Когда равны созидание и распад

      — Обалдеть… какой же ты дуболом!       Никогда ещё постановка диагноза из её уст не звучала так весело и неоспоримо.       — Что она такое сказала тебе?       «Или даже не так… Что я должна сказать, чтобы ты и ради меня такое исполнил?» — в глубоком потрясении этот вопрос Сёко задала уже себе, потому что тот, кто должен был ответить на него или хотя бы услышать, растворился в воздухе.       Стоя в коридоре больницы и уперев руки в бока, Сёко в изумлении наблюдала за искажением пространства; оно мяло собственные углы, и из этого смятого куска снова и снова выпадал Сатору. Возникал прямо перед ней, скидывал охапку пакетов с коробками и снова исчезал, чтобы материализоваться мгновение спустя с новыми.       — А? — растерянно протянул он, сгружая небольшие коробки прямо на медицинскую кушетку. — Она сказала, что ничего не нужно, — бросил Сатору, прежде чем вновь пропасть.       Сёко прочистила горло. С трудом приняв скромный вид, что на её лице всё равно отливал неприкрытой хитростью, она дождалась его появления и протянула елейным голосом:       — Сатору, ты знаешь… мне тоже ничего не нужно.       Сатору оглянулся, чтобы невозмутимо осмотреть её с ног до головы.       — Ага, знаю, Сёко. Я тебе ничего и не купил.       Череду недовольств, проступившую на её лице, впитала разве что больничная стена напротив — Сатору опять пропал.       — Да что ты? — жалобно протянул Годжо, приметив её физиономию, которую Сёко стойко удерживала, ожидая его. — Наверное, я на тебя трачу недостаточно? Один твой вечно жрущий рот обошёлся мне, как квартира в Токио.       — А нечего было спорить со мной, сам виноват! — выпалила она беззлобно.       — Ты жульничала!       — Правила не запрещали!       Двенадцать лет назад Годжо Сатору ввязался в спор с Сёко Иэйри. Она предпочитала не рассказывать о самой сути спора, увиливая стандартным ответом, что не так важно. Важно другое — Сатору, к всеобщему удивлению, проиграл. И за этот спор он расплачивается, в самом буквально смысле этого слова, по сей день. На самом деле, Сёко удивлена, что тот случай, казавшийся простым пустяком, обернулся таким долговым обязательством. Она была уверена, что шестнадцатилетний Сатору просто соскользнёт с него. Но он действительно начал оплачивать её еду, хоть и бесконечно возмущался по этому поводу.       По условиям, срок его финансового рабства составлял всего четыре года. Но Годжо продолжил это делать. То ли из-за того, что забыл, когда нужно было остановиться. То ли из-за того, что привык и был не в силах отступить от когда-то данного обещания. Не исключено, что он делает это намеренно и однажды использует против неё как метод шантажа.       Сёко заторможенно моргнула, возвращаясь в реальность — абсурдную, нелепую, вздорную, но всё же определённо реальность, — и уставилась прямо перед собой.       Она переводила взгляд с Годжо на огромные коробки, забитые страшно предположить чем, с них — на цветные пакеты с логотипами брендов. Учинивший весь этот балаган как раз закончил переносить всё и теперь задумчиво крутил на пальце ключи от машины, пересчитывая добытое.       Дела с Юджи он закончил за два часа и отправился в магазины. Спустя ещё полтора — вернулся в больницу с тем, что караваном тянулось по коридору.       — Ты… Мать твою, скажи мне, ты совсем сдурел? — Сёко приложила ладонь ко лбу, шокированно усмехаясь.       — Ты о чём?       — Об… этом! — она энергично замахала руками, указывая на коробку размером с холодильник. Это что, обогреватель? — Сатору, у меня тут вообще-то больница, а не ярмарка, — и тут же прикрыла глаза, понимая слабость своего аргумента.       — А я тут торговать и не собираюсь.       Сёко вздохнула, переминаясь с ноги на ногу.       — Хиномэ показалась мне скромной девушкой. Так нельзя, Сатору, — качнула головой. — И она наверняка к такому не привыкла, раз росла в детском доме.       Об этом он ей не говорил. Выходит, Хиномэ сама рассказала Сёко. Да и какая уже разница, где она росла. Она очевидно богата, она предложила ему сто миллионов.       — Ну, как отвыкла, так и привыкла, как говорится, — хмыкнул он.       — Сатору… Так вообще не говорится. Ты не можешь придумывать что угодно, а потом говорить «так говорится», выдавая за народную мудрость!       Незаинтересованный, он лишь пожал на это плечами.       — Почему? Могу, я же только что это сделал.       — Серьёзно, Сатору, это чересчур. Ты хоть понимаешь, в какое неудобное положение её ставишь?       — Не драматизируй, Сёко. Это просто вещи.       — Просто вещи?! — вскрикнула она и, вспомнив, что сама запрещала Годжо орать в больнице, перешла практически на шёпот. — На кой чёрт ты набрал люксовые бренды, дурень? Думаешь, она этого не заметит?       Сатору нахмурился и сунул руки в карманы брюк.       — Я просто купил вещей там же, где обычно покупаю всё себе. Или мне надо было бегать по всему Токио в поисках распродаж?       — Выпендрежник, — легко вынесла вердикт Сёко. — Пижон, — и ещё один.       Тот стоял, оглядывая её озадаченно, словно бы не понял поводов для возмущений.       Вероятно, он и вправду не осознавал. Сёко помнила, что Годжо, еще будучи подростком, был тем ещё модником. Он не просто носил качественную одежду — он обожал её, тратил на неё баснословные суммы.       Однажды в школе она уронила его очки. Этот липкий ужас, холодом расползающийся по позвоночнику, Сёко помнит до сих пор. Она тут же подняла их, осмотрела на наличие царапин, а облегчённо выдохнула только тогда, когда не обнаружила ни одной. Сатору же просто наблюдал за ней; его смех был громким и беззаботным.       С тех пор его увлечение показной роскошью поубавилось, он перестал намеренно демонстрировать денежные возможности, но дорогие вещи носить продолжал.       И Сёко нравилось таскаться по магазинам с Сатору и Сугуру. А потом… потом уже просто с Сатору. И нравится до сих пор, до отказа ног, по-настоящему нравится. Годжо — единственный человек, который не просто стойко переносит всё это, он — и агитатор, и предводитель, и финансист.       Когда они отправляются на шопинг, Сёко с гордо поднятой головой направляется в магазины, от которых хотя бы волосы дыбом не встают. Годжо плетётся рядом, чешет языком без умолку, тянет через трубочку какую-то невыносимо сладкую — по мнению Сёко — дрянь. Даёт ей время и терпит, терпит, терпит… А потом исчезает.       Сёко даже не беспокоится — знает, где его искать. Премиальный отдел.       Догадка подтверждается неизменно: подобно стайке воробьёв, обнаруживших щедро усыпанную зерном кормушку, консультантки улыбаются, внимают, кивают, порхают между стеллажами.       Сёко их не осуждает, конечно. Да и за что? Высоченный, очевидно очень богатый, с обворожительной улыбочкой.       Ни невыносимый характер, ни повадки безумца, ни профессиональная его деятельность, ни цена за его голову, известная в определённых кругах, — ничто не является столь убедительным сдерживающим фактором, как осознание простенького факта: стать объектом его внимания — значит неминуемо превратиться в труп.       Об этом его недостатке они, разумеется, не ведают — и хорошо.       Для них у него недостаток иной, более очевидный — Сёко. Она заходит с мазохистским удовольствием и хитрой физиономией, подплывает к Годжо, впитывая десяток смертоносных взглядов. На сестру с братом они совсем не похожи, а то обстоятельство, что Годжо успевает накидать целый ворох одежды и для себя, и для Сёко, отражается совсем безмолвной печалью в глазах сотрудниц.       Если бы Сёко кто-то спросил, что покажется ей настолько сюрреалистичным, что, увидев это, она бы, наверное, упала замертво, а следом и весь мир схлопнулся, — то это был бы взгляд Сатору, направленный на ценник. Нет-нет-нет, такое не приснится даже в самом страшном кошмаре, не возникнет в помутнённом сознании.       Потому что если однажды Годжо замрёт перед полкой, прищурится и скажет: «Хм, а не дороговато ли?» — значит, вселенная дала здоровенную трещину, солнце встанет с запада, а все вулканы начнут извергаться разом.       Может, поэтому Сатору и не смотрит — мир бережёт.       Но даже этот исход событий она выберет с большей вероятностью, нежели признается, что в этом выборе она полагается на него. Она никогда не скажет вслух, достаточно и того, что она признаёт это мысленно. Сёко считает его вкус практически безупречным: не чрезмерно вычурным, не слишком простым, но всегда стильным и бесшовно вписывающимся в любой контекст. Но одаривать его такими комплиментами она не планирует, маскируя их в других словах.       — Ц, позер несусветный! Ты хоть ценники из пакетов додумался вытащить?       — Додумался.       Она кивнула и коварно, с лёгким присвистом хмыкнула.       — Избавь меня от своих бредней, — отрезал он, мотнув головой.       — Я ничего даже не сказала, — невинно протянула Сёко. — Да и смысл что-то говорить? Ты ведь… тугодум. У тебя и мозгов-то понять не хватит.       — Понять что? — выдохнул он раздражённо.       — То, насколько всё очевидно, — вдруг серьёзно ответила она. — Может, свои три извилины ты и способен обмануть. Но мне-то не ври. По одному твоему голосу — уже всё понятно. А помимо голоса, Саторик, есть и взгляд, и действия.       Взгляд его сейчас — «вот ведь прицепилась, старая язва» — Сёко тоже успешно распознала.       Годжо стоял молча, не придумав ничего лучше. Любое слово сейчас — новый снаряд для её артиллерии. Но Сёко и не то чтобы требовались его возражения.       — Спешите видеть, — она театрально раскинула руки в стороны, будто представление начинала. — Годжо Сатору — самый наглый, навязчивый, бесцеремонный, вечно всех раздражающий нахал, дерзкий, бестактный и надоедливый…       — Ты увлеклась, Сёко, — усмехнулся он.       — …вдруг, — резко оборвала она саму себя, — ведёт себя совсем не так. Ты осторожничаешь, Сатору.       Она понизила голос, пытаясь спародировать Годжо. По мнению Сатору — отвратительно. По мнению Сёко — идеально.       — «Э-э, Сёко, а вдруг размер не тот? Может, сходишь и проверишь ещё раз на всякий случай?» — воспроизводила их утренний телефонный разговор, сделав лицо максимально глупым. — «Иди метнись и глянь незаметно, какой сок она открыла первым».       Годжо стоял, приоткрыв рот.       — Я определённо не так жалко звучал, — запротестовал он обиженно. — И на кой хер ты вообще скосила глаза?!       — Знаешь, что это значит? — Сёко даже не моргнула. — Выброс дофамина в прилежащее ядро активировал твою мезолимбическую систему вознаграждения и замкнул петлю положительного подкрепления — поэтому ты снова и снова инициируешь всё, что связано с… объектом, — лицо его окончательно вытянулось на этих словах. — Тревожная суетливость и гиперфокусировка, есть такое, Саторик? Уровень серотонина падает, что вызывает тревожность и обсессивно-компульсивное поведение — ты по десять раз перепроверяешь ерунду. Что ещё? А, точно! Снижение критического мышления.       — Я ни черта не понял, — хрипло прошептал Годжо, отворачиваясь.       — Я удивилась, что ты не спросил, замужем ли она и вообще свободна ли. Но наверняка потому, что уже знаешь ответ.       Годжо знает. Годжо спросил у Иджичи.       Но не ответил на её подначки ничего. Ни ответных подколов, ни отрицаний не последовало. Стоял себе, будто действительно не понял. Или намеренно игнорировал — этот вариант казался куда правдоподобнее.       Сатору изменился.       Первые метаморфозы коснулись его, когда ушёл Сугуру. Быть может, чуть раньше — после смерти Аманай и перерождения Сатору? А может, всё началось с его первых учеников, Сёко не знает наверняка. Но факт оставался фактом: что-то в нём поменялось, не внезапно, но бесповоротно.       Ранее он не видел нужды понимать чужие эмоции. Возвышался каменным изваянием в храме над плачущими внизу людьми, и нет ему до них никакого дела. Видящий всё и слепой ко всему, что не касалось его самого. Со стороны казалось, что ему и вправду наплевать на всё, кроме себя и пары избранных идеалов, которые быстро себя исчерпали. И Сёко, наблюдавшая за ним с тех пор, как он впервые явился в эти стены, именно так его и воспринимала: талантливый, наглый, равнодушный до мозга костей.       Эмоциональный интеллект? Примерно на уровне камня, а то и ниже. Семнадцатилетнему ему было подвластно уничтожить весь мир, обезоруживать людей одним взглядом, но он совершенно терялся, если кто-то начинал говорить с ним о своих страхах или тревогах. Его реакция всегда была либо насмешливой, либо раздражённой, будто чувства и проблемы других были для него чем-то чужеродным; назойливым шумом, мешающим сосредоточиться на чём-то по-настоящему важном.       И Сугуру — стрелка его морального компаса, что указывала на совесть, когда сам Сатору пытался свернуть куда подальше. Тихий, но непоколебимый; он мог бесконечно долго выносить Сатору, поддаваться его шуткам и подначивать в ответ, смеяться над его выходками, даже ввязываться в абсурдные споры, но всегда оставаться неизменным себе. Уверенный в собственной силе, но скромный. Тот, кто всегда находил нужные слова.       Сёко была уверена: с уходом Гето Годжо окончательно сорвётся с цепи. Начнёт блуждать, теряя направление, пока не скатится в хаос собственных желаний и эгоизма. Но произошло нечто совершенно противоположное. И когда Сугуру отказался от прежних убеждений, отбросив их, как ненужный груз, Сатору сделал шаг вперёд и занял его место. Так, как мог.       Сейчас он хоть и оставался всё таким же бешеным, слишком громким и самоуверенным, он стал внимательнее. Позволял себе серьёзные диалоги без привычных издёвок и насмешек. Иногда даже молчал и просто смотрел. Особенно на учеников. Как будто искал в людях признаки трещин, которые когда-то не заметил в Сугуру.       Сёко изменилась тоже. Её апатия и отрешённость, с которой она шла бок о бок, сейчас всё чаще отступала. Возможно, это издержки от общения с Годжо на протяжении стольких лет, и у неё просто поехала крыша. Но она начала говорить чуть чаще, смеяться громче, а злилась по-настоящему. И лупила Сатору по плечу за очередную тупую шутку, хотя раньше бы просто закатила глаза, — тоже по-настоящему. А казалось, с возрастом должна была стать ещё смиреннее и равнодушнее.       — Хиномэ… — неожиданно тихо и сдавленно начала Сёко, не вовремя осознав всю тяжесть слов, которые собиралась произнести. И всё же продолжила на выдохе, решив поделиться собственными размышлениями: — Похожа на Сугуру.       Сатору стоял боком, расставляя пакеты с покупками по какой-то сложной, одному ему ведомой системе. Его плечи не напряглись, и сам он не вздрогнул, а стоял также, будто и не услышал.       Будто не он год назад под заходящее солнце добил его.       Но он медленно развернулся к ней и стало ясно, что услышал. Сёко почти физически ощутила его взгляд. Из-за повязки или очков она крайне редко его наблюдала, но такой — почти никогда. Рассекающий, острый, как скальпель, он будто приколол её к месту одним лишь им. И мгновенно сковал всё её тело болезненной морозной коркой, лишив возможности отвести глаза.       — Нет, — отрезал он таким бескомпромиссным тоном, что если бы Годжо указал на белый снег и заявил, что он — чёрная, пропитанная сажей грязь, то Сёко бы поверила. — Не похожа.       — Я имела в виду…       — Я понял.       Верно, Годжо понял. На прежнего Сугуру. Того, кто не слетел с катушек, не возжелал опрокинуть мир в багровый ад.       — Вечно спокойного и не растратившего доброту, — зачем-то принялась перечислять она и достала из кармана одну упаковку дораяки. Развернула и начала импульсивно жевать. — Защищающего слабых и помогающего обездоленным.       Годжо сухо усмехнулся, наблюдая за ней.       — Ты, что ли, обездоленная? — кивнул на остаток десерта в её руке, который она тут же отправила в рот.       — Может, и я, — не стала спорить, чтобы не сказать ничего лишнего.       Она видела, что Годжо задумался. А из этого никогда не следует ничего хорошего.       — Может быть, и похожа. Но только этим, — неожиданно согласился он. И дёрнул губой в кривой усмешке. Сёко неосознанно обхватила себя за плечи — от улыбки его, такой рвано-острой, что ей можно открывать консервные банки, хотелось спрятаться. — Тогда стоит внимательно приглядывать за ней, чтобы не повторить прошлую ошибку, — отшутился он.       Сёко смотрела безотрывно. И эта шутка стоила ему всего. Он себя винил. Конечно, винил. Прошло слишком мало времени с момента, как он упокоил Сугуру своей же рукой. Им всем нужно больше, просто чуть больше времени, чуть меньше ответственности, ложащейся на плечи, и трупов, истончающих незащищённую душу. Но время было роскошью, которую этот прокля́тый жадный мир предоставляет скупо, а трупы — валютой, которую мир принимает слишком охотно.       Тяжёлую тишину Сёко всё же не выдержала первой. Помрачневший взгляд её в какой-то момент смягчился:       — Я уже смирилась с тем, что не увижу тебя таким, — и чему-то улыбнулась. — Твоя сила — не твой долг, Сатору…       — Долг, — обрубил он, как обрубают топором заражённую гнилью конечность — безжалостно и резко, чтобы она не перекинулась на всё тело. Отсек её слова прежде, чем они успели пустить корни в разговоре. — Я задолжал этому миру, Сёко, в момент, когда вылез из матери, — голос вкрадчивый, почти ответно мягкий.       И своим появлением пнул по чаше мирового баланса так, что будь у них физическое воплощение, они бы улетели за орбиту.       Сталкиваться с ним вот так, лоб в лоб, и пытаться оспорить эту его внутреннюю, нерушимую догму, Сёко совсем не хочет: Годжо или наглухо захлопнется, скроется, как черепаха в панцирь, или просто уйдёт. Тем не менее, он хотя бы не отшучивается и не игнорирует её слова сейчас.       — А любить кого-то… — Сёко осеклась, неуверенная в том, нужно ли заходить дальше.       Годжо вскинул бровь и повёл подбородком вверх, мол, интересно-интересно, давай, продолжай.       — У тебя тоже при рождении в долг взяли? — закончила она.       Сатору не изменился в лице, только вторая бровь взлетела вслед за первой.       — А-а-а-а.       И отвернулся, разглядывая узор на глянцевом пакете. Сразу же повернулся обратно.       — Считаешь, я на любовь не способен? — выдохнул он поражённо. — Я не люблю учеников? — и скривил губы, выталкивая неохотно: — Тебя… приставучую старую дуру?       — Любишь, — уверенно ответила Сёко. — Но… не так.       — Не как?       Сёко шумно выдохнула через нос, смыкая губы. Годжо раздражался с каждой секундой всё больше и больше, как бывает всякий раз, когда она пытается залезть ему в голову и расшатать что-то, что расшатано быть не должно.       — Ох, простите, — с преувеличенным сожалением заговорил он и вскинул руки, когда пауза затянулась. — Оказывается, я всё это время любил как-то не так. Мне очень жаль, но не было времени прочитать пособие, как нужно делать это правильно, — почти что выплюнул; едко, язвительно, подчёркивая каждое колкое слово.       — Ты никогда не планировал связывать свою жизнь с кем-то, Сатору! — вскрикнула Сёко. Плечи её опустились, и она чуть сгорбилась, будто кто-то вынул из них крохотный стержень. Сёко указала на него рукой, продолжая уже мягче: — Посмотри на себя. Ты любишь, но… не как человек. Ты любишь, как боги любят свои творения. Как нечто высшее любит то, за что несёт ответственность.       — Если ты моё творение, Сёко, то я, кажись, создавал тебя в эпилептическом припадке, — возразил он.       — Это… образно! — рявкнула она, сжимая виски. Словно бы у неё разболелась голова или она пыталась удержать мысли внутри черепа. — Господи, какой же ты дебил!       Годжо усмехнулся и замолчал, предоставляя ей возможность выговориться, раз уж она того желает.       Сёко продолжила разговор вновь материнским тоном, который его всегда выбешивал — лучше бы она орала на него и злилась.       — Ты знаешь, как смотрят на цветы? Ты сажаешь их и можешь любоваться, наслаждаться их красотой и гордиться ими. Можешь ухаживать, защищать их и помочь им расцвести, но никогда… никогда, Сатору, ты не сможешь требовать от них понимания*. Ты для них — бог сада. Условие их существования!       Удивление от такого сравнения отчётливо отпечаталось на его лице. И было подлинным.       — Ты надеешься и ждёшь, когда тебя превзойдут и заменят твои же ученики. Я понимаю, Сатору.       Годжо устало повёл плечами, намереваясь что-то сказать, но она подняла руку, пресекая:       — Нет, правда, понимаю. Я мало что могу понять в тебе, но это понимаю. Это ты делаешь для будущего мира. А что ты делаешь для себя? — горько выдохнув, она пристально посмотрела на него, пытаясь прочесть ответ если не в словах, то в малейших изменениях мимики, в биении вены на виске.       Ей было сложно, так сложно смотреть в обрастающее льдистой коркой лицо напротив, и всё же она смотрела.       — Планируешь свою героическую смерть? Жаждешь красиво подохнуть в хорошенькой битве на пике сил… и это всё?       — Планировать… — с отвращением протянул он, глядя в упор, и безразлично усмехнулся. — Сёко, я таким не занимаюсь. Я не планирую героическую смерть. Я просто знаю, что другой у меня не будет.       Холод брошенной фразы полоснул Сёко по нутру, оставив болезненный, вязкий след, похожий на внутреннее обморожение. А потом — пустоту. Бездонная, она разверзлась, отзываясь глухим эхом под рёбрами.       Надменность, величие, превосходство — всё, что могло бы стоять за этой фразой, прошло мимо неё, не тронув; Годжо не вложил в неё ничего из этого. Лишь холодный, бесцветный факт, серый и неизменный, как гравировка на надгробии. Просто констатация — эту строку в некрологе собственной жизни он уже прочёл.       Будто Сатору уже умер.       Сёко разжала дрогнувшие губы — и тут же снова сомкнула их. Слова увязли в лёгких, как в холодной воде: она не способна ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Ответ был дан. Сатору только что сказал всё.       И всё же Сёко услышала нечто другое. Не то, как он умрёт, а то, до чего никогда не доживёт.       Годжо Сатору не умрёт стариком в тёплой постели, не встретит свою старость в окружении семьи. Не проживёт долгой, мирной жизни; не увидит смягчённого себя в чужих глазах — в сыне, в дочери; не проведёт рукой по поседевшим волосам любимой женщины, осмелившейся полюбить его в ответ. Не будет ничего: ни тихого угасания у потрескивающего камина, ни глупых домашних споров, ни счастливого его, склонившегося над семейным фотоальбомом под детский смех.       Это всё скучно, банально и примитивно, а ещё — не может быть применимо к тому, кого растили оружием; сюрреалистично, как остро заточенный клинок, ждущий вокруг своего лезвия не трепыхающейся плоти, а благоговейного касания губ в остриё; так что думать об этом даже смешно.       Нет-нет-нет, это всё не для него.       Сильнейшему полагается другое.       Для него — каменная груда над изломанным телом, лужа алого под рёбрами, сломанные пальцы, в последний раз судорожно цепляющиеся за воздух, который ему более не потребуется. Разорванная плоть, блёклые глаза, погасшие, точно перебитые лампочки, безумный смех, рвущий горло, и агония, лишённая страха.       Для него — смерть, распятая на кровавом закате, всполохи взрывов на горизонте, расплавленный от техник мозг, удары кулаков и последние секунды, прожитые в пьянящем великолепии битвы. Смерть, достойная легенды. Трагедия, украсившая страницы истории магов. Точно вспышка — яркая, ослепительная, как взрыв сверхновой; гулкая, как последний удар колокола в пустом храме, — и ничего после.       Сатору был рождён событием, вовсе не человеком. И событием же должен уйти.       Всё верно: другой не будет. Всё так, как и полагается герою, как он того заслуживает и чего он достоин. Вместо тёплой постели — лужа его же крови, которую грязная земля — содрогнётся ли хоть она от непосильной тяжести этой утраты? — не будет успевать впитывать; вместо шёпота любящих людей — тишина, разрезаемая только собственными предсмертными хрипами в раздавленной клетке костей в одиночестве.       Тело — как треснувшая оболочка, использованная до последней капли, из которой медленно вытекла некогда чудовищная сила; как отживший своё доспех и оставленный у обочины истории; как разорванное знамя, затоптанное в грязь торжествующим шествием грядущих эпох. Как — всё невероятно просто и банально! — оружие.       Смерть разрезанным на части на пике сил, выжатым досуха, как спелый фрукт, ради чего-то могущественного — поистине величественно, поистине захватывающе. Другая смерть героической быть не может.       Сёко, быть может, не всё понимает, но точно знает: не каждый хочет любви, не каждый к ней готов и не каждый видит в ней цель своей жизни. Сатору с грохотом подошёл под все эти установки. Не каждому она нужна — это предположение родилось в её голове впервые, когда она встретилась с Годжо, и с каждым годом она всё больше убеждалась, как сильно ошиблась. И как бы Сатору сам того не утверждал, Сёко не может с этим согласиться; ведь наблюдая, как разрастается пропасть между Годжо и всеми людьми, Сёко всё сильнее обретала уверенность: ему она нужна больше всех.       Сёко знала ответ. И всё же тихо задала вопрос:       — Как насчёт умереть в старости? Прожив долгую жизнь, Сатору? В кругу твоей собственной семьи. С любимой женщиной, с детьми, в конце концов… Тебе ведь… не обязательно…       Уголки его губ дёрнулись вверх, изломались; лицо исказилось в насмешливой, почти сардонической улыбке, будто он утопил в себе смех. Сверху вниз Годжо смотрел на неё снисходительным взглядом, почти прощающим за такую нелепую глупость; таким, каким терпеливый родитель смотрит на ребёнка, спросившего что-то бестолковое, но трогательно наивное. Это и было ответом на вопрос.       — Сатору, ты даже не рассчитываешь, что когда-то можешь быть кем-то понят. Плевать на твою силу, бог с ней, речь не о том, что на трон взойдёт кто-то помогущественнее. Быть понятым в своей силе ты можешь? — Сёко вовремя прикусила язык, не позволяя себе вновь ляпнуть про Сугуру.       Сугуру его понимал. За все годы — только он и смог, легко и безоговорочно, как сильный понимает сильного. А потом Сугуру перестал понимать. И если даже он перестал, то — Сатору уверен — не поймёт больше никто.       — Может, могу, может, не могу. Ц, какая разница? Мне и не надо быть понятым, — протянул он скучающе, пытаясь свести диалог на нет. — Только принятым. Хотя нет, это тоже необязательно.       Сёко прищурилась, наклонив голову.       — Пиздёжь, — вынесла заключение беззлобно.       Годжо жалостливо скривился, прикрыв глаза.       — Ты можешь быть понятым, Сатору, — с нажимом ответила она за него. — Не потому, что появится кто-то могущественнее, а потому что кто-то сможет видеть мир так же, как ты. Хотя бы приблизиться по силе к тебе, путь и не превзойти. Что будет тогда, Сатору?       Годжо молчал несколько секунд, будто не размышляя, а просто выдерживая паузу.       — Тогда этот человек будет таким же одиноким, как и я.       — Идиот! — вспыхнула она и перешагнула через коробку, чтобы несильно треснуть кулаком Годжо по лбу за неправильный ответ, отчего тот по-мальчишески радостно улыбнулся. — Ты, тугодум, в упор не видишь, что ли? — ткнула его пальцев в грудь. — Тогда ты не будешь одиноким.       Сёко запоздало поняла, что Годжо это специально сделал: нарочно дал неправильный ответ, чтобы побесить, нарочно убрал Бесконечность, потому что предвидел её действия. Как ребёнок, который хочет, чтобы его отругали. Так что Сёко стукнула ему по лбу ещё раз, уже сильнее. Годжо рассмеялся, потирая ушибленный лоб.       — Ты просто привык смотреть сверху вниз, — осудила она.       — Потому что, подняв голову, ничего не увижу, — напыщенно.       — Верно, — важно указав пальцем вверх, согласилась она. — Наверху ничего нет.       — К чему ты клонишь? — прямо спросил он.       Сёко ехидно улыбнулась и покрутила пальцем в воздухе:       — По сторонам, Саторик. Помимо того, чтобы смотреть с высоты вниз, можно ещё смотреть по сторонам, — пояснила она, не снимая улыбки и большим пальцем указала себе за спину. На длинный больничный коридор. В сторону палаты Хиномэ.       Сёко ловко загнала его, как замаянного зверя, поставила капкан, а Годжо не то что угодил в него лапой — он сунул прямиком меж металлических зубьев свою голову.       — Девчонка носится по стране и за её пределами ураганом…       — Сёко…       —… и укладывает особых уровней штабелями.       — Сёко, — предупредительнее, твёрже.       — Так ещё и хватает по куче за раз.       — И чуть не умирает, — отрезал он.       — А такой грешок и за тобой имелся.       Сатору тогда спас себя сам и был слишком юн. Сёко и сама понимает, что он скажет, поэтому парирует будущую атаку сразу же:       — Но ведь она с детства не обучалась у лучших, в отличие от тебя, Сатору. Да и… вообще практически не обучалась, — будто невзначай обронила она.       Годжо, отстранённо рассматривающий один из пакетов, резко повернул голову, как пёс, услышавший любопытный звук.       — Это Хиномэ тебе сказала?       — Да, она, — невозмутимо пожала плечами. — Сатору, а зачем ей нужно превосходить тебя, чтобы понять?       — Почему её никто не обучал? — слишком пытливо и резко спросил он, напрочь проигнорировав вопрос. Незаинтересованность слетела с его лица, как драпировка с холста, обнажая картину неподдельного интереса.       — Подробностей не знаю, — легко ответила она.       Плечи Сёко как-то странно дёрнулись, лицо — вслед за ними; несколько секунд она молчала и боролась с собой, отвернулась даже.       Она сжала губы в трубочку и прикрыла рот рукой. Бросить взгляд на нахмуренного Годжо было ошибкой: с её губ вылетел короткий смешок, а следом — настоящий гогот, средний между криками чайки, напавшей на чужой бутерброд, и тормозами старого автобуса. С каждой секундой он всё нарастал, и нарастал, и нарастал…       — Сёко… — процедил он сквозь зубы, явно недовольный тем, что стал объектом её веселья. Впрочем, конкретной причины он не понял.       Годжо не помнил, когда последний раз она так смеялась, и лишь интерес к этому удерживал его на месте.       — Извини, Сатору, ладно? — совершенно не раскаиваясь. — Правда… извини, я старалась, — выдавила она сквозь хохот, видя, как тот насупился ещё сильнее.       Вся раскрасневшаяся, она оперлась руками в колени и пыталась отдышаться, но тщетно, и каждый её взгляд, направленный на Сатору, вновь возвращал её к истерике.       — Твои потуги казаться равнодушным почти умиляют! Это ж надо… — Сёко утёрла проступившие слёзы и выпрямилась. — Делаешь вид, что тебе до Хиномэ нет дела, но каждый раз чуть ли не из штанов выпрыгиваешь, стоит только упомянуть её. Особенно если учесть, что ты стоишь, как дурак, среди груды подарков, которые набрал для неё, — выдохнула она, пытаясь взять себя в руки. Она откашлялась и поморщилась — от смеха свело мышцы живота.       Годжо с тяжёлым звуком выдохнул. Всё еще нахмуренный, он совсем не выглядел злым и раздражённым.       — Это не подарки. Скажи мне, какого чёрта ты опять у неё сидела?       — Мне нравится с ней болтать о разном. Да и Хиномэ не против, что я с ней сижу.       — Хорошо притворяется, — хмыкнул он.       — Ай-ай-ай, не груби, Саторик. Чтобы я и дальше рассказывала ей, какой ты у нас… хорошенький, — почти что промурлыкала с наслаждением. — Днём носишь мир на плечах, по вечерам не позволяешь кондитерским в округе обанкротиться, а между делом спасаешь девичьи сердца от тоски, радуя их своими фотографиями в соцсетях.       Годжо ухмыльнулся, не поверив ни слову. Блефует. Сёко скорее курить бросить, чем расхвалит Сатору перед кем-то.       Он взглянул на часы, прищёлкнув языком. К Хиномэ он заходить не хотел по той причине, что боялся вовремя не выйти. Но в итоге простоял с Сёко ещё дольше.       — Сказал же, что не знаю её, чё ты ко мне прицепилась? Я тебе не солгал, — заговорил он серьёзно, намереваясь поставить точку в разговоре. — А вещей купил столько, потому что… пригодятся, если она не станет возвращаться в Нагано. Поганое место.       — А ты?..       — А я заинтересован в смене её работы.       Брови Сёко поползли вверх от такого прямого ответа, она кивнула, делая шаг назад.       — Ну, тогда могу тебе только пожелать удачи. Если что, на твои крики о помощи я не прибегу, — она качнула головой в сторону пакетов и начала уходить, попутно доставая из кармана шоколад и разворачивая его.       — Стоять! — уверенный крик Сатору заставил её обернуться. — Ты ей это передашь, — он указал на пакеты.       — Чего? — Иэйри тут же захлопнула рот, который она успела плотно набить, в попытке удержать содержимое. — За какие такие заслуги?       — Так за тобой же должок.       — П-подожди, и что значит «передашь»? — воскликнула она. — Тут же… — она растерянно обвела взглядом несколько коробок, пугающе тяжёлых на вид.       — А, скоро Инумаки подойдёт. Он всё занесёт.       — Инумаки, значит, — покивала Сёко насмешливо. — Самый разговорчивый из студентов, да? Чтобы ничего не разболтал из увиденного.       Годжо развернулся.       — Если бы меня волновало, что кто-то что-то разболтает, я бы попросил Мегуми.       Сёко задумчиво постучала по щеке. Что ж… Что верно, то верно.       — Почему сам не зайдешь?       — У меня сейчас дела. И так застрял здесь с тобой.       — Правда, что ли? — показушно удивилась. — Неужто мир снова нуждается в спасении и ждёт своего героя?       — Именно так! — спародировав её голос, он развёл руками. — А ты, я смотрю, продолжаешь спасать только свой желудок. Далеко пойдешь с такой стратегией, — ухмыльнулся он и беззвучно зашагал по коридору, направляясь к выходу.       — Вот нахал, — буркнула она ему в спину, вгрызаясь в шоколад.       Несколько секунд она просто стояла, шурша упаковкой, и наблюдала, как быстро отдаляется высокая фигура.       — Сатору! — окликнула она. Голос её прозвучал неожиданно громко в больничной тишине. — Ты, недоумок, хоть что-то понял из этого разговора?       Годжо медленно развернулся и вдруг улыбнулся так тепло, что её лицо тоже заразилось подобной улыбкой. На секунду показалось, что и его слова будут искренними.       — Ага, понял, Сёко. Что если помру, ты без меня жить не сможешь, — хохотнул он, подмигнув. — Небось по ночам в подушку из-за этого слёзки льёшь, а, Сёко?       Напрасно показалось. Сёко возмущённо сжала губы и приняла гневный вид.       — А желание загадаешь на Танабату, чтобы я до старости дожил? — не унимался он.       — Ты… вали уже отсюда! — яростно прикрикнула она, топнув ногой, чем вызвала взрыв смеха. И отвернулась. — Остолоп… — забурчала себе под нос, поправляя халат.       — Эй, Сёко! — позвал он её, продолжая стоять у двери. — Сёко, а, Сёко?       Сёко предпочла бы игнорировать, но тот не собирался уходить, так что она резко развернулась на каблуках; короткий, звонкий удар эхом пролетел в тиши коридора.       — Мне понравилась твоя аналогия с цветами. Возьму на вооружение. Потом выдам перед смертью для эпичности, — он опять улыбнулся Сёко, заставляя ту теперь нахмуриться. — Если серьёзно, то я действительно кое-что понял, Сёко. Спасибо, — без доли насмешки проговорил он.       И замолчал. Он как будто и не собирался больше ничего говорить, так что Сёко выкрикнула, не спрятав в голосе нетерпения:       — И что же ты понял?       Годжо крутанул ключи на пальце; те звякнули в воздухе, взлетели вверх и с глухим щелчком упали ему чётко в раскрытую ладонь.       — Что я цветочный бог.