза. — Сатору. С моей техникой я переживу и их, и твои шутки… и твои попытки меня воспитывать, кстати, тоже! Завязывай, тебе это не идёт.       Ветер всколыхнул концы его шарфа, вытянув их в тёмно-красные языки. В нос ударил резкий запах железа, слишком привычный для Сёко.       — А тебе не идут эти штуки под глазами, — удивительно, но название для её синяков в этот раз он предпочёл не придумывать. Голос прозвучал непривычно плоско. — Иди спать.       Обычно она уезжала в Токио, в свою квартиру: не любила ночевать в кампусе. Бывало, что оставалась прямо в больнице — диван в её кабинете вполне мягкий.       Сёко вяло отмахнулась.       — У меня там ещё документы… заполнить надо.       Раздражённо прищёлкнув языком, он нетерпеливо обернулся, посмотрел сверху вниз:       — Кто-то умрёт, если ты не заполнишь их сейчас?       Сёко не успела ничего ответить.       — Ну и хер тогда с ними, Сёко.

***

      Тельце маленькой птички легонько стукнулось в стекло. Рассмотреть как следует Сёко не успела — когда подняла глаза к окну, только тёмное крыло и мелькнуло. Жить будет.       Она аккуратно потёрла веки, стараясь не размазать тушь по глазам.       Снег поутру сошёл с неба лавиной, но сейчас почти успокоился. Сёко опустила голову, погружаясь в отчёты, которые требовали её внимания.       Заночевала она всё-таки в колледже. Ощущала себя немного сонно, хотя спала хорошо.       На столе стояла большая коробка с дораяки, и Сёко стремительно опустошала её — каждый укус как утешение в этом хаотичном ритме жизни.       Она вздрогнула от резкого звука распахнувшейся двери и бесцеремонно ввалившегося в её кабинет тела. Кто-то явно покрупнее птицы. Кусок бисквита едва не застрял поперёк горла.       — Идиот! Опять ты без стука запёрся, как к себе домой! — с набитым ртом её возмущения не казались слишком грозными, и она торопливо отпила кофе из чашки.       — А ты жрёшь опять, — отозвался Годжо и хлопнул за собой дверью. — Я это предвидел. Как ты будешь кричать «да-да, войдите» с набитым ртом? Хочешь подавиться и помереть такой нелепой смертью? — он заглянул в коробку, рассматривая содержимое.       — И это ты мне говоришь? — Сёко опасливо придвинула коробку ближе к себе, подальше от него. — Забыл, как подавился в столовке колледжа желейным червём и потом выплюнул его прямо в лицо Нанами?       — Это было двенадцать лет назад, — Годжо прикрыл глаза. — И вполне возможно, что неправда. Может, тебе привиделось чего?       — Как всегда, Саторик. Между спасением мира и спасением собственной репутации выберешь последнее.       — А ты выберешь холодильник, — на автомате отбился Годжо, привалившись спиной к двери. — Хиномэ очнулась?       — Давно уже, — Сёко уложила ладони на стол и перегнулась вперёд. Локти её проскользили по дереву, взгляд — по пакетам в его руках. — Что это там?       — Это не для тебя.       Сёко набрала побольше воздуха для возмущений и уже было открыла рот, но вдруг сощурила глаза и склонила голову вбок. Осознание чего-то, что он не понял, мелькнуло в её карих глазах.       — А-а-а-а-а-а, — многозначительно протянула она, широко улыбаясь. Опустилась обратно в кресло. — Х-хе-хе.       Она всё продолжала и продолжала осматривать его с головы до пят таким довольным взглядом, будто видела впервые. Годжо этот взгляд не понравился. Очень не понравился. Он тут же подобрался и приготовился обороняться на всякий случай.       Иэйри в издевательски-успокаивающем жесте вскинула руки:       — Ну что ты, что ты! Я вообще ничего не говорю, Сатору, — торопливо начала она. А он вообще ничего и не понял. — Хиномэ, кстати, такая милая девушка… вежливая, добрая, — закивала Сёко понимающе.       Годжо настороженно вздохнул. А то он не знает. Только к чему это она?       — И с чего бы такие заключения? — вскинул бровь.       — Я бы и рада рассказать. Да вот только… — Иэйри состроила жалостливое лицо.       Годжо достал из кармана её любимый шоколад, который и так собирался отдать за вчерашнее содействие. Покрутил его меж пальцев и, дождавшись её одобрительного кивка с лицом капризной богини, принимающей дары, метко кинул ей в руки. Сёко не поймала. Плитка, отскочив от её рук, упала на стол.       — Выкладывай уже, попрошайка, — цыкнул он.       Иэйри с довольным лицом указала на дораяки:       — Знаешь, откуда они? — улыбалась она.       — Сгораю от нетерпения узнать. Прямо тлею, Сёко. Чувствуешь запах гари?       — Оказывается, Хиномэ была в сознании, пока я работала с её раной. Ну, в частичном. Но она услышала, как я бормотала, что скоро бинты закончатся… — Сёко откинулась на спинку стула, потирая щёку, — и что я хотела бы съесть дораяки… Прихожу утром в больницу, а тут доставка. И вот! Дораяки, а там, — она указала за дверь, — бинты.       Сатору с несвойственной для него сосредоточенностью всматривался куда-то в стол, почти не моргал. Не моргал, не шевелился, не глупил и не паясничал — задумался.       Сёко заулыбалась осторожно.       — Знаешь, я тут кое о чём размышляла…       Годжо внезапно отмер.       — А, так вот почему такой снегопад с утра валил. Ты это прекращай, Сёко. Синоптики в шоке.       — Точнее, вспоминала! — бодро продолжила она. — Времена студенческие и всё такое.       — Ага, — протянул он и развернулся, намереваясь выйти.       — О том, как ты бегал от одной девчонки к другой, — и Сатору замер. — Сколько там тебе было?.. Восемнадцать? Девятнадцать?       Он нахмурился и оглянулся через плечо, поджимая губы. Что она, чёрт возьми, такое несёт?       — Сёко, ты втихую стала лакать на работе спиртовую настойку прополиса… типа… без прополиса?       — Постоянно скакал по свиданкам! Из одной койки в другую, а потом так же резко перестал. Лет в… — она прищурилась, — в двадцать? Или чуть позже? Не помню.       Годжо недоуменно моргнул. Ну точно напилась.       — Мы с Утахиме решили, что у тебя член стёрся, — невозмутимо подытожила она, пожав плечами.       — Вы обсуждали мой член? Я растроган. Буду в Киото — обязательно успокою Утахиме, если она всё ещё волнуется за него спустя десять лет.       — Все считали тебя бабником. Нанами как-то обмолвился, что ты никому не будешь верен, но… Мне всё было очевидно. Знаешь… — гордо вскинула подбородок она, — у меня всегда было отлично с психологией!       Сатору весело осмотрелся.       — И у меня стойкое ощущение, что я пришёл в бесплатную клинику, а вместо врача в кабинете сидит сбежавший сумасшедший, который выдает себя за психолога. Можно я уже пойду?       — Ты просто никогда не относился всерьёз! — Сатору на этих словах почти смеётся: Сёко и не думает останавливаться. — Интрижки, способ покрасоваться, а больше ничего. Ты уже становился сильнейшим, очевидно, даже не задумывался о любви. Это было бы с твоей стороны попросту глупо: подставить пассию под удар врагов. Уязвимость. Слабость. Тебе не нужно слабое место, из-за которого до тебя могут дотянуться. Тебе необходим кто-то сильный, иначе он просто станет обузой. А потом… — и звонко щёлкнула пальцами, — мертвецом.       — Великолепный психологический портрет! — Сатору медленно хлопнул в ладоши. Потом ещё раз. — Надеюсь, ты заплатишь мне за то, что я это выслушал.       — Так о чём это я… — сладко протянула Иэйри, пробегая кончиками пальцев по краю стола. Задумчивость её была напускной. — Ах, да! Хиномэ хорошая девушка, — и глаза Сатору испуганно округлились. — А ещё очень сильная. Неудивительно, что ты в неё…       Её улыбка миновала все разумные пределы, растянулась до ушей, обнажая ровный ряд белых зубов. Ни один человек попросту не мог улыбаться так широко, при том оставаясь способным к членораздельной речи.       Сёко оказалась способна:       — Втрескался.       Последнее слово, думалось, не просто прозвучало — оно материализовалось и вылетело ему прямо в лоб раскалённой стрелой, что прошла навылет и понеслась дальше, сделала круг по орбите Земли — и вернулась, чтобы снова и снова таранить его череп насквозь, оставляя после себя лишь дымящиеся отверстия и дикий звон в ушах.       — Ч-чё?.. — Годжо резко выпрямился, острый кадык дёрнулся под кожей, а тон голоса просел вниз. — Что ты несёшь? Я же говорил тебе, что никотин плавит твои извилины быстрее, чем ты их залечиваешь.       Сёко сотрясалась от еле сдерживаемого смеха.       — Саторик, я же сказала, не осуждаю, — елейным голоском протянула она, внимательно глядя на ходящие желваки и то, как он стискивает пакеты. — Добрая, сильная, красивая. А фигура какая… — мечтательно выдохнула она.       — Не видел я её фигуры, — угрюмо процедил Сатору, с опозданием понимая, что неосознанно согласился со всем остальным.       Сёко залилась надрывным истеричным смехом. Сердитый вид Годжо ещё больше забавлял её.       — Угомонись уже, — Сатору развернулся и схватился за дверную ручку, чтобы выйти. — Я её знать не знаю.       — Правда? — преувеличенно расстроилась Сёко. — Эх, а вот она про тебя рассказывала… — ехидно обронила она, и Годжо тотчас застыл у двери.       Оба выжидали. Сатору боролся с собой, надеясь, что Сёко пояснит сама. Сёко нарочно молчала, с наслаждением наблюдая за его муками.       Годжо поджал губы, нацепил на лицо маску скучающего безразличия и повёл окаменелыми плечами. Повернулся.       — Ну и, кхм… что рассказывала? — спросил он, а выглядел так, будто с остатками самоуважения только что распрощался.       — О, о сущих пустяках. Рассказывала немного, чуть-чуть, понимаешь? — хихикая, она наблюдала за гримасой яростного раздражения. — Что ты помог с яблоками и вещами. Но знаешь… — загадочно протянула она, важно помахивая пальцами в воздухе. — Я в какой-то момент засомневалась, что это она про тебя. Подумала, что какой-то другой белобрысый, высокий, самоуверенный козёл в округе завёлся. Может, это и впрямь был какой-то другой Годжо Сатору? Милый и воспитанный брат-близнец? А может, параллельные миры схлестнулись, а, Саторик, и здесь затесался ты из другой вселенной?       Годжо молчал. Мысленная арифметика пошла явно не в его пользу:       Сёко общалась с Хиномэ + знает больше, чем должна = катастрофа. Вот дерьмо, угораздило же.       — Примерял, значит, личину галантного кавалера? Или напротив, вы, господин, сбросили наконец все личины, явив миру своё подлинное… — она театрально замахала рукой, будто обдувая веером шею, — ах, такое трогательно-нелепое естество?       Какого чёрта она вообще перешла на эту манеру речи?       — Продолжаю пребывать в блаженном неведении относительно предмета вашего бреда, коим вы ныне терзаете мой слух, — выдавил невозмутимо Годжо. — Иди в задницу, Сёко.       Сёко набрала в грудь побольше воздуха, лицо её раскраснелось от сдерживаемого смеха.       — Разбил собственное лицо, чтобы она тебя вылечила… — и выпалила с хохотом: — Ах, как романтично! Прямо как в дешёвых сёдзё!       — Заткнись.       — Вот оно что… Поняла! Ты, тугодум, застрял на стадии отрицания. Давай-ка доктор Иэйри тебе поможет.       — Сказал же, заткнись, Сёко.       — Почему ты без повязки, Сатору? — нараспев спросила она, улыбаясь. — В школьной форме ты всегда с ней. А вне работы — в очках.       — Потому что…       Годжо запнулся и задумался, увязнув в неразборчивой массе мыслей.       И правда: почему? Потому что ему нравилось, как Хиномэ в последнюю встречу смотрела ему в глаза? Какая слащавая глупость, нет, он решительно это отрицает.       Но когда он был в повязке, её взгляд метался по его лицу растерянно — по лбу, скулам, губам — как будто искал фокус, но возвращался к чёрной ткани, как к преграде. Потому что он не хочет находиться в несправедливой позиции, где он видит её глаза, а она его нет? К тому же, эта её аура… Полотно переливающихся светом нитей, на которые особо приятно смотреть без повязки.       Осознав, что молчит уже неприлично долго, Сатору нацелился на Сёко таким взглядом, будто пытался прожечь дыру в её лбу.       — Потому что не твоё нахер дело, — по-детски выдал он, не найдя, что ответить. И внутренне содрогнулся от собственной очевидной капитуляции. Полный провал.       Сёко скромно прикрыла рот рукой и беззвучно смеялась, запрокинув голову. Будто не она минуту назад гоготала на всю больницу.       — Не заливай, Сёко, а. Ты в курсе, что я бываю без очков и повязки.       — Конечно, бываешь, Сатору, дорогой! — пролепетала с преувеличенной нежностью. — Ну, например… когда, э-э. А! Когда ты собираешься размозжить кого-то фиолетовым — как я могла забыть! — издевалась Сёко и деланно ужаснулась. — Так ты за этим пришёл? Стереть Хиномэ как доказательство, что ты, оказывается, натура романтичная, а не наглый одеревенелый кусок безэмоционального чурбана?       Она сложила рукой печать фиолетового и шутливо будто бы выстрелила с невинным «пу».       Из всего спектра ужасающих звуков, достойных описывать силу фиолетового, она выбрала вот этот? Пу?       Сатору вскинул руку, соединяя большой и средний пальцы, и нацелился на Сёко.       — Может, мне лучше в тебя? А то от твоего бреда уши вянут.       Она бесстрашно ухмылялась, приподняв брови, пока в его пальцах не мелькнул зарождающийся отблеск фиолетового. Он двинул запястьем.       — Пу.       Сёко с визгом отпрыгнула, схватив со стола папку, будто та могла её спасти.       — Кретин! — вскрикнула она под его смех, а потом треснула ему этой папкой по голове, раз уж та оказалась в руках. — Я велела тебе никогда так не делать!       С ухмылкой он толкнул плечом дверь. Выдохнул как бы между прочим:       — И долго ты у неё торчала?       — Пару часиков, — произнесла она, невинно захлопав ресницами. — Болтали о всяком.       Годжо возмущённо фыркнул и закатил глаза с такой амплитудой, что Сёко на мгновение подумала, что они застрянут в черепе и уже никогда не выкатятся обратно.       — То есть ты уже сказала ей?       — О чём? О том, что ты за пару секунд можешь отрастить себе ноги обратной техникой, а к ней обратился, чтобы поглазеть?       — Чтобы узнать, как она её применяет, — поправил он раздражённо и вышел в коридор.       — Разумеется, — согласилась она, ничуть не поверив. Вышла следом. — Нет, не сказала. Сам будешь разгребать своё враньё.       — Враньё? Я не врал, она просто ничего не спрашивала.       — Вот оно что. Ладно, пошли уже, герой.       Сатору покосился на неё.       — Куда? Я и без тебя управлюсь.       — Я проверю сначала, не спит ли она, а потом приглашу тебя, — принялась объяснять ему, поправляя халат и важно цокая каблуками рядом. — Не врывайся без спроса, остолоп!       — Да знаю я! — проскрежетал Сатору.       — Правда, что ли? — иронично удивилась Сёко, припомнив, как он ввалился к ней пять минут назад. И как вваливается к ней абсолютно всегда.       Тихонько стукнув в дверь пару раз, Сёко просунула в палату голову.       — Это снова я, — улыбнулась она. — Можно?       — Сёко! — голос Хиномэ прозвучал радостно, и Сатору осторожно выдохнул, тихо и медленно, чтобы не прослушать ничего. Не спала. — Конечно, проходи.       Иэйри быстро проскочила через дверь, специально оставляя её приоткрытой.       Сатору слышал, как они тут же о чем-то быстро заговорили. Раздался тоненький звонкий смех. Он неспешно подошёл, встал сбоку от двери, подперев спиной стену.       — Я ненадолго, просто хотела сказать ещё разок спасибо, — прозвучал голос Сёко.       — Сёко, ты что… — удивлённо-возмущённо заговорила Хиномэ, но её мягкий голос было совсем не разобрать.       Сатору недоуменно нахмурился. Значит, он всё верно понял: они за пару часов успели перейти на имя, а с ним за несколько дней — она ни в какую?       — Это моя работа, — отозвалась Сёко тепло, а у Сатору отвисла челюсть.       Да как у этой язвы голосовые связки вообще смогли выдать такой тон? Он ничего подобного вовек не слышал. Годжо тихо барабанил пальцами по стене в ожидании.       — Я не сделала ничего особенного. А вот… Сатору, — намеренно громче сказала Сёко.       Годжо резко выдохнул и предупреждающе ударил затылком по стене.       — Он вчера притащил тебя в ужасном состоянии. И…       Ещё раз, сильнее.       — …так волновался за тебя.       Годжо прикрыл глаза. Чёртова ведьма.       — Правда? — спросила растерянно Хиномэ. — А… Где мне потом найти Годжо-сана?       Раздражение резко сменилось чем-то другим, чем-то, от чего уголки губ потянулись вверх невольно.       — О-о, Годжо-сан, — радостно вторила Сёко. — Годжо-сан припёрся сам! Могу позвать?       — Конечно, — спокойно уверила Хиномэ и добавила чуть извиняющимся тоном: — Сёко, прости, я не… не слишком пугающе выгляжу?..       В груди всё неустанно клубилось и клубилось нечто, распирающее лёгкие, рёбра и мышечный корсет, и Сатору оттолкнулся от стены, опасаясь проломить её одним лишь нетерпеливым биением сердца.       — Ты выглядишь чудесно! — прощебетала Сёко и чуть ли не выпорхнула из палаты, как фея, сияя самодовольством.       Прикрыла дверь.       — Надеюсь, твоя благодарность не заставит себя жда… Ай! Не надо! — сладостный трёп оборвался вскриком.       — Не заставит, — успокоил Годжо. Сёко попыталась увернуться от пинка, но не вышло. С ускорением она проскользила на каблуках по коридору, но лишь взорвалась хохотом, театрально ухватившись за ушибленную пятую точку. — Я прибью тебя когда-нибудь.       Костяшки его руки несколько раз простучали по двери, прежде чем он вошёл и закрыл за собой дверь. Секо приоткрыла рот: от удивления или возмущения — сказать сложно. То есть, Годжо и стучать может, когда хочет?       Хиномэ лежала на спине, прямо перед ним, как-то печально привалившись щекой к плечу. Услышав щелчок двери, повернула голову в его сторону.       Сёко не обманула — Хиномэ действительно выглядела чудесно. В целом, пугающе-мертвенные оттенки с лица сошли, вернулись в привычный тон. Тёмные волосы хаотично расплескались на подушке волнами, а прямая чёлка с завитками на концах сейчас смешно растрепалась. От мелких царапин, что исполосовали почти всё лицо, ничего не осталось. Кожа — молочно-белая, цвета зимнего облака за окном.       На Хиномэ была больничная светлая одежда — рубашка и штаны — явно велики для неё.       Она с трудом дотянулась рукой до подушки, на которой лежала и чуть приподняла её, пытаясь занять вертикальное положение. Выглядело это как попытка тонущего ухватиться за воду — абсолютно беспомощно, но решительно.       — Привет, — Сатору медленно приблизился.       — Здравствуй…те, — тихо сказала она и тут же нырнула взглядом вниз, не выпуская из рук подушку.       Опять смущается. Улыбку, самопроизвольно рвущуюся на его губы, он смог задавить лишь усилием воли.       Или не смог.       — Как делишки? Как бок? — Годжо встал рядом и поставил пакеты рядом с прикроватной тумбой.       Он опустил голову, чтобы встретиться с глазами Хиномэ — холодно-синими сейчас и переполненными лёгким удивлением. Несколько секунд её взгляд порхал от одного его глаза к другому, точно бабочка, не решающаяся выбрать между двумя одинаково яркими цветками. А после — устремился куда-то вниз, остановился.       — Хорошо, — тихо, но твёрдо. — Сёко наложила швы и всё обработала, — она неосознанно коснулась своей рубашки, и Годжо увидел толстый слой крепко перевязанных бинтов под ней. Он молча кивнул и подхватил стул, выставляя его рядом с кроватью. — Хоть это было и необязательно… — добавила она и едва заметно улыбнулась, а Сатору чуть не сел мимо стула.       Чёрт.       Обычно его рот работал на опережение мозга, но сейчас кто-то будто питание обрубил. Все слова и мысли спешно покинули разум. Он, вроде как, хотел задавать запланированные, выстроенные в строгий ряд, вопросы, но сидит и молча, и тупо, и так неуклюже таращится на неё.       Винил он в этом опять Сёко — та ему весь настрой сбила. Но в каком настрое он вообще сюда шёл?       Годжо откинулся на спинку стула, почуяв неладное.       Сёко убедилась в странности его поведения лишь со слов Хиномэ о нём. Даже не так, со слов немногословной Хиномэ — Сёко уже всё поняла, хотя даже своими глазами не видела.       Есть в этом правда, он признаёт. Он вёл себя несколько иначе. Он не стал бы перед Сёко даже оправдываться. Не стал бы спрашивать таким тоном о самочувствии Цуно — всё как-то само собой получается. Прежний он хаотично влетел бы в палату, вывалил бы что-то вроде: «Ну, как тут наша бедняжка, не издохла ещё?». Наболтал бы изводящих любое терпение глупостей, а после — улетел по своим делам.       Не явился бы сюда без дурацкой повязки, не стал бы молчать в эту секунду.       И самое чудовищное: он бы даже не думал сейчас о том, что сделал бы.       — Как мне… обращаться к вам? — робко нарушила тишину Хиномэ и своим вопросом заставила врубиться аварийный генератор в его голове.       Он улыбнулся. Амнезией Хиномэ точно не страдает, просто хочет уточнить из вежливости.       — По имени. Как и договорились вчера, — довольно протянул он.       Они, конечно, ни о чём не договаривались, но всё в порядке. В черепную коробку постепенно стали возвращаться привычные качества; первой, что в неё влетело, оказалась бесстыжая самоуверенность, что заняла своё законное место на троне.       Жаль, триумф недолго продлился.       Хиномэ слегка склонила голову, как будто обдумывала его слова, а затем согласно кивнула. И, прямо глядя на него, позвала:       — Сатору… — будто бы на пробу, но совершенно мягко.       Все силы скоординировались и разом полетели на удержание лица. Он своё имя помнил, не настолько идиот. Но ощущалось так, словно оно обрело новую форму, новый вес, новую, невиданную ранее силу, когда слетело с её губ. Странное чувство — скелет его будто обрастает новым человеком.       — Я хотела сказать спасибо, — тихо продолжила она и оперлась одной рукой на кровать, пытаясь сесть.       — Пустяки, — спокойно ответил Сатору. — Тебе нельзя вставать, — и поднялся на ноги, пытаясь уложить её обратно.       — Нет, — вдруг упрямо ответила она. — Это вовсе не пустяки, — продолжая подтягивать себя вверх, она поджала губы и болезненно сожмурила глаза.       Вот же упёртая. Он вздохнул, затем взял подушку, разместив её у изголовья кровати, и наклонился. Одна рука — под девичьи колени, вторая — между лопаток, чтобы не задеть рану. И осторожно перенёс Хиномэ на подушку, чтобы она находилась в полусидячем положении.       На лице замелькал целый спектр неожиданных эмоций. Упрямство в её глазах сменилось растерянностью, после — смущением и, наконец, привычной собранностью.       Годжо снова опустился рядом.       — Если бы вы не...       — Ты, — быстро поправил Сатору, и она коротко кивнула.       — Если бы ты не пришёл, я бы… — тихо проговорила Хиномэ, разглаживая несуществующие складки на одеяле. Пусто смотрела куда-то в него. — Так и осталась лежать в той земле.       Времени верно распознать ему колючую эмоцию от её слов она не предоставила, продолжив:       — У меня… Извини, не знаю, как правильно сказать, — Хиномэ в волнении перебирала края рубахи меж пальцев и посмотрела на Годжо в упор.       Он молчал и ободряюще кивнул, но отчего-то происходящее с каждой секундой нравилось ему всё меньше.       — У меня нет ничего, что я могла бы тебе предложить, — голос затих, а потом сделался неожиданно отстранённым и уверенным. Она заглянула ему в глаза. — Кроме денег. Я могу заплатить и…       Его взгляд застыл, и сам он — застыл тоже. В голове будто всё перевернулось, содержимое взбилось миксером и выплеснулось ему в лицо. Хиномэ говорила решительно, как само собой разумеющееся. Оттого тягостно, оттого острым комом что-то сжалось в горле.       Он пытался согнать с лица ненужное, но поздно. Череда эмоций всё же успела отразиться на нём, и Хиномэ споткнулась о каждую. Потому и осеклась.       — Д… деньги? — переспросил он, понадеявшись, что слух подвёл.       Хиномэ с энтузиазмом закивала.       Шестерёнки закрутились в его голове, Сатору всё пытался уложить то, что она сказала, а главное, чем это вызвано. Он снова замолчал, глотая болезненный момент.       — Я понимаю, что это не может быть достаточной благодарностью, но это хоть что-то… — торопливо заговорила она. — Я знаю, что тебя выдернули, и ты ведь потратил время, пока искал меня и наверняка больше, чем при обычном заказе…       Годжо расставил ноги, сильнее вдавливая грубую подошву в пол. Небрежно уронил локти на колени, сцепил руки в замок и подпёр ими подбородок, внимательно слушая. Хиномэ всё ещё говорила голосом — мягким, как дорогой бархат с тиснёным узором, но наброшенным на иглы. И от каждого её слова его тело подбрасывало в пустоту.       Видимо, для неё это действительно важно: прежде Хиномэ никогда не говорила столько слов за раз.       — …я знаю ставку у особых уровней, разумеется, она у тебя значительно больше. Это не проблема.       — Сколько? — спросил он.       — Ставка…       — Нет, — мотнул головой резче необходимого. — Сколько ты сможешь мне заплатить?       Годжо смотрел прицельно, настойчиво прямо в её лицо, надеясь считать хотя бы тень негативных эмоцией. Печаль, обиду, тяжесть — да что угодно, что выдаст её разочарование от того, что Сатору согласился. Пусть даже мерзость или отвращение. Хотел, чтобы она дёрнулась, чтобы брови сдвинулись, чтобы сжала пальцы. Хотел, чтобы она подумала о том, какой же он ублюдок.       «Давай, Хиномэ, — он подался вперёд. — Хотя бы одну».       Сатору ничего не считал. Потому что Хиномэ ничего не показала.       — Я заплачу столько, сколько скажешь, — спокойно отозвалась она, совершенно не раздумывая.       Как нечто абсолютно естественное, в порядке вещей. Хотя бы прежней нежности в её голосе не было, Годжо уже и этому был рад.       — Мне как-то неудобно называть цену, — не унимался он. Всё копал, и копал, и копал дальше в попытке раскопать хоть что-то, почти физически ощущая запах сырой горькой земли, потому что был уверен: нечто под ней похоронено.       Она подняла глаза.       — Сто миллионов йен.       Она была перед ним, как открытая книга, оставленная на какой-то важной странице, — только вот то ли он слепой, то ли страница исписана странным, неведомым ему языком, раз он не может прочесть ни слова.       Совершенно близко — можно дотянуться рукой, — но под каким-то заслоном, с отчаянной решительностью в глазах, предлагая ему деньги, чтобы вернуть долг за то, что он спас ей жизнь. Он не мог понять, что произошло. Да как же такое возможно?       Это совсем не вписывается в «спасибо», это похоже на холодную попытку откупиться, освободиться от того, что Годжо понимает очень смутно. Суть ускользает от него; всё равно что пытаться поймать и сжать пальцами туман. Но он здесь — невольный участник аукциона. Под лотом номер один — её случайно спасённая жизнь. В конце кто-то выкрикнет «продано»?       — Большая сумма, — Годжо покачал головой и потёр глаза ладонью, пытаясь скрыть взметнувшиеся от шока брови. — Но я думаю, что твоя жизнь дороже.       Фраза с двойным смыслом. Годжо подкинул её осторожно, точно монету; она вращалась между ними, сверкая разными гранями, и упала вниз.       Одна сторона ещё блестела — той первозданной чистотой, когда помощь даётся просто потому, что не могут иначе. Будь Годжо на её месте, он бы непременно услышал в фразе смысл, что жизнь неоценима. Он видел именно эту сторону и отчаянно надеялся, что она увидит её тоже.       Фраза — монета, упавшая одной стороной в грязь.       — Значит, заплачу больше, — отозвалась она.       Цуно выбрала ту, что испачкана.       Они всматривались друг в друга, и никто не спешил отводить глаза. Годжо пытался понять по её смиренному взгляду, о чём она сейчас думает, но едва ли мог разобраться в собственных мыслях. Он ни черта не раскопал, а лишь закопался сам.       — Ты уже платила когда-то за спасение своей жизни? — уточнил, прищурившись.       — Нет, меня просто… никто не спасал, — неловко ответила она и отвела взгляд.       Разумеется, особый уровень всё же. Особый уровень — особый гнёт.       Хиномэ продолжает говорить с ним так, будто он совершенно не упал в её глазах. От этого Годжо становится всё тяжелее и тяжелее с каждой секундой.       — А ты кого-то спасала? — Годжо, получив утвердительный кивок на свой вопрос, продолжил: — А деньги за спасение брала?       Хиномэ — неожиданно — нахмурилась, осознавая, к чему он ведёт. Наконец-то негативная эмоция. Жаль, что совершенно не в том месте.       — Нет? — подсказал он, чуть улыбнувшись. Ответ и так очевиден.       — Нет, но это ведь никак не связано…       — Ты ведь поблагодарила. Почему предложила деньги?       Хиномэ пристально рассматривала его руки, но, кажется, раздумывала не над вопросом, а над тем, как помягче высказать ответ.       — Не всем людям достаточно благодарности, — просто ответила она.       Внезапная догадка поразила молнией, остро прошлась с головы до пят, и Сатору тоже нахмурился. Только вместо озарения душу покрыл поганый, липкий осадок.       Йоширо ведь что-то говорил об этом, верно? Слишком проницательным быть не нужно, чтобы понять, на какую конкретную благодарность он намекал и какую не получил.       Годжо сомневается, что из-за него одного Хиномэ так поступает, наверняка там целая вереница проблем. И всё же стоило ему и вторую руку вывернуть.       Видимо, поэтому она так отпирается от любой, самой мелочной помощи. С Сатору она хочет расплатиться деньгами, чтобы стереть отпечаток его руки со своей жизни, чтобы не быть ему должной. Лишь бы он в дальнейшем её не трогал. Годжо совсем помрачнел. Просто катастрофа.       — Ты оценила свою жизнь в сто миллионов, верно?       Хиномэ насупилась, подняла голову и тут же принялась защищаться:       — Не за жизнь. Я предложила сумму за твоё потраченное время. Как за заказ.       — Ты думаешь, я получаю по сто миллионов за изгнание духа?       Хиномэ упёрто молчала.       — Значит, за жизнь, — кивнул сам себе.       — За твоё время, — упрямо поправила она. Годжо увидел, как она вспыхнула раздражением, но не на него. И также резко погасла, оставив на месте этого только прогорклый пепел. — Свою жизнь я бы не оценила так дорого, — и отвернулась к окну.       Фраза отлетела от гладких больничных стен и остро прошлась по внутренностям. Следом по палате разнёсся скрежет стула о пол — Годжо ближе пододвинул стул, чтобы сложить предплечья на край кровати и опустить на них голову.       — Хиномэ, Хиномэ… Ты что, добить меня решила? — голос прозвучал глухо куда-то в простынь.       Годжо почувствовал, что она повернулась. Поднял голову, уложив подбородок на сложенные руки, и посмотрел на её обеспокоенное лицо снизу вверх сквозь белёсые ресницы.       — Извини. Я вовсе не хотела тебя оскорбить или обидеть.       — Ты не сделала ни того, ни другого.       Хиномэ посмотрела с недоверием и вновь устремила взгляд в окно. Наверняка нашла там что-то невероятно интересное. Прямо как в той пуговице на его пальто.       — Эй, — мягко позвал он. — Ты мне ничего не должна.       Хиномэ хотела что-то сказать, но Годжо уже боялся того, что она может выдать.       — Сама стеснялась даже моти взять за помощь, а мне деньги пихнуть пытаешься, а?       Сатору, всё ещё продолжавший оккупацию её кровати, теперь принялся убирать пылинки с края её рубашки, что танцевали при столкновении с солнечным зайчиком — Сёко оставила крохотное карманное зеркальце на тумбочке. Хиномэ наблюдала за его пальцами с плохо скрываемой паникой в глазах.       — Я — это я. Вы ведь… — она запнулась, но быстро исправилась, — ты можешь быть другим человеком, не хуже, не лучше. Просто другим. Я же не могу судить всех по себе.       — Правда? Я так всю жизнь делаю.       Очевидно, что она обременяет себя невыполненным чувством долга за помощь, о которой и не просила даже. В её глазах спасение было не просто актом доброты, но и тяжким бременем, которое она не могла ни отбросить, ни принять.       Раскрытое зеркало перекатилось; солнечный зайчик ожил и выскользнул из-под его пальцев. Годжо замер, провожая его взглядом. Световой мятежник ловко попрыгал выше, убегая по её плечу и притаился в её волосах, будто подальше от него. Запутался в прядях, лёг на тёмный шелк с намерением остаться.       Хиномэ с чем-то боролась у себя в голове и, поймав его пристальный взгляд, со всей решимостью кивнула:       — Хорошо. Спасибо. Но всё равно, если я могу чем-то помочь, скажи.       Годжо рассмеялся, перекатывая голову по кровати. В нос ударил едкий запах дешёвого стирального порошка.       Вот неугомонная. Сделать хоть что-то ей всё-таки необходимо для собственного комфорта.       — Ладно, если ты так хочешь…       Хиномэ участливо закивала.       — Тогда у меня просьба. Даже две, — Годжо запрокинул голову и вдумчиво забарабанил пальцами по металлическому каркасу кровати.       Заинтересованности в глазах Хиномэ — как ни бывало, стоило только увидеть ухмылку на его лице.       — Ты сейчас скажешь какой-то пустяк, я по твоему лицу вижу, — отозвалась она, но теперь наконец-то улыбалась.       — Конечно нет! — опроверг он и поднял указательный палец. — Во-первых, ты задолжала Токийскому колледжу свои документы.       Хиномэ мгновенно открыла рот в попытке разразиться возмущениями, но не успела.       — Просто подашь, а дальше решишь сама, настаивать не буду!       — А я ведь сказала, что пустяк! — тихо запричитала она.       — Подожди, ты же вторую ещё не слышала.       Хиномэ сделала большой выдох.       Годжо театрально откашлялся, приложил ладонь к груди — мол, просьба серьёзная, святая почти — и с выражением мученика заговорил:       — Второе, — тяжело вздохнув. — Оригами.       Хиномэ страдальчески втянула воздух через нос и покачала головой, не понимая, как реагировать. На что-то серьёзное она и не надеялась.       — Научи меня складывать.       — Вот это уже просто смешно, — шёпотом.       — С журавля начнём, а там — как пойдёт, — с самым серьёзным лицом кивнул Годжо.       — Сатору…       — Я хочу удивить Иджичи, это наш помощник. Любит меня до жути! Я хочу каждое утро оставлять на его столе новых бумажных существ.       Хиномэ потёрла переносицу, посмеиваясь.       — Ты ведь издеваешься? И, наверное, над господином Иджичи тоже?       — Разумеется нет! Я уже пытался, у меня каждый раз выходит какая-то беда, от которой он почему-то… плачет. Но это наверняка потому, что у меня плохо получается.       — Я сама не умею складывать оригами, — виновато призналась она.       — Чего? Быть не может. У тебя пальцы явно предназначенные для этого, — Годжо взял её ладонь и завертел в своей руке, пытаясь что-то там разглядеть.       — Вы... Ты такой чудак. Я ни разу в жизни не складывала оригами, — улыбнулась Цуно, когда Годжо состроил жалобное лицо.       Она повернула голову на успокаивающий звук за окном: ветви дерева, как чьи-то пальцы, застенчиво постукивали по стеклу. Ворохи снежинок хаотично мелькали между деревьев. В этом году вновь обещали нетипично холодную зиму.       Отпустить её руку Сатору так и не решился, но и не держал намеренно — опустил на кровать. Просто позволил её расслабленной руке остаться поверх собственной ладони. Сидел, не двигаясь, и пялился на это.       — И я уверена, — повернувшись, Хиномэ осторожно вернула руку себе, — что господин Иджичи, если ты вообще его не выдумал… или тебя ужасно не любит, или боится.       Хиномэ вздёрнула бровь с выражением «я права?». Годжо улыбнулся. Что ж, проницательно.       — Ладно, насчёт второго ты… почти угадала. Но совершенно беспочвенно, — невинно сообщил он. — В глубине души он меня любит, я уверен.       — Тогда я точно не буду участвовать в этом… акте запугивания господина Иджичи, — мягко произнесла она. — Давай другую просьбу.       Сатору не стал спорить и кивнул.       — Тогда никаких больше бередящих мою ранимую душу разговоров о деньгах. И о долге ответных благодарностей тоже. Я помогаю, потому что хочу и ничего не жду в ответ. И если что-то отдаю, то ты принимаешь это без разговоров… — Годжо поймал ошарашенный взгляд и сделал паузу, позволяя Хиномэ вклиниться. Нацепил победную улыбку.       — Стой! — она всполошилась слишком поздно и хлопнула ладонью по одеялу, опасаясь продолжения. Но он уже и так сказал всё. Она поглядела на него, раздумывая.       Это был не совсем вопрос, но он смотрел нa неё в ожидании ответa.       — Если так подумать, — принялась упрашивать она, — я могу потренироваться складывать журавля, а потом научить тебя.       — Ха! Нет уж, поздно!       Хиномэ поддалась выразительному ожиданию в его глазах: голова её тяжело поползла вниз, словно шейные позвонки проржавели насквозь. Застыла на середине — и в сопровождении глухого выдоха окончательно рухнула в подобие кивка.       Вот и славно. Это для него своеобразное разрешение для дальнейших действий. Почти что билет, по которому он может творить, что захочет. Не то чтобы он и без него не мог это делать, но теперь Хиномэ не станет упираться. По крайней мере, он на то надеялся.       — Сейчас, извини, — голос Годжо прозвучал раньше, чем Хиномэ успела понять, что ему звонят.       Ему всё же пришлось снять локти с кровати и вытащить телефон из кармана брюк. Звонил Итадори, у них сегодня одно дельце, а Годжо куда-то запропастился. Сатору сбросил, тут же набирая сообщение, что скоро будет.       Нужно было меньше чесать языком с Сёко и сразу идти сюда.       Он начал подниматься со стула, попутно запихивая телефон в карман, и бросил мимолётный взгляд на Хиномэ, в ту же секунду замирая. Она откинула голову на изголовье — тёмные локоны причудливо переплелись с холодным металлом.       И смотрела пристально прямо на него. С той же неистовой сосредоточенностью, что и вчера.       Её синие глаза сделались глубокими океаническими водами, превратились в ловушку для времени — секунды утопали в них; Годжо, сам того не замечая, тоже.       И в попытке что-то разгадать в нём, рассекала взглядом всё глубже, слой за слоем, а смотрела — сквозь. Сквозь кожу, сквозь клетку рёбер, сквозь клеточную мембрану и саму Бесконечность.       Годжо, как полный кретин, споткнулся на ровном месте, не то зацепившись ботинком за ножку стула, не то в собственных ногах запутавшись. Табуретка с противным скрежетом пронеслась по кафелю, плечи Хиномэ вздрогнули от резкого звука, чёлка съехала на щёку.       — Мне… — Годжо подхватил злосчастный стул и осторожно поставил его у кровати, — нужно бежать. Ученики ждут.       — Конечно, — отзывчиво кивнула она и немного улыбнулась, отчего совсем не хотелось уходить. — Спасибо, что зашёл.       — Можно я приду сегодня вечером? — выпалил Годжо. — Расскажу тебе про школу, про учеников.       — Да, — рассеянно протянула Хиномэ, будто смутившись. — Конечно.       — Что тебе купить? — Годжо перепрыгивал с темы на тему, пытаясь выудить как можно больше информации.       — В смысле?.. Ты ведь уже что-то принёс, — она взглянула на пакеты. — Спасибо.       — Не, там ничего такого, — он пожал плечами. — Я имею в виду вещи. Одеяло? Какой у тебя размер одежды? — расширяющиеся с каждым его словом глаза Хиномэ он игнорировал. — Знаешь, по ночам тут такой дубак, что я таскал с собой обогреватель, когда приходилось остава…       — Нет! — вздрогнула она, едва не вскочив с кровати, и схватилась за бок.       В голове её словно бы крутилось много мыслей — и все неподходящие. Она явно пыталась оформить отказ так, чтобы это не нарушило данного обещания.       — Нет, спасибо, ничего не нужно, — со всей усердностью выдавила она, игнорируя смех Сатору.       Не повезло же ей на Годжо напороться. Будь на его месте другой человек — наверняка прислушался к её просьбе, не навешивая на хрупкие плечи новый груз долга. Он принял бы её отказ как данность, не стал бы давить, позволив остаться в зоне комфорта.       Годжо достал из кармана повязку и задумчиво покрутил её в пальцах, на мгновение представив этот путь. Действительно, можно было бы делать это мягко, осторожно, без резких движений; предоставить Хиномэ время, чтобы она привыкла, постепенно расширять границы и… Нет, Годжо этого совершенно не умеет.       Сатору всегда предпочитал решать проблемы нетипично. Для него нет золотой середины, есть две крайности. И если Хиномэ стоит на одной из них, ему несложно подтолкнуть её в другую. Если она стоит перед пропастью долга и обязательств, боясь туда сорваться, то Годжо её в небесный купол запустит, да так, что земля покажется лишь бледной точкой внизу.       Для него нет смысла мягчить страх и растягивать его. Есть смысл сделать так, чтобы чувство долга как таковое растеряло смысл.       — Ладно, — Сатору довольно улыбнулся.       Хиномэ облегчённо выдохнула, будто не ожидав, что он так легко согласится.       «Шоколадно, — Годжо успевал и намечать план действий, и перерекаться с самим собой. — Надо бы как-то не допустить инфаркта Хиномэ… Ай, ладно, будь что будет»       — Отдыхай, увидимся вечером.       Годжо быстро дошёл до кабинета Сёко, без стука вваливаясь внутрь намеренно громче прежнего.       — Ой, прости, совсем забыл постучать!       Она дёрнулась от неожиданности, вперив в него взгляд, полный гнева, но не успела и рта раскрыть.       — Скинь мне размеры одежды Хиномэ, — бросил он, наматывая на глаза повязку, и тут же вышел.