Когда равны созидание и распад

      Идиллическое выражение лица стремительно смялось под хмурым изгибом бровей. Вот кого она точно не ожидала здесь увидеть.       — Йоширо-сан? — Хиномэ растерянно моргнула, внимательно осматривая его с ног до головы.       Одна его рука удерживала папку с бумагами, и она не сулила ничего хорошего. Как и его появление. Иммобилизирующая повязка на второй руке тоже не делала картину краше.       Сёко хотела уже оставить их, но неловко замерла:       — Э-э... Всё хорошо? — и тоже принялась с нескрываемым подозрением разглядывать его, пытаясь понять, что с ним не так.       — Конечно, Сёко, всё в порядке, — Хиномэ расставила руки позади себя, опираясь на них; на выдохе, без резких движений свесила ноги с постели и полноценно села.       — Я ненадолго, — с воодушевлённой улыбкой обозначил Йоширо и взглянул на Хиномэ. — Во всяком случае, постараюсь.       — Это разумеется, ей нужно больше отдыхать...       — Потом зайду к вам, — перебил он. — Мне сказали, вы владеете обратной техникой, — и кивнул на свою руку.       Сёко кивнула тоже, но не переставала буравить его взглядом, прищурив глаза.       — Сигаретки у вас не найдётся? — спросил Йоширо.       — Не курю, — ответила Сёко. — И вам не советую. Я тут рядом, если что, — объявила она напоследок под улыбку Хиномэ и захлопнула за собой дверь.       Сёко только сегодня смеялась над историей о том, как Йоширо испугался Годжо, но либо не запомнила его имени, либо Хиномэ и вовсе его не называла.       — Хиномэ, дорогая, — пропел он, выдергивая её из размышлений, и приблизился. — Давненько не виделись, а?       — Что с твоей рукой?       Йоширо резко и раздражённо усмехнулся. Он опустился на стул, небрежно скинув папку себе на ноги.       — А ты разве не знаешь?       Цуно провалилась взглядом за стекло. Из того окна, что сбоку, был исключительный вид. Токийский колледж отсюда видно не было, зато куда ни посмотри — везде распластанная чаща, густая лесная громада, тянущаяся до самого горизонта. Солнце садилось точно в её центр, над бескрайним лесом; лучи, острые и золотые, как брошенные копья, пронизывали макушки деревьев.       — Мне некогда было следить, — отозвалась она. — Как видишь, я в другом городе. Пытаюсь не умереть.       — Драматизируешь, — с ухмылкой бросил он и придвинулся ближе, вынуждая обратить на него внимание. — Мне нравится. Но я-то знаю, что ты не такая хрупкая, какой кажешься.       Хиномэ тяжко вздохнула. Говорить не хотелось; это желание у неё вообще редко возникает, а с Йоширо и подавно. И появление его совершенно не вовремя. Не хотелось заставлять ждать Годжо: у него наверняка дел невпроворот.       — Что ты тут делаешь? — Хиномэ попыталась вывернуть разговор в краткий, практичный вектор; завершить его до того, как он примет ещё более неприятный оборот.       — Как это что, дорогая моя, — оскорблённо протянул он, помахивая ладонью. — Пришёл тебя проверить.       Губы сами по себе сжались в тонкую нить, дальнейший бессодержательный разговор она предвидела. Хиномэ рассматривала папку на его коленях и отсчитывала секунды у себя в голове. Он, конечно же, явился не для этого. И, разумеется, о её самочувствии или о том, что случилось, он и не спросит, но она всё же выждала, прежде чем заговорить:       — Ну, проверил?       Йоширо рассмеялся. Он сидел и будто нарочно растягивал время, как резину, с самодовольством осматривая её.       — Знаешь, чего я не понимаю? — флегматично начал он, не снимая улыбки. — Почему ты такая холодная? Я ведь просто беспокоюсь за тебя, пытаюсь позаботиться... Но ты почему-то отказываешься.       Никакого дела ему до неё не было, но он не отлипал, и этим Йоширо напоминал одного призрака прошлого — только более лёгкую его версию. И всё же каждая минута разговора из-за этого была пыткой.       В его выученную показную обеспокоенность и озабоченность Хиномэ не верит ни капли, а тот будто и не пытается вложить хоть толику искренности и скрыть сладко-ядовитый тон — мёд, смешанный со стрихнином.       Он говорит: «Не все люди — враги, и не нужно видеть во всех угрозу. Не всем от тебя что-то нужно, Хиномэ», и она слышит: «Но я именно тот, кому нужно всё».       — Спасибо, — неразличимо отозвалась она и посмотрела прицельно в его лицо. — Но не все люди нуждаются в заботе и не все её достойны. Так зачем растрачивать, Йоширо-сан?       Он усмехнулся, а покачал головой так снисходительно, будто вёл разговор с несмышлёным дитём.       — Что ты, Хиномэ, — рассмеялся он, вскинув руку в жесте смирения. — Ты — достойна.       Достойна.       Сам того не понимая, он бросил слово, как камень в болото, поднимая со дна ил и муть, что в последнее время и без того тревожат. Оно гремит в висках, отдаётся тяжестью под рёбрами и звучит как издёвка.       Достойна заботы — она-то?       Это из тех слов, которые порой спасают человеческие жизни. Из тех, что оборачиваются якорем в буре, свечой в непроглядной темноте. Становятся островом среди бурлящей безысходности или началом чего-то, во что давно уже невозможно было поверить.        А Йоширо... Коли он что и говорит — то нужно пропустить через сито, вывернуть наизнанку, к нужным словам добавить «не» или задать противоположный смысл и только тогда получить то, что он в действительности хотел сказать.       Спустя столько лет, что, казалось, было это в прошлой жизни, — слова-святыни звучат вновь, выговариваются губами человека и оскверняются для неё и ради чего-чего... Ради удовлетворения самого примитивного желания, будто её тело — особенное, и особенное лишь потому, что она отказывает; и это просто смешно.       Вот чего она достойна. И Хиномэ тихо смеётся, опустив голову, шелестит свистящими выдохами.       Быть может, если за всю её взрослую жизнь никто не сказал ей этого по-настоящему, она и вправду не заслуживает ничего лучше.       Заботы, кроме родительской, она не знала, и если забота — такая, то лучше бы ей и дальше жить без неё.       — Да, — глухо согласилась она наконец, подыгрывая, и подняла голову. — Ты напоминаешь мне одного человека, Йоширо-сан.       — Дай угадаю. Хороший человек, который тоже о тебе беспокоился?       К горлу подступил сумасшедший смех, который в последний момент она смогла утопить в себе, чтобы пожалеть раненый бок.       — Очень.       — Тебе нужно просто время подумать, принять правильное решение и подпустить меня ближе, — продолжал он, увидев в ней уступчивость.       — Мне кажется, что ты принял мою вежливость за что-то другое, — устало ответила Хиномэ и села ровнее, расправляя плечи. — Что в папке?       — О, так это была вежливость? — спросил он, растягивая последнее слово. — Значит, я неверно истолковал твои намёки?       — Я не знаю, о каких намёках речь, но прошу тебя принять простую истину: между нами нет того, что ты пытаешься вообразить.       Обида, уязвлённое эго, злость — всё промелькнуло сквозь его надменную улыбку и завернулось в упаковку доброжелательного ухаживания.       Он показушно устало выдохнул, будто разговор ему уже наскучил.       — Разумеется, — бросил он, но было видно, что хотел сказать совсем не это. Его внимание привлекли пакеты с коробками, сложенные в кучу, и вещи, нехарактерные для больничных палат. — Что это?       — Пожалуйста, говори, зачем старейшины послали тебя.       Другого варианта и быть не могло. Хиномэ бы скорее поверила, что он проделал такой путь, чтобы ему вылечили руку.       Отчёт с медицинским заключением от Токийского колледжа уже был отправлен и в Нагано, и Совету — так сказала Сёко. Так что им известно и о результатах задания, и о местонахождении Хиномэ. Йоширо здесь не за получением информации, а за её предоставлением.       — Так тебе уже сказали? — вздёрнул он бровь в удивлении. — Ты поэтому купила вещи? Только зачем, если всё можно было купить на Хоккайдо?       Он пододвинулся ещё ближе, не поднимаясь со стула, будто хотел что-то сказать. Коснулся своими коленями её.       Хиномэ вскользь подумала, что вышвырнуть его из окна у неё вполне хватит сил, и в целом идея не такая и плохая: там под окнами — здоровенный куст, так что приземлится мягко. Но то, что он сказал, сбило с толку.       Она оперлась руками на кровать, отодвигаясь назад, подальше от его колен и ухмылки, и медленно отчеканила:       — Какое ещё Хоккайдо?       Звук отворившейся двери был до того резкий и хлесткий, будто открыли её с ноги. Оба вздрогнули от неожиданности.       Напрасно было предполагать, что Сатору не войдёт, пока здесь кто-то посторонний. И в проёме, наклонив голову, он стоял так, словно никого и нет.       Сразу за ним раздались звуки бега, и Сёко — как она только неслась на каблуках так быстро? — влетела в палату следом, а выглядела так испуганно, будто думала, что тут развернулась самая настоящая резня. Хиномэ видела, на какой скорости она врезалась в Сатору, очевидно, не предполагая, что он так резко остановится. И казалось, должна была сбить его с ног или грохнуться сама, но ни того, ни другого не случилось. Она удивительным образом воткнулась в него, как в мягкую подушку, а тот совершенно не шелохнулся.       А ещё глупо было бы полагать, что Сатору выдаст что-то вроде: «О, у тебя посетитель? Как жаль! Зайду попозже», потому что в следующую секунду он отодвинул Сёко от собственной спины, развернулся. И захлопнул за ними дверь.       В интерпретациях это действие не нуждалось: какой бы диалог у неё с Йоширо ни был — он только что завершился.       Судя по всему, Годжо заглянул к Сёко, а она сообщила ему, что к Хиномэ уже кто-то пришёл. И либо он и впрямь ходит беззвучно, либо телепортировался прямо за дверь — его приближающихся шагов слышно не было.       Питать иллюзий, что Годжо сдержан или скромен, — ошибка фатальная сама по себе. Но всё же не настолько он невежа, чтобы врываться вот так. Что-то между ними случилось — Хиномэ это по одной его поступи видит, по одним только сжатым губам. И по лицу Йоширо.       На сей раз Годжо явился в повязке и теперь медленно разматывал её, так же неторопливо приближаясь.       Повисла гробовая тишина, неправильная и непостижимая: Сатору явно ступает по кафелю, но ни единого звука — ни стука, ни скрипа, ни хотя бы шороха — ботинки вновь не издают.       Чёрная ткань гипнотически скользила по его пальцам тугими кольцами, послушно разворачиваясь, и струилась вниз, как россыпь ручных змей. С одним из витков повязка ослабла; лазурное пламя вспыхнуло в прорези. И упёрлось прямо в неё.       Белоснежные волосы обрушились на виски и лоб.       Годжо соскользнул взглядом ниже — на её коленки, а потом приземлился на Йоширо.       Беззвучно и коротко рассмеявшись, он грузно опустил руку на неповреждённое плечо Йоширо. Тот вздрогнул, но продолжал сидеть на стуле и смотрел куда-то вперёд, будто решив, что если он не видит Сатору, то и Сатору его не видит.       — Я понял, — прошептал Годжо почти маниакально. — Дружище.       Как начало приближающейся катастрофы в голове мелькнула только одна мысль. Всё очень плохо.       Сатору сжал его плечо и рывком поднял на ноги, чуть отталкивая от кровати. Йоширо взбешенно отбросил его руку, весь напрягаясь. Они стояли, отделённые одним несчастным стулом.       — Ты пришёл, потому что соскучился по мне? — улыбка Годжо, растянутая в издевке, обнажила ровный ряд зубов, белых, как снег на вершине Фудзиямы, от которой сводило кожу.       — Скажи спасибо, что я не донёс, куда следует, о твоём покушении на меня, — прошипел он в ответ.       Цуно приоткрыла рот. Это Сатору вывернул ему руку. Она быстро взглянула на Сёко, так и стоящую перепуганно у двери, — она точно хорошо знает Годжо — и та ответила ей таким же взглядом. Сёко тоже поражена. Означало ли это, что для Сатору несвойственно выворачивать людям руки?       Наихудший сценарий из возможных.       — По-ку-ше-ни-и, — повторил Годжо и рассмеялся, прикрыв глаза.       Мужчины возвышались у кровати прямо напротив неё и не спешили отходить; и Хиномэ глядела то на одного, то на другого, как смотрят в цирке на канатоходцев под самым куполом — высоко задрав голову и с тревогой.       — Я не к тебе пришёл, — выплюнул Йоширо, дёрнувшись вперёд. — Выйди отсюда.       — Пра-авда? — Сатору притворно удивился и шагнул к тому ещё ближе, упершись ногами в спинку стула. — А к кому же, — Сатору сложил повязку на край койки и понизил голос, — ты тогда пришёл?       Правильного ответа на этот вопрос будто бы не было. Йоширо сглотнул. Хиномэ, всё еще опираясь на руки, подалась чуть вперёд и откашлялась, привлекая внимание и того, и другого. Необходимо срочно что-то предпринять.       — Я слишком сексуален для моей любимой, слишком сексуален для моей любимой.       И напряжение тушится, как ушатом с ледяной водой; по палате разливается хриплый, бархатный голос, очевидно, не принадлежащий никому из присутствующих.       — Скоро любимая бросит меня.       Хиномэ недоуменно моргнула. Йоширо с Сатору повернули головы к двери.       — Я слишком сексуален для своей рубашки, слишком сексуален для своей рубашки.       Цуно изогнулась, пытаясь разглядеть источник песни в пространстве между мужчинами.       Сатору обернулся к ней, услышав копошение позади себя, чудно улыбнулся и, сунув руки в карманы брюк, отступил на шаг, открывая обзор.       Не то чтобы там было на что посмотреть.       — Настолько сексуален, что даже больно.       Сёко яростно хлопала себя по бокам, по верхним карманам халата, по нижним, по джинсам; шарила руками по всему телу, включая такие места, где звонящий телефон явно не мог находиться, — всё в поисках него.       — И я слишком сексуален для Милана, слишком сексуален для Милана, Нью-Йорка и Японии.       Неприлично-томный баритон всё напевал так, что воздух теперь сгустился по другой причине.       Или виноват был Годжо: голову он так и не отвернул. И с немым вопросом переводил взгляд с неё на бумажного журавля.       Она сложила его по первому видеоуроку прямо из записки Сатору и оставила на тумбе, сама не понимая, зачем.       — Сделала один на пробу, — тихо пояснила Хиномэ.       Его невинная улыбка вкупе с хитрым прищуром блестящих глаз как-то странно сплелись с песней, и смотреть на него стало просто невыносимо. А Сатору всё рассматривал её и будто хотел что-то сказать.       — Я слишком сексуален для вашей вечеринки...       Сёко с невозмутимым лицом выудила телефон.       — Слишком сексуален для вашей вечеринки, я ни за что...       И манящий голос, полный страсти и придыхания, был беспощадно заглушен кнопкой убавления звука.       Сёко резко прижала телефон к груди, недоверчиво посматривая на окружающих. Звонок, судя по рингтону, был — как и полагается — от важного человека, и она хотела ответить, но не решалась оставить их.       — Всё в порядке, Сёко, — кое-как вытолкнула из себя Хиномэ. Вышло как-то выстрадано.       Сёко еще раз взволнованно осмотрела всех, кивнула и открыла дверь, отвечая на звонок дежурным тоном:       — Да, директор Яга. Слушаю.       Годжо фыркнул, потряс головой и вернул внимание к Йоширо. Обо всём этом она подумает позже; нужно бы держать ситуацию под контролем, пока она не зашла слишком далеко.       — Сатору, — позвала она, — пожалуйста, пусть Йоширо-сан скажет, что хотел.       Сатору, к её удивлению, отодвинул стул чуть поодаль от кровати и сам уселся на него, разместив журавля на коленке. Закинул руки за шею и прикрыл глаза, принимая отрешенный вид.       Хиномэ облегченно выдохнула. Секунда, вторая, третья...       — Говори давай, — нетерпеливо повторил Годжо, не открывая глаз.       — Захлопнись, — бросил Йоширо в сторону Годжо. — Мне просто велели проведать тебя, — и снова запальчиво покосился на Сатору, будто надеялся, что тот выйдет, — и передать информацию.       — Я слушаю тебя, — напомнила она.       — Совет старейшин... недоволен.       И тишина. Сатору драматично вздохнул.       — Круто. Это всё? Стариканы пригнали тебя доложить об их настроении? — он скучающе подался вперёд, уронив локти на колени и цыкнул. — И чем же они недовольны? В аптеках закончилась мазь от геморроя или, может, очередной старпёр тихо сдох в углу прямо на собрании, а они сидят и гадают, откуда воняет?       — Слышишь, ты, клоун...       — Перестаньте! — окликнула Хиномэ, потерев лоб кулаком.       Она начинала нервничать, а от этого всякий раз болела голова. Неизвестно, чем вызвана их распря, и она боялась, что случится потасовка, а она едва ли с постели может встать.       Напоминали подростков в переходный период, только с учётом того, что могут разнести здесь всё, если сцепятся.       Касательно Йоширо она не была уверена наверняка, но он казался человеком пугливым, при этом быстро провоцировался и лез на рожон, не оценивая собственные возможности. Хиномэ опасалась, что именно он может применить грубую силу. Хотелось бы верить, что Сатору не ответит тем же, но он уже вывернул тому руку.       Хотя сейчас сидел и бесхитростно вертел в руках бумажного журавля, иногда поглядывая на неё.       — Они недовольны, что ты берёшь на себя непосильное. На одну себя, когда задание рассчитано на нескольких магов, — пояснил Йоширо.       Сатору замер и было открыл рот.       — Непосильное? — повторила Хиномэ. Это слово в ней будто бы что-то задело. — Оно по силам мне. Это просто случайность. Они ведь сами утверждают мою кандидатуру. И никогда больше никого не выдвигали.       Сатору удовлетворенно кивнул, закрывая рот. Йоширо пожал плечами.       — Кроме того, в этот раз ты не закончила.       — Не закончила что?       — Последнее задание.       — Все проклятые духи изгнаны, — нахмурилась Хиномэ. — Даже больше, чем было изложено в отчёте.       — Отчёт из Токийского подразделения уже отправлен, — отмахнулся Сатору, не понимая, что здесь вообще обсуждать. И какого хрена Йоширо всё ещё здесь. — Там всё описано.       — Да, но на этом месте сегодня зафиксировали еще одно проклятие первого уровня, — возразил Йоширо.       — Какая разница, что там... зафиксировали, — бросил Годжо, чувствуя подкатывающее раздражение. — Все духи убиты. А если объявился ещё, так пусть пошлют мага первого уровня, — он подался вперёд, дёрнув подбородком. — Тебя, например.       Йоширо повернулся к Хиномэ.       — Задание на Хиномэ и требуется...       — Задание вы-пол-не-но, — по слогам отчеканил Годжо. — Новый дух, бродящий по той округе, не имеет отношения к прежнему заданию, врубаешься?       Йоширо закатил глаза и продолжил, проигнорировав:       — И они хотят, чтобы ты изгнала его. До завтрашнего утра.       — Я... завтра днём только выписываюсь, — несмело отозвалась она.       Сатору нахмурился. Вздор какой-то. Странные причины, притянутые за уши сроки.       — У тебя были раньше проблемы со старейшинами?       Хиномэ покачала головой в решительном отрицании.       — И ещё, — чуть погодя, объявил Йоширо. — Совет подготавливает распоряжение перевести тебя на Хоккайдо. Это ещё не точно, но...       Сатору вскинул голову. Бумажная птица едва не соскочила с колена. Вот оно как. Теперь всё встало на места.       — Что?.. — Хиномэ была потрясена. Сатору понаблюдал, как она опустила широко распахнутые глаза в пол и пыталась понять то, что понять было возможно только ему. — Почему?       — Ну, там тоже есть школа... — начал было Йоширо.       — Но там практически нет студентов! — горячо воскликнула она и поджала губы. — Хоккайдо... — повторила, будто припоминая. — Первогодок там не было два года подряд... Может, и сейчас нет.       — А истинная причина перевода? — индифферентно спросил Сатору у Йоширо.       — Мне неизвестно, — был ответ.       Сатору откинулся на стул. Зато, кажется, известно ему.       За особыми уровнями всегда повышенное пристальное внимание. Их стараются держать на цепи, как бешеных псов, и вести подле своих ног, как можно сильнее утянув звенья на шее. Опасность не только для мира — опасность для самой верхушки. Потому что знают: не затянут достаточно крепко — и с пеной у пасти пёс может вцепиться им прямо в глотку; сил у него достаточно для того, чтобы ничего после себя не оставить.       Один такой у них уже есть; хотя Сатору предпочёл бы сравнивать себя не с псом, а с котом. И если он кот, то старейшины — не что иное, как мухи. И отношения между ними соответствующие. Они раздражают, жужжат над ушами и мельтешат перед глазами. Впору было бы лапой перебить, но только смысла в этом нет как такового — прилетят другие. Всё это бессмысленная возня.       Годжо повёл плечом, поймав на себе два взгляда, но продолжил размышлять, не говоря ни слова. Важно здесь другое.       Неизвестно, насколько своенравна и подконтрольна для них Хиномэ, но сильна уж точно. Помимо этого она не в подчинении ни у одного клана, кровными обязательствами с ними не связана, а такие экземпляры для старейшин ещё более непредсказуемы.       Он только встретился с ней и — какая неожиданность! — её мигом отсылают куда подальше, выдвигая несуразные поводы. Ах, какое волнующее душу совпадение.       Его возмущения в стенах Нагано не прошли бесследно. Зря он так взбеленился, это для него несвойственно. Получается, директор Наито быстренько доложил старейшинам. А они также быстренько поняли: Сатору с ней снюхался.       «Какая прекрасная провокация», — губы сами собой разъехались в радостной ухмылке.       Боятся, значит. Это правильно, пусть продолжают.       Провокация глупая до смеха, но прекрасная потому, что и исход её прекрасен.       В своём страхе они действуют, как всегда, предсказуемо до зубной боли: давят, топчут, совершают ошибки. И не понимают простой истины: чем крепче они сейчас натягивают цепь, тем громче будет звон разлетающихся звеньев.       Отношения с ними всегда были ни к чёрту, но в последние два года всякие здравые пределы были всецело иссечены.       Два особых уровня в одной точке. Вместе с Ютой, которого они предпочли бы казнить, — уже три. Вместе с Юджи, которого они попытались убить.       Хиномэ они хотят отослать от него подальше под предлогом невыполненного задания. Потому что в их короткой, убогой логике вовсю вырисовывается картина заговорщика и его союзников: замышляет переворот, собирает сторонников для уничтожения всей верхушки.       Вот только Сатору не нужны сообщники, как не нужен переворот. Разнести это скопище в щепки ему ничего не стоит и в одиночку.       А в попытке развести их по сторонам они решили отправить её в какую-то глушь; старикам без разницы, откуда она будет ездить в командировки. А будет ли она кого-то учить им и вовсе нет никакого дела, так глубоко они не мыслят, наверное, думая, что молодые маги как-то сами по себе обрастают знаниями и силой. Но разница есть для Хиномэ — она хочет преподавать и быть там, где она нужна.       Годжо в этом плане прагматичен. Слабых студентов, которые в будущем будут заниматься изгнанием слабых духов, могут обучать такие же слабые маги. Цепочка необходимая и поступить иначе здесь — никак.       Идея о том, чтобы сильные обучали всех подряд, звучит красиво, но для этого мира неприменима: сильных попросту слишком мало.       И если слишком сильные начнут обучать тех, кто никогда не приблизится к подобному уровню, без внимания останутся те, кому это внимание необходимо. Новые поколения упрутся в невидимый потолок: они заблудятся в мире магии, не зная истинных вершин, ибо те, кто учил их, сам до вершин не дотянулся.       Сатору уверен: мир, где сильных учат слабые, — это мир, обречённый на смерть.       Нельзя распалять потенциал попросту. Сильных должны обучать такие же.       Всё замечательно сложилось: он как раз набирал себе очень сильных студентов, за каждого из которых чуть ли не зубами вгрызался. Кого-то за шиворот из клана выдернул, срывая сделки, кого-то принял, когда этот же клан отверг, кого-то от казни спас. Как назло старикам, почти все — проблемные, неудобные, неподконтрольные.       Сатору и впрямь по кускам собирает поколение. Но не для стариков старается.       А при том, что Хиномэ буквально из глуши выбралась, чтобы применить потенциал, она гораздо охотнее примет предложение остаться в Токио. А Годжо этого добьётся, как добивался всего остального; все соки из стариков выжмет, если в их дряхлых телах они ещё остались.       Так что сейчас они лишь неосознанно толкают её туда, где их руки уже не достанут. К нему.       — А в папке чё? — небрежно спросил Годжо и вопросительно вздёрнул бровь, когда уловил отчего-то довольную улыбку Йоширо.       — Просто отчёт о задании и распоряжение о переводе, — Йоширо сделал мелкий шаг в сторону Хиномэ и протянул папку ей, но глаз не спускал с Годжо. — Вот, возьми.       Она вытянула руку к документам, пытаясь ухватить, но не могла дотянуться из такого положения. Помедлив, она поглядела на Йоширо из-под ресниц, но ни о чём не сказала, только тяжело обхватила искалеченный бок другой рукой, подаваясь вперёд и пытаясь достать, а тот будто нарочно держал и не мог подойти ближе.       Годжо со стуком скинул ногу с колена и резко поднялся.       — Ты это специально?       — Просто держу дистанцию, — ответил Йоширо, приподняв подбородок. На губах играла улыбка. — Уважаю личное пространство.       Вот ведь мудила мерзопакостный. А то Сатору не видел, на какой он дистанции был, когда вошёл.       Хиномэ молча выхватила папку, полностью проигнорировав провокацию, только настороженно посмотрела на приблизившегося Годжо. И, удостоверившись, что он не станет ничего делать, быстро зашелестела бумагами с нечитаемым выражением.       Годжо опустился на кровать рядом, чтобы вчитаться в документы в её руках, но на деле просто рассматривал её ресницы, пытаясь успокоиться. Судя по тому, как они порхали, а взгляд быстро бегал по строчкам, ничего в документах дельного нет. Всё наложилось одно на другое: старейшины со своими никчёмными манипуляциями, Йоширо, очевидно провоцирующий его через Хиномэ. На последнее вестись не хотелось, чтобы не выставлять себя несдержанным козлом, так что он очень старался быть сдержанным козлом, но каждая провокация отзывалась желанием прописать тому по лицу или катапультировать в окно для душевного равновесия.       Хиномэ перелистнула страничку и нахмурилась сильнее прежнего, поднимая голову.       — Тебя тоже переводят на Хоккайдо?       — Ага, — улыбнулся Йоширо. — Я сам вызвался. Чтоб тебе скучно не было.       — А... Понятно.       Цуно угрюмо собрала листки и захлопнула папку.       — Я не поеду.       Улыбка на лице Йоширо так и застыла, и Годжо самодовольно растянул губы в своей.       — Но распоряжение...       — Я сама зайду к Совету и всё выясню, — твёрдо сказала она, но было видно — расстроилась и вместе с тем рассердилась. — Если старейшины не хотят, чтобы я преподавала, то так тому и быть. Буду просто выполнять заказы. На Хоккайдо не поеду, там... холодно.       — Хиномэ, — позвал Сатору. — Забудь об этом. Со старейшинами я сам... переговорю. И останешься в Нагано, если хочешь. Или переведёшься в Токио.       Йоширо удивлённо рассмеялся, запрокинув голову, и переминулся с ноги на ногу, взвинченный и напряжённый.       — Ты не слышал распоряжение старейшин? — и ухмыльнулся. — Или богом себя возомнил?       Сатору перенёс ладонь на кровать позади себя и вскинул голову.       — А ты хочешь мне помолиться? — Годжо откинулся, опираясь на одну руку. Обвёл непринуждённым взглядом стучащую по глазам злость напротив и почти промурлыкал: — Не вижу подношений, но так и быть, падай на колени. Только быстро, я занят.       — Йоширо! — беспокойно окликнула Хиномэ, перетянув внимание на себя. Тот выглядел, как плохо закрученный баллон, готовый в любой момент рвануть.       Потом с мольбой посмотрела на Сатору. Он тяжко вздохнул и продолжил ковырять журавля, с удовлетворением отмечая, что вот так посмотрела она только на него, значит, считает его более благоразумным. Это она, конечно, напрасно.       — Пожалуйста, возьми, — Цуно протянула папку Йоширо. — Дальше я сама свяжусь с Советом. Спасибо.       Йоширо медленно приблизился. В уголках губ лишь затаённое желание взять реванш хоть как-то. Он вытянул руку, но вместо того, чтобы просто забрать документы, коснулся её кожи и повёл подушечками пальцев по костяшкам.       Годжо лениво махнул пальцами — папка дёрнулась, вырвалась из её руки, подхваченная невидимой силой. Чтобы со смачным хлопком впечататься Йоширо в лицо, сбив с него остатки ухмылки.       — Упс! Кажись, божественное вмешательство, — прокомментировал Сатору, невинно улыбнувшись. — Ну и ну, бывает ведь.       И абсолютная тишина. Показалось, что стрелки часов решили более не отбивать секунды, и ветер перестал тихонько выть за окном. Только тонкий шелест — несколько листов бумаги плавно соскользнули на пол, как опавшие лепестки. Йоширо поймал папку, когда она уже сползла вниз, будто то была перчатка, брошенная в лицо.       Хиномэ, разомкнув губы, смотрела, как кружатся листы, и, когда первый коснулся пола, взглянула себе за плечо, сталкиваясь взглядом с Сатору.       Рядом сидит само раскаяние. Его лицо было безмятежным: склонённая голова, кроткий взгляд из-под длинных ресниц, губы — мягко сжатые, чуть прикушенные изнутри. Даже лёгкая улыбка казалась извиняющейся.       И совершенное в своём бесстыдстве самодовольство в ясных глазах. Стало ясно: это сочувственно-виноватое выражение на лицо он натянул только что.       Сверкающее баловство пропало так же резко, как появилось, и Сатору отвёл глаза первым — Хиномэ не могла припомнить, когда такое было или случалось ли вообще. На то оказалась причина.       Йоширо откинул папку куда-то назад, слишком явно освобождая единственную руку не для благочестивых намерений — этот конфликт он решил завершить кулаком. И шагнул вперёд. Глаза блеснули, лишённые показной иронии, — только плотоядная ярость.       Хиномэ выставила руку перед Йоширо и придвинулась навстречу; ладонью уперлась ему в грудь в попытке остановить. Одновременно пальцами другой уцепилась за рукав Годжо, который уже начал куда-то подниматься с постели, и потянула его обратно.       Потом спешно перехватила его плечо спереди, отодвигая и встревая между ними, неумышленно почти что укладывая Сатору на постель.       — Довольно. До... Хватит. Прекратите!       Страх, что Йоширо ударит его, а Сатору перенесёт того и оставит в вулкане, где-нибудь в кратере Асо, прямо у сернистых испарений, уже не казался иллюзорным.       Йоширо смотрел на Годжо и не отходил. Челюсть заходила ходуном, будто он перемалывал гнев на зубах, но не мог его проглотить.       — Мудак, — выплюнул Йоширо и посмотрел на Хиномэ. — Ты ещё и защищаешь его?       — Боюсь, я защищаю тебя, — строго ответила она.       — От этого-то сопляка? — хмыкнул Йоширо, обведя Сатору презренным взглядом. — Я его и одной рукой уделаю.       Хиномэ одарила того новым взглядом; Сатору давно заметил, что её мимика, глаза, излом бровей, даже частота морганий — говорят многословнее, чем она сама, и он уже мысленно даёт этому названия. Заполняет, так сказать, картотеку. Ящик с названием «тупой дебил» — есть.       — Никто не будет никого... уделывать, Йоширо, — терпеливо напомнила Хиномэ, хотя было видно, что терпения в ней поубавилось. — Ни одной рукой, ни двумя, — она то опускала голову, чтобы взглянуть на Годжо, то поднимала, посматривая на Йоширо. — Вы взрослые люди. И находитесь в больнице.       Что ж... Выглядело всё это несколько странно.       Сатору под её рукой, облокотившись на локти, возлегал на кровати в позе, достойной античного бога. Йоширо стоял почти вплотную к его коленям и глядел на того сверху вниз; словно пытался примерить слова Хиномэ и понять, почему она считает, что в защите нуждается он сам, а не пустозвонный паршивец. Всё никак не мог отлепиться от Сатору взглядом и скользил, и скользил, и скользил...       — Ты заставляешь меня краснеть, — прошептал Годжо.       И Йоширо отшатнулся, сам краснея от злости.       — За... заткнись нахрен.       В коридоре были слышны размеренные стуки — Сёко всё бормотала по телефону, то приближаясь к их двери, то отдаляясь.       Хиномэ осторожно убрала руки и опустила себе на коленки, удостоверившись, что никто не намерен бить друг другу лицо. Сатору всё продолжал лежать.       — Выйди отсюда и оставь нас. Не задерживай меня, мне ещё предстоит залечить руку, — резко сказал Йоширо, а Годжо искренне, но как-то недобро рассмеялся. Йоширо вновь сделал несколько шагов к кровати. — Хиномэ, будь благоразумна и не иди против старейшин. Машина у территории колледжа. Давай просто сядем, ты все хорошо обдумаешь и утром мы уже будем в Нагано...       Годжо приподнялся на локтях.       — Ты, кажется, сказал, что держишь дистанцию. Старайся лучше, или я дистанцирую тебя за окно.       — Выйди. Отсюда, — сквозь зубы процедил Йоширо по буквам.       — Не тужься так, дедуля.       — Следи за языком, сопляк. Долго будешь прятаться за спину девчонки? Пошли выйдем на улицу и поговорим там.       — Пошли. Ты иди пока, я догоню.       — Трус. Кто бы сомневался.       Сатору выдержал паузу с невпечатлённым лицом. Потом чему-то усмехнулся, потёр глаза, запустил руку в волосы, взлохмачивая их. И будто давал время. А потом начал вставать.       — Сатору... — Хиномэ беспокойно взялась за его рукав, явно уверенная, что Годжо собрался делать что угодно, но не на выход идти по воле Йоширо.       Годжо взглянул на неё и улыбнулся. От присутствия Йоширо можно было вынести лишь один плюс: Хиномэ уже несколько раз коснулась его сама. Да, технически это было для того, чтобы помешать мордобою... Но всё же.       Собственный рукав он заменил одеялом, подтянув его поближе к Хиномэ, поднялся, но не сумел проигнорировать выраженную тревогу и мольбу в её глазах.       — Ничего я ему не сделаю. Слабаков бить ещё не хватало.       Йоширо было открыл рот, но Сатору, чуть подойдя, заговорил первый:       — Видишь ли... В этой больнице целых два человека могут вылечить твою руку. Но Сёко-чан занята, — притворно жалостливо вздохнул он. — А Хиномэ-чан нужно беречь энергию для себя. Но! — воскликнул радостно. — Тобой могу заняться я, вот только... лечить я не умею. Но если тебе нужно, чтобы одна рука стала похожа на другую... Это я могу, — прошептал он и взглянул на неповреждённую руку. — Добавлю симметрии.       — Ты мне ещё и угрожаешь?       — Перестаньте сейчас же. Йоширо-сан, если это всё...       — Не всё, — грубо перебил он, не глядя на неё, и шагнул ближе к Сатору:       — Ты всё-таки решил прислушаться к моему совету? — усмехнулся Йоширо, дёрнув подбородком в сторону Хиномэ. — Спас её, но, не дождавшись благодарностей, решил действовать дальше? Я же предупреждал тебя... Хиномэ неблагодарная.       Сатору даже на миг замер. Вот так просто? Не добившись ничего, решил упасть окончательно и утащить вслед за собой и Годжо, переписав свои же желания на их обоих.       Сатору повернул голову. Хиномэ совсем не выглядела обиженной или удивлённой. Сидела, выпустив одеяло из рук, как-то по-детски сложив ладошки меж коленей, будто грела. Ни на него, ни на Йоширо она даже не смотрела.       Прекрасный печальный цветок, но ничего уязвимого в её глазах не было.       Так реагируют только люди, привыкшие к оскорблениям. Или глухие.       Потом мельком взглянула на Годжо, будто они делят один общий секрет. Не слишком маленький — в сто миллионов йен.       — Фушигуро-сану это уже известно.       Два общих секрета.       — Дружище, — издевательским тоном заговорил Годжо. — Кажется, тебе пора паковать чемодан. Бери побольше тёплых вещей, — и кивнул на дверь. — Хоккайдо ждёт.       Йоширо от этого совсем рассвирепел. И начал подходить к Сатору, яро подёргивая пальцами руки, но тот словно бы не видел: стоял, беспечно сунув руки в карманы.       — О. Врезать мне хочешь?       Всё-таки видел. Годжо подцепил ботинком ножку стула, с оглушительным лязгом резко толкнув к мужчине.       — Вставай на стульчик, — улыбка мелькает в его глазах прежде, чем полноценно оседает и на его губах. — Мне наклоняться запретили.       Дальнейшее происходит слишком быстро и врезается в уставший разум Хиномэ резкими обрывками. Она словно по кадрам видит, как замахивается Йоширо, как сжатый кулак прилетает Годжо точно в челюсть, и приблизительно с этого момента всё катится к чёрту.       А после — время будто останавливается в самом буквальном смысле; кто-то словно поставил происходящее на паузу и заморозил всех присутствующих в комнате. В оглушающей тишине звук удара так и не прозвучал.       Цуно медленно отняла собственные руки от губ, которые неосознанно приложила во время удара, тем самым развенчивая предположение о времени: двигаться она может.       И пыталась осознать происходящее, потому что Сатору, так и не вынув рук из карманов, стоял, как подобает стоять кому угодно, но не как человеку, в чьё лицо был впечатан кулак. Потому что, кажется, и не был. По непонимающему лицу Йоширо, чья сжатая рука так и застыла у Сатору в лице, он и сам в этом сомневался.       — Полегчало? — безразлично спросил Годжо. — Теперь проваливай.       Словно подумав, что Годжо из слоновьей кожи или из камня, Йоширо попытался пробить, вложив в удар проклятую энергию. Всё развернулось ещё стремительнее, чем прежде, но предложение об ударе оказалось разовой акцией, и второй Сатору сделать попросту не позволил: перехватил его предплечье, дёргая к двери. Йоширо вырвался, зацепился за пакеты и отлетел назад, сбив и тумбочку, и стаканы, что на ней стояли. Раздался грохот и дребезжание стекла, разбивающегося о кафель.       Годжо недовольно переступил осколки и наклонился, хватая того за шиворот.       — Уймись, — вздохнул он.       — Господи! Сатору!.. — Сёко влетела в палату. — Что вы тут...       — Какой же ты уебан, — прошипел Йоширо. — Технику используешь? Ну, будет тебе техника.       — Йоширо! Не смей.       Голосом Хиномэ можно было бы затачивать металл, но взглянуть на неё Сатору не успел.       Губы Йоширо задвигались — он сказал что-то или, вернее, прошептал, но не единого звука слышно не было.       А после у Годжо перед глазами появилось слово, оно будто записалось у него на внутренней стороне век. Он прочёл его несколько раз, но ничего не происходило.       Сатору моргнул.       «Вред»       Потом ослабил пальцы, которыми держал его воротник. И вцепился ими в собственное горло, сжимая его под торжествующую ухмылку Йоширо.       — Сатору! — два девичьих вскрика раздались одновременно.       Сёко в панике прикрыла рот рукой, заметавшись. Уже множество лет она не наблюдала его в бою, но было очевидно: Годжо неприкасаем. Недосягаемый ни для кого, неподверженный ничему. Царапины, кровь или гематомы — всё это представить на нём было почти невозможно; столь сюрреалистично, как бронебойное стекло, кровоточащее от удара пули.       Поэтому вид Сатору, душащего сам себя, вызвал какой-то животный страх, нарастающий, как снежный ком.       Сатору сильнее сомкнул руки и захрипел. Будто пытался откусить собственный язык или сломать себе шею.       Хиномэ дёрнулась в попытке встать с постели.       Сатору отнял руки от себя.       — Ну, всё-всё. Я пошутил, — прошептал Годжо насмешливо.       Тишина мгновенная и абсурдная. Только чьи-то вздохи. И выдохи. Ещё — тиканье часов.       Сатору вновь схватил того за воротник рубашки, нависая.       — Занятно.       — Как ты... — Йоширо запрокинул голову. Чёрные зрачки хаотично метались в тотальном непонимании.       — Занятно, — задумчиво повторил Сатору и присел на корточки, так и удерживая сидящего на полу Йоширо у стены. — А ну-ка. Покажи ещё раз.       За его словами опять последовало всеобщее длительное молчание. Сёко всё ещё держалась за сердце.       — Годжо... ты больной...       Йоширо, услышав фамилию, теперь уставился на него в неприкрытом страхе.       — Сёко, ты только что выдала наш секрет.       — То, что ты больной, ни для кого не секрет! — вскрикнула она сердито. Сатору хмыкнул и вернул внимание к Йоширо.       — Ну? Покажи ещё раз.       — Я не... не могу.       — Давай, не стесняйся. Мне что, тебя уговаривать надо?       — Не могу так сразу...       — А. Техника восстанавливается, — сам себе сказал Годжо, но Йоширо зачем-то кивнул. — Ну, подождём тогда, — и удобнее сел.       Потом повел шеей, чтобы найти для созерцания что-то поприятнее, — не на Йоширо же ему глазеть.       Хиномэ оторвалась взглядом от Сёко, которая пыталась объяснить ей что-то одними глазами и нелепыми взмахами рук, и посмотрела в ответ. Перехватывать её взгляд было приятно.       Возможно, он среди осколков разбитого стекла и разлитого сока, держащий сидящего на заднице мужчину за шиворот, демонстрировал себя с не самой выгодной позиции, но смотрела она с любопытством и немного ошеломлённостью.       — Яга звонил? — спросил Сатору. Хиномэ растерянно посмотрела за его спину, на Сёко, которой и предназначался вопрос.       — Ага.       — Что-то стряслось?       — Не, ничего. Просто спрашивал о Хиномэ.       Сатору понимающе промычал.       — Прошлый рингтон круче был.       — Знаю. Он услышал... заставил сменить.       Он рассмеялся, всё ещё не сводя глаз с Хиномэ.       — Кхм-кхм, — прокашлялась Сёко.       Хиномэ уже не смотрела прямо, только изредка поднимала глаза и тут же отводила, будто ей стало неловко.       «Красивая», — тупо думает Сатору, почти не моргая. И этот цвет костюма ей к лицу. Возможно, ей любой цвет к...       — Кхм-кхм, — опять. И кашель у Сёко какой-то странный, кашляет она обычно не так. Будто она подаёт сигнал...       Твою мать, он забыл, что на нём ни повязки, ни очков, и она видит, что он на неё таращится. Привычка глазеть, куда душе угодно, слишком сильно укоренилась за столько лет.       Не то чтобы он не смотрел на неё, если бы вовремя вспомнил.       Возможно, не так пристально.       — Я всё... Готов, — неуверенно нарушил тишину Йоширо, и Сатору повернулся, обрадованный.       Сёко нервно обхватила себя руками, не зная, чего ожидать. Хиномэ выпрямилась, опираясь на руку позади себя.       Йоширо снова что-то прошептал, по палате разошёлся всплеск проклятой энергии. Ничего не произошло. Годжо сидел как сидел, немного отстранённый, с прищуренными в задумчивости глазами.       — Как ты игнорируешь это...       — Ты, значит, отдаёшь приказ, — перебил Сатору и подпер рукой подбородок, — он проявляется в разуме противника. Тот видит, пугается, и, разумеется, рано или поздно, моргает, что и нужно для активации. Психологическая атака... это прикольно, — неожиданно похвалил Годжо. — Учитывая, что ты не испытываешь негативных воздействий, но дальше... уже не прикольно.       Сатору вдохнул и пояснил:       — Я тебе не поверил. В большинстве боев такое сработает, проклятия не слишком разумны... Но те, что поумнее, могут усомниться, и тогда эффект просто не сработает. Это, конечно, полный отстой, — хохотнул он и оглядел Йоширо как-то жалко, отчего тот зло сжал челюсть.       — Как ты... понял это?       — Увидел, — просто ответил Сатору, смахнув со лба волосы.       Йоширо покачал головой в непонимании.       — Только вот... В одно я так и не врубился... — протянул Годжо и посмотрел тому в лицо с преувеличенной серьёзностью. — На хрена ты приказал мне снять штаны?       Хиномэ с Сёко переглянулись.       — Первое, что пришло в голову, — процедил Йоширо.       — Первое, о чём ты подумал... чтобы я снял штаны, — медленно повторил Сатору.       — Я же сказал...       — Свои или твои? Ты хотел, чтобы я снял штаны с себя, — и понизил голос, — или чтобы я снял их с тебя?       — Сатору, хватит уже, — взмолилась Сёко, посмеиваясь.       — Вообще-то это важно, — Годжо и бровью не ведёт. — Признаться честно, даже не знаю, какой из вариантов волнует моё сердце больше. Заставляет его биться чаще...       Хиномэ наблюдала, чуть сдвинув брови, прижимала ладонь к боку и заметно улыбалась. Рассмешил всё-таки. Или тому виной были громкие, протяжные всхрюки Сёко на вдохе — так бывало всякий раз, когда она пыталась заглушить смех.       Годжо поднялся на ноги.       — Ладно, Йошизо, ты свободен.       Йоширо выглядел как смесь испуга и агрессии одновременно и давно бы ударил ещё раз — был бы только малейший шанс, что попадёт.       — Заткнись. Моё имя...       — Без разницы, — резко оборвал Годжо, махнув рукой. Он будто бы получил всё, что хотел, и теперь ему просто наскучило. — Больше не свидимся.       Йоширо поднялся на ноги, отряхивая штаны от капель воды и сока, и повернулся к Сёко.       — Вы залечите мне руку? — нетерпеливо потребовал он.       — Нет, — ответил за неё Годжо.       — Вы обязаны это сделать, — повторил Йоширо, но Сёко лишь флегматично достала из кармана конфету. — Да что за бардак у вас здесь творится?! — он рявкнул так громко, что Сёко вздрогнула, и двинулся на неё.       Годжо с утомительным вздохом потянул её себе за спину.       — Пугать эту женщину могу только я.       — Я завтра же доложу Совету о том, что здесь произошло! — процедил Йоширо и повернулся к Хиномэ.       — Твоё нападение на другого шамана, вот что здесь произошло. Дважды, Йоширо, — и покачала головой. — Ты понимаешь, чем это грозит?       — И о разбитой тумбочке, — присоединилась Сёко, будто покушение на Годжо Сатору и сломанная мебель были примерно на одном уровне преступлений. — Хорошая была... деревянная.       — То есть про команду со штанами мы все дружно забудем, что ли? Сделаем вид, что ничего не было? — зашептал Сатору Сёко в ухо.       — Да плевать! Мне за это ничего не будет, — ответил Йоширо Хиномэ. — Всё равно старейшины только и ждут, когда Шестиглазый сдохнет. От этого всем станет только лучше.       Сатору уже поднял бровь, готовый отпустить что-то про «километровая очередь выстроилась вон там, слева», но, напоровшись на отчаянный взгляд, собственная насмешка умерла на губах, не родившись.       Её глаза без естественного освещения — чистый тёмный сапфир; и в них застыл такой уязвимый шок, словно слова Йоширо, направленные на Годжо, должны были пролететь мимо, в пустоту, но шквалом обрушились на Хиномэ.       Она повела плечом, как от холода. И прошлась по Йоширо таким унизительным взглядом, что ему самому стало не по себе. С такой брезгливостью, будто он — не больше, чем раздавленный жук под её ногами. А ещё — жалостью, словно смотрела на больного калеку, который сам сломал себе ноги всем на потеху. Охваченный странным чувством, он даже не смог осознать то, что испытал.       То было странно. Неправильно. Совершенно бессмысленно — ведь ему было всё равно, а ей будто нет.       Будто бы ей стало обидно за него, и она переживает... о его чувствах? Хиномэ просто ещё не знает: о нём не принято переживать.       Сёко стояла молча, напряжённо вжав голову в плечи, и с отчётливым «сюрп» тихонько всунула в рот ещё одну маленькую конфету.       — Что ты несёшь?       — Не строй из себя наивную дурочку, Хиномэ. Шестиглазый родился — и духи стали сильнее. Так какой шанс, что они ослабнут с его смертью?       — Такой же, что ты внезапно станешь сильнее? — было сказано совершенно серьёзно. По Хиномэ вообще хрен разберёшь, когда она шутит, а когда нет. — Йоширо-сан, ты можешь занять его место хоть сейчас, — и в усталом её голосе поместился намёк на безразмерную пропасть между амбициями и возможностями. — Но для этого нужно начать брать задания выше вторых уровней.       Большего она говорить не собиралась и уж точно не пыталась сыпать нравоучениями и что-то доказывать.       — Ух ты, вторые уровни? — Сатору только дай повод для издёвок. — Я сказал, что не бью слабаков, а теперь смотрю на него и думаю: а ведь, пожалуй, не такой уж и слабак!       — Заткнись!       — На выход. Даю пять секунд.       — А тебе, Хиномэ, — выплюнул он дерзостно, — я скажу вот что...       — Время вышло, — Сатору сверкнул улыбкой, одним шагом оказался рядом с Йоширо и с силой хлопнул того по плечу.       В следующий миг они просто... испарились. Никаких порталов и танцев с бубнами. Просто пропали.       Сёко молча достала конфету с малиновой начинкой и протянула её Хиномэ. Она также молча взяла, сжала в кулаке и, неопределённо указав рукой на то место, где только что стояли мужчины, растерянно прошептала:       — А это... надолго? И куда...       — Не знаю... — ответила Сёко сразу на оба вопроса. — Зависит от того, куда...       Глубокомысленный диалог завершился — в коридоре раздался шорох бумажной упаковки, дверь отворилась: Сатору вошёл, держа в руках большой пакет и непринуждённо насвистывая какую-то мелодию. Он поставил его у двери и притормозил, обнаружив на себе два пристальных взгляда.       — Что?       — Ты куда его дел? — вкрадчиво спросила Сёко и посмотрела в окно. — Надеюсь, не в лесу высадил?       — Я ж не изверг, — заявил Годжо и, спрятав ладони в карманы брюк, пожал плечами. — Оставил в коридорах звёздной гробницы Тенгена.       Хиномэ быстро посмотрела на Сёко. Она ориентируется по её реакциям, чтобы понять, шутит ли он. Но Сёко и сама не знала.       — Сатору! — прикрикнула Иэйри.       — Просто перенёс к воротам у выхода, — грустно признался он и многозначительно уставился на Сёко.       — Так, ладно... Я пойду... пришлю кого-нибудь, чтобы здесь убрали, — указав рукой на разбитую груду, она потопала к выходу.       — Не надо, — тихо бросил Годжо. — Я сам уберу.       Вот ведь дерьмо. Он вдруг почувствовал себя виноватым перед Хиномэ; и подумать только, за что: за вывих руки этому мудозвону, хотя в глубине души сделал бы так ещё сотню раз. Он мрачно усмехнулся собственным мыслям, которые вряд ли кто когда поймёт.       Забавно выходит. Будь он обычным мужчиной, можно было бы гордиться такими вещами. Разложить по полочкам благородных мотивов. Заступиться за кого-то, не стерпеть оскорблений, ввязаться в драку — и даже если получить в итоге по морде, всё бы полетело в копилку геройских поступков. Даже проигрыш был бы благороден.       Но если это делает он, которому и не с кем меряться, — всё сразу воспринимается иначе. Как бы оправдан удар или, в его случае, вывих не был — любое движение кулаком превращается в демонстрацию силы, превосходства. Бахвальство. Его сила придаёт поступку другой вес.       Внутри скреблось неопределённое желание: не хотелось, чтобы Хиномэ так о нём думала. А если она уже думает, что он чистит всем рожи налево и направо?       — Ты расстроился из-за его слов?       Он вздрогнул от вопроса. Значит, на его лице было что-то читаемое. Нечто, что Хиномэ распознала как расстройство. Это осознание было странно щекотливым.       — Каких слов? — не понял он.       — Я о том, что старейшины... — Хиномэ замялась, не зная, как трансформировать такую грубую фразу в что-то помягче. Он сам подхватил:       — Ждут, пока я сдохну? — и рассмеялся, а Хиномэ нахмурилась. — Нет, меня это не расстраивает.       Осмотрев его с ног до головы, она кивнула.       Он замолчал, но надолго его не хватило.       — Я тебя напугал, — ни то вопросительно, ни то утвердительно сказал он. — Извини.       — Вовсе нет, — быстро ответила Хиномэ, удивлённо взглянув на него.       Он покосился на неё:       — Ты выглядела испуганно...       — Я обычно немного волнуюсь, когда есть риск, что кто-то кого-то убьёт.       — Я бы не убил его, — и слова посыпались сами, неловкие и ненужные, будто он оправдывался. Он слишком поздно понял, что она, вероятно, и не его имела в виду. — Я и трогать его не хотел. Вообще-то он сам себе вывернул руку. Я его только к стене прижал, вот и...       Хиномэ посмотрела изумлённо, и он мысленно влепил себе по лицу. Что он несёт, чёрт возьми. В его голове это звучало лучше. Лучше бы и вовсе молчал.       — Всё в порядке, Сатору, — беспокойно отозвалась она и мягко продолжила, чуть подаваясь вперёд: — Спасибо, что не ударил его. Хотя, наверное, имел на то право.       — Правда?       — Он ведь пытался ударить тебя, — рассудила Хиномэ, пожав плечами. — Но хорошо, что ты этого не сделал, — напомнила она, видя, как Сатору оживился.       — А ведь и правда. Я могу... — он сделал пару шагов от кровати, будто хотел телепортироваться. — Не думаю, что он далеко ушёл. Я мигом!       — Сатору!.. — Хиномэ едва не подорвалась с постели, и Годжо залился смехом, прикрыв губы ладонью. Одно наслаждение смотреть за тем, как быстро чередуются в ней эмоции — от мягкого спокойствия до тревоги и обратно, к бесконечному терпению, которое будто было предназначено специально для его приколов. Она облегчённо опустила плечи, качая головой и чуть улыбаясь. Она действительно очень терпелива. И, кажется, его шутки её совсем не раздражают.       Молчание какое-то странное. Он вроде немного и разрядил обстановку, но тема будто не закрылась.       Хиномэ повернулась к окну.       — Ты не бьёшь слабых, потому что считаешь, что не имеешь на это право? Неприемлемым?       — Ага, что-то вроде, — он неловко почесал затылок. — Не то чтобы меня совесть загрызёт, просто это как-то нечестно. Мерзко, что ли.       Он замолк, потому что что-то в ней изменилось в одночасье: всё её внимание, которое секунду назад было лёгким и направленным на него, резко ушло внутрь, и она пусто посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Это не походило на задумчивость — это было погружение в какую-то глубокую, недоступную ему пустоту. Неужели он опять что-то не то ляпнул.       — Да, — только и смогла сказать она.       — Всё в порядке?       Она резко вышла из оцепенения и тускло улыбнулась.       — Конечно.       Сатору не поверил, но решил не допытываться.       — Я сейчас.       Он вышел в коридор и вернулся, вооружившись ведром, тряпкой и веником. Повязка, которую он стянул с себя, как только вошёл, до этого момента свисала с кровати, небрежно размотанная, — там он её и оставил.       Сейчас, присев, он собирал осколки и внимательно следил, как Хиномэ осторожно накручивает эту повязку меж тонких пальцев и, аккуратно сложив, убирает на край кровати, на то же место, где она и валялась.       Годжо скинул осколки в ведро, бросая тряпку на место разлитого сока, и не сводил с Хиномэ глаз. Она на мгновение опустила руки, глядя на повязку, и тут же снова схватила её, будто недовольная получившимся результатом и начала вновь педантично складывать её.       Что-то в её голове точно происходит.       — Так... Можно мне остаться? — спросил он.       И она, и её руки замерли, словно застигнутые врасплох.       — Конечно, — удивлённо, на выдохе. — Почему нет?       — Я подумал, может, ты устала...       — Нет, — был непреклонный ответ.       — Ладно, — усмехнулся он, поднимаясь.       А когда вернулся, то застал Хиномэ в интересной позе. Она смогла затащить одну ногу на постель, но вот вторую, правую — на эту сторону и пришёлся удар — не вышло. Она так и застряла, упираясь руками, и смотрела на непослушную конечность с таким мрачным и сосредоточенным презрением, будто вела с ней безмолвную перепалку. Так сказать, оскорбляла её до седьмого колена. Господи, нет, этот тупой каламбур он озвучивать не станет.       — Я помогу.       Он быстро приблизился, не желая смущать её ещё больше, обхватил ногу выше щиколотки и приподнял, укладывая на кровать.       Господь свидетель — не хотел он касаться её кожи, но не то носок задрался, не то штанина. Он коснулся. И сделал определённые выводы.       — Ты замёрзла.       Он расправил одеяло и накинул ей на плечи — Хиномэ тут же забралась в него, как в кокон, оставляя одно лицо.       — Спасибо.       Годжо выпрямился во весь свой немалый рост, и она посмотрела снизу вверх, сквозь ресницы. Он застрял, оставшись у изголовья и засмотревшись на них: длинные, пушистые, как штрихи пера; и на тени, отбрасываемые ими на белую щёку.       — Пожалуйста.       Хиномэ смотрит в ответ и комкает в ладонях одеяло. Она его стесняется. Он отмечает это с каким-то безумным удовлетворением. Это намного лучше, чем её недавняя грусть. За этим красиво наблюдать.       А если исполнить какую-нибудь херню? Такую, которая оказалась бы для неё неподконтрольна, и стеснение вылилось по её щекам бледно-розовым.       Опять он уставился, не прикрыв глаза. Сатору выудил из внутреннего кармана очки-авиаторы и нацепил на лицо.       — У тебя болят глаза?..       — Откуда ты знаешь?       — Ты постоянно их трёшь.       Она наверняка догадалась, что он читает техники.       — Да, немного, когда устают.       Было видно, что ей интересно, но она молчала.       Годжо пододвинул стул и поднял у двери пакет, придерживая дно двумя руками.       — У меня для тебя кое-что есть, — весело сообщил он, плюхнувшись на стул.       Хиномэ мгновенно вспомнила про все его покупки, которые он передал. Нужно как-то разгрузить целый вагон благодарностей, желательно прямо ему в лицо. Она набрала побольше воздуха в лёгкие для возмущения. А потом вспомнила про бельё.       Ну, давай. Посмотри-ка ему в глаза.       Конечно, если представить ситуацию без лишних мыслей... у неё совсем нет вещей здесь — в целом это и является правдой: прошлая одежда вся изорвана в клочья, то, что осталось — целиком промокло от крови, тогда мысль о том, что Сатору купил одежду, а вместе с ней и бельё — не будет ведь она без белья, в конце концов, — не кажется уже такой совершенно неприличной.       Она подняла глаза, натыкаясь на хитрый прищур поверх спущенных очков.       Нет, именно такой она и кажется.       — Ты чего? — Сатору что-то развеселило. Он в любопытстве склонил голову к плечу. Наверное, это «что-то» — её лицо. Йоширо снёс зеркало с тумбочки — оно не разбилось, но Сатору не поставил его обратно.       — Ничего! — сквозь плотно сжатые зубы. И направила палец на Сатору. — Зачем ты накупил столько вещей? Ты ведь сказал, что не обиделся...       — Так я и не обиделся...       — Мало того, что ты спустил кучу денег, так ты опять что-то... припёр!       Он закусил щёку, пытаясь подавить улыбку, но Хиномэ, отчитывающая его, смешила.       — Это подарки ко дню рождения, — невинно отбился он.       Хиномэ даже растерялась. Неуверенно возразила:       — Он ведь... только весной.       Сатору задумчиво постучал по подбородку.       — Но в том году я тебе ничего не дарил. И в позапрошлом. Вообще никогда, ты представляешь?       Она длинно вздохнула и посмотрела на него так, будто дала себе обещание отречься от любых попыток серьёзных разговоров с ним.       — И вообще... эй, погоди-ка, чё за дела? — воскликнул он обиженно. — Ты же обещала мне!       Цуно укуталась в одеяло с сердито-виноватым видом и упрямо молчала.       — Что ты обещала мне? Помнишь?       Он сгорбился и подался вперёд, заглядывая в лицо в комке одеяла.       — Помню! — сдалась она.       — И что же?       — Принимать подарки без разговоров.       — Потому что какая у меня душа? — совершенно серьёзно спросил он.       Хиномэ взглянула обречённо.       — Ранимая.       — Именно! — радостно согласился он. — Так... что ты теперь мне должна?       Это было тяжелее всего. Верхняя губа у неё дернулась, как от кислого лимона, и Хиномэ выдавила сокрушённо:       — Ничего, — и осторожно добавила: — Спасибо, Сатору.       — Не за что! — с торжествующей широченной улыбкой заключил Годжо. — Если что ещё надо — ты только скажи, — глумиться ему никогда не надоест.       Сатору просунул руки в большой пакет, намереваясь что-то вытащить оттуда, и помедлил. Хиномэ в неведении застыла, переводя взгляд с пакета на его лицо и обратно.       — Боишься? — посмеивался он. — Чего?       — Я боюсь только акул, — какое внезапное откровение.       — Думаешь, я принёс в пакете маленькую акулу? — улыбнулся он и достал содержимое пакета, аккуратно разметив на тумбочке.       Хиномэ выскочила из кокона одеяла, отбросив его, словно бабочка, торопящаяся навстречу цветку, и придвинулась ближе.       — Как... Откуда ты узнал? — взгляд то и дело метался между ним и тумбой. — Увидел у меня в комнате?       Потому что это и был цветок.       Сатору кивнул.       Камелия. Небольшая, изящная, с нежно-розовыми лепестками — у основания почти белоснежными, но постепенно набирающими цвет, переходя в нежный румянец. С резно закруглёнными краями, упругими и бархатистыми, с глянцевыми ярко-зелёными листьями, что теснились друг к другу, она казалась почти искусственной в своей совершенной симметрии. Она только-только начала распускаться. Горшок — аккуратный и строгий, с прожилками, имитирующими старинное дерево.       Не было ни одного пятнышка, ни малейшей вмятины, ни случайного загиба; Сатору равнодушен к цветам, но должен признать, что даже для него она красива. Особенно сейчас.       — Никогда такой не видела... — воодушевлённо прошептала она.       Я тоже, думалось ему. Хиномэ впервые предстала такой взбудораженной. Она держалась за бок и ёрзала по кровати с каким-то детским восхищением и рассматривала цветок, хлопая ресницами.       Он сомневался в этой покупке, особенно, когда принёс его сюда. На самом деле, чуть раньше — днём он был в Киото и грохнул там проклятие, заодно случайно снёс здание — с самого утра он был как-то не собран, а мысли его бродили вразнобой. А потом пошёл и купил цветок. Вернее, забрал его — заказ он сделал ещё пару дней назад. И ощущал себя нелепо с этим дурацким растением, таким неуместным в его руках и среди личных убеждений. Это ведь абсолютно бесполезный подарок, в нём даже нет никакой выгоды. К тому же, камелия... банальна. Привычна для Японии и лишена экзотики. И почувствовал себя идиотом. И побоялся, что Хиномэ тоже это почувствует.       Напрасно — она выглядела взволнованно-радостно. Это плюс. А минус... Минус был в том, что он с грохотом проиграл битву за её внимание растению. Теперь, кажется, она будет смотреть только на цветок.       — Нравится?       — Очень! — но стоило ей только взглянуть на него, её улыбка немного потускла. Она снова начала натягивать одеяло, как будто её поймали на чём-то постыдном. Кусая губы, продолжила уже сдержанно: — Очень нравится. Большое спасибо!       Он слабо кивнул, давая ей немного времени, сам не зная, для чего и зачем. Хиномэ укрыла плечи и теперь с беспощадным усердием подтыкала одеяло под ноги. Взгляд её прыгал с цветка на Сатору.       — Дома... у родителей, — тихо сказала она, — было много кустов. Мама рассаживала по периметру сада. Камелии тоже. Было красиво.       — Ты хотела посадить у колледжа?       — Да. Но моя так и не распустилась.       — Они ведь только начинают цвести? — продавец много говорил о растениях, но он всё прослушал. Хиномэ кивнула. — Ещё успеет? — неуверенно предположил Сатору.       — Может быть, — отозвалась она, пальцем водя по горшку, и неловко призналась: — Но она и в том году не цвела.       Потом она перевела прямой взгляд на Годжо, как если бы ожидала, что он направит диалог в нужное русло, потому что прошлая тема иссякла.       Вот чёрт, а он и сам не знает, о чём начать говорить. У него с этим в последнее время какие-то бестолковые проблемы. Обычно он просто лепечет что-то идиотское, не раздумывая.       — Расскажешь про свои техники? — внезапно спросил Сатору. — Я бы послушал про них. И рассказал тебе про Токийскую школу.       — Откуда ты... — наткнувшись на непонимание в его лице, она пояснила: — Ты сказал «техники». Во множественном числе. Ты ведь их видишь? Почему просишь рассказать? — заинтересованно вопрошала она.       — Твои я не то чтобы вижу, — Сатору опустил голову, вновь пристально глядя поверх очков куда-то в область её солнечного сплетения и голову. И нервно усмехнулся: — Я вижу, что их две.       — А... — задумчиво. — Да, конечно, я могу рассказать, но... я бы хотела показать.       — Вот как? — это звучало даже лучше. Намного лучше. — По рукам. Может, в первый учебный день? — намекнул он.       Хиномэ посмотрела недоумевающе.       — Так ведь... старейшины...       — Что?       — Меня же уволили, — напомнила она. — Мне нужно сначала поговорить с ними, выяснить причину...       Отчаянно не хотелось говорить сейчас об этом. Признаться, что её перегоняют на другой край страны из-за него, — значит объяснять, для чего они это делают и какие между ними отношения. Это, в свою очередь, означает рассказать вообще обо всём, включая попытку убийства Юджи. Вся эта тема на вкус как гнилье, а у Сатору, так уж вышло, нет сейчас подходящих слов по поводу того, что между покупками десертов и цветочков он подумывает стереть Совет с лица земли, перевернуть систему, подмять под себя магический мир и стать чудовищем для остальных магов.       — А? Да не, я сам поговорю завтра. И подадим документы.       Хиномэ совсем не поняла, что он может им такого сказать, а главное, почему они его послушают.       — У тебя разве не будет проблем из-за этого?       Сатору быстро взглянул из-под очков, пытаясь понять, шутит ли она. Нет, вероятно не шутит, но приглушённый хриплый смех разошёлся по палате — кое-что смешное он всё же в этом нашёл.       — Нет, не будет.       Хиномэ хотела что-то сказать, вернее — возразить. Он это понял и мигом сменил тему:       — Сёко у тебя, значит, весь день прослонялась?       — Она много всего рассказала мне, — Хиномэ улыбнулась, вспоминая что-то. — Про Токио, про работу. Про... студенческие годы.       Сатору вздохнул. Ясно. Значит, историю про желейного червя и Нанами знает ещё один человек. И в целом — она теперь осведомлена о нём больше, чем он бы того хотел.       — Ага. Небось, гадостей про меня наговорила?       — Нет, что ты, — Хиномэ посмотрела в искреннем удивлении. — Напротив. Она говорила о тебе много хорошего. И с... — Хиномэ запнулась, точно подбирая слово, — заботой.       Годжо застыл, раскрыв глаза. Чего?! Она и впрямь его расхваливала? Он даже не понял, злится, радуется или будет манипулировать этим.       — Рассказывала о заведениях с лучшей едой, — что ж, это было очень похоже на Сёко. — Мы с ней договорились сходить после моей выписки... в какое-то место неподалёку.       Годжо вскинул бровь. Она уже и позвать её куда-то успела... Нет, этого Сёко не стала делать только из-за того, чтобы он завидовал. Но ей придётся подвинуться.       — А зачем ждать? — он испугался собственной внезапности в голосе и поднялся так резко, что чуть не перевернул стул. — Давай я просто возьму нам еды. Здесь ведь еда отврат, да? Я бы тоже не отказался поесть.       Хиномэ и сказать ничего не успела.       — Я быстро, — и тут же исчез.       Мысль о том, что он может вот так просто испариться, а потом в любой из моментов возникнуть в палате, казалась странной.       И невообразимо интересной; сильное желание расспросить его о техниках вспыхивало, но она терпеливо его гасила.       Человека, за чью голову при рождении назначили свыше сотню миллионов йен — а сколько сейчас и подумать страшно, — спрашивать о подробностях техник и как им противостоять было как минимум неприлично.       Она невесомо провела пальцем по листику, стряхивая пылинку. А вот Сатору коснуться нельзя; по крайней мере, Йоширо не смог. И телепортации. Это манипуляции пространством, ничего другого и быть не может.       Сатору не обманул: это действительно было быстро. Уложился минут в десять, возникнув с большим бумажным пакетом в руках.       — Оп, вот и...       Он хотел сказать ещё что-то, но вдруг резко повернул голову в сторону двери и исчез.              Хиномэ растерянно моргнула и уставилась на дверь. Которая через несколько секунд распахнулась.       Сёко выглядела так, будто хотела что-то закричать в возмущении, но в последний момент закрыла рот и прошла вперёд, подозрительно осматривая палату.       — Ну и где болван в повязке? — прищурившись, спросила она у Хиномэ. — Не мог же этот дуралей свалить так рано.       Хиномэ стрельнула взглядом ей за спину, но Сёко не заметила.       — Так-то ты меня любишь, бесстыжая? — вкрадчиво заговорил он ей в ухо. Иэйри подскочила от неожиданности, пытаясь пихнуть его локтём, но он увернулся.       — Я ведь просила тебя не перемещаться мне за спину! — яростно закричала она, начиная его отчитывать.       Годжо стоял, ухмыляясь и закатывая глаза:       — А куда ты запёрлась без стука? А если бы Хиномэ спала?       — Догадывалась, что ты тут, — начала оправдываться она. — Хотела врасплох тебя застать!       — Получилось? — невинно спросил Сатору с преувеличенным интересом.       Лёгкий удар кулаком в живот — таков был её ответ, и Годжо, подыгрывая, согнулся пополам, шумно выдохнув. Он приложил ладонь к животу, а затем медленно поднял её, всматриваясь, будто проверял, не в крови ли она.       Сёко закатила глаза, а тело её накренилось вбок под тяжестью — Сатору лениво повис на ней, опершись локтем о её плечо и опустил голову, словно изнывал от невыносимой усталости.       — У меня сейчас каблук сломается! — закряхтела Сёко.       — Если он не ломается под тобой после твоих обедов, значит и меня выдержит.       Хиномэ наблюдала, чуть улыбаясь. Всё же тёплые отношения между людьми всегда бросаются в глаза. Шутки, живая грубость, подколы, ругань и громкий смех — это как прочное течение полного принятия; всё это они себе позволяли, потому что пережитое вместе говорило само за себя: что бы ни случилось, они останутся стоять на одном берегу.       — Что это там у тебя? — Сёко, почувствовав еду, попыталась заглянула в пакет.       — Сёко, в твоём возрасте уже пора переставать относиться к желудку, как к конвейеру.       — В моём... возрасте?       — Да, сколько там тебе уже? Тридцать... пять?       — Ты прекрасно знаешь, сколько мне... — начала она, раздражённо отпихивая его от себя.       — Сорок? — поражённо воскликнул он, прикрыв рот рукой.       — Ты был на моём дне рождении месяц назад... — Сёко полностью развернулась к Хиномэ и продолжила говорить уже ей, жалуясь: — Я старше его ровно на один месяц!       — Да ну? — ухмыльнулся он.       — ...и знаешь, что он подарил мне? Грёбаные никотиновые пластыри! И путёвку в какой-то старческий санаторий...       — Ну кто ещё, кроме меня, так заботиться о тебе, Сёко?       — Мой отпуск был только недавно! — вскрикнула она досадливо. — Я никуда не смогу поехать, даже если бы хотела!       — Жаль. Я специально выбирал с четырёхразовым питанием, — с серьёзным сочувствием выдохнул Годжо.       Сёко приоткрыла рот, задумавшись.       — Ладно, может... Может, Яга выдаст мне ещё один... — Сёко прервал гомерический смех Годжо. — Заткнись! У меня работа нервная, потому я и ем часто! А её ещё и много.       — Да ты что? — протянул Сатору, в удивлении округлив глаза. — Так много, что ты весь день у Хино проторчала?       Хиномэ переводила взгляд с Сатору на Сёко. Оба резко замолчали и стояли друг напротив друга с абсолютно идентичными и какими-то самодовольно-хитрыми выражениями лиц, будто общались силой мысли.       «Хино, значит? Ах, миленько, Саторик», — думала Сёко, ухмыляясь.       «Заткнись и вывались отсюда», — Сатору бросал взгляд, казавшийся более провокационным, чем всё, что он мог бы сказать.       Оба одновременно отвернулись друг от друга и посмотрели на Хиномэ.       — Хиномэ, этот говнюк тебя ещё не достал? Только скажи, дорогая, я его мигом выставлю прочь, — проговорила Сёко, игнорируя жалобное лицо Годжо.       — Сёко, Сатору будет рассказывать мне про Токийский колледж, — поделилась она, улыбнувшись. — Если Совет не воспротивится, меня могут туда взять.       — Серьёзно? — нешуточно спросила Сёко, обернувшись к Годжо. Этого она действительно не ожидала. Она догадывалась, что Годжо будет действовать, но не думала, что такими способами.       «Твою мать, а ты хорош», — читалось в её взгляде.       «Знаю», — Сатору легко улыбался.       — Ох, Господи! — вдруг зашептала Сёко восторженно, глядя ему за спину. — А это что за прелесть?       Он было подумал, что речь про Хиномэ, но нет. Иэйри почти что подлетела к кроватной тумбе. К чёртовому цветку. О, нет-нет-нет.       Осознание его поступка прилетело обухом по голове именно в присутствии Сёко. Он притащил чёртов цветок. Для Хиномэ. Он совершил ошибку.       — Здорово, правда? — участливо пододвинулась Хиномэ и улыбнулась так искренне, что у него внутри всё скрутило.       Ладно, он бы совершил эту ошибку ещё раз.       — Не то! Слово! Очень, очень здорово! — чрезмерно выделяя каждое слово, Сёко с безумным азартом повернулась к нему.       Её, кажется, разрывала на части жажда издёвок и ржача, но она просто смотрела на него, с этой издевательской маской почти материнской нежности вперемешку с удивлением и ещё какой-то отвратительной хернёй, смакуя момент. И лыбилась так, что ему дурно стало.       Годжо подошёл ближе и, удостоверившись, что Хиномэ снова разглядывает цветок, попытался договориться с Сёко одним лишь взглядом.       «Заткнись. Просто... Попробуй сказать хоть слово...»       Сёко говорит. Потому что, очевидно, о перспективе быть раздавленной в мокрое пятно сейчас не думает:       — Я знаю, что означает камелия согласно ханакотобе, — громко и торжественно выдаёт она, глядя прямо на Годжо, как глашатай, зачитывающий указ.       Он прикрывает глаза, размышляя: если, к примеру, он свернёт Сёко башку прямо сейчас на глазах Хиномэ, продолжит ли она с ним общаться? Как будто бы нет.       Поэтому цедит:       — А я — без понятия.       Хиномэ поднимает глаза, заправляя чёлку за уши, и немного смущённо поясняет:       — У меня есть камелия в Нагано. Но она не распускается. Поэтому Сатору купил эту.       Она, думается, пытается его выручить; вытащить из ямы потенциальных смыслов, которые мог означать этот цветок. Не придавать этому никаких тайных значений.       — Как мило, — растроганно шепчет Сёко, умильно глядя на него. — Сатору очень милый.       Сатору отвечает ей обворожительной улыбкой и взглядом: «Умри. Просто умри, я убью тебя в любом случае, поэтому лучше просто сдохни сама».       — И очень внимательный, — добавляет она издевательски.       Сатору вообще не внимательный, особенно к таким вещам. Если бы Сёко увидела, что он заметит у девушки нераспустившийся цветок, запомнит листья и по одним им потом будет кошмарить продавца, чтобы определить растение, а потом купит новое, она бы сделала только одну вещь — приняла таблетки от галлюцинаций.       — Я знаю, что, — всё не унимается она, — камелию не принято дарить больным людям. Потому что листья опадают не по отдельности, когда засыхают. Бутон отваливаются целиком, и это похоже на... — Сёко стукает себе ребром по шеи, — обезглавливание.       На несколько секунд повисает тишина, а потом Хиномэ тихо смеется.       — Она только что это выдумала, — комментирует Годжо.       — Ничего подобного! — возмущается Сёко.       — Хиномэ не больная, она завтра выписывается, — отмахивается Годжо и усмехается, полагая, что больше карт в рукаве у неё нет.       — Конечно! Я разве спорю? Просто рассказываю, ты же сам сказал, что не знаешь, — невинно пропевает Сёко. — Так вот...       О, нет, это ещё не всё.       — Белая камелия, кажется, означает верность и ожидание.       Сёко проходится по палате, размеренно цокая каблуками, и выдерживает драматичные паузы. Хиномэ слушает внимательно. Годжо переглядывается с Сёко, как если бы не определились, кто из них палач, а у кого сейчас полетят головы.       — Красная символизирует страсть, — припечатывает она и добавляет невинно: — Или героическую смерть, если говорить про самураев.       Сёко неспешно проходит вдоль комнаты, улыбается Хиномэ и поворачивается лицом к Сатору.       — А вот розовая...       Годжо сжимает челюсть, недобро ухмыляясь, и, когда Сёко уже открывает рот, немного приподнимает пакет. Он многозначительно шуршит, и Сёко вмиг обращает внимание на него.       Этот жест не мог нести в себе никаких других толкований, кроме одного: неминуемое и тотальное лишение. Лишение всех будущих моти и раменов, яцухаси и якитори, обедов и ужинов за его счёт, всего съестного. До скончания веков.       Он помнит. Помнит, что срок оплаты закончен.       Она запрокинула голову и улыбнулась хитро.       — Розовая... — медленно повторила Сёко ему в глаза и повернулась к Хиномэ. — Чёрт, не могу вспомнить. Из головы вылетело, и всё тут!       Она сказала это так правдоподобно, что Сатору прошибла голову мысль: она и не знала. Просто издевалась, наслаждаясь его паникой.       — Ничего страшного, — преспокойно отозвалась Хиномэ, приглаживая одеяло. — Сёко, ты поужинаешь с нами?       — Даже и не знаю...       Годжо глубоко вздохнул. Глубоко выдохнул. И обошёл Сёко, меняя их местами: теперь он стоял к Хиномэ спиной, к Сёко — лицом.       Достал коробочку с едой и медленно протянул её Сёко, как взятку, всем своим видом говоря «нет».       В голове он уже разработал запасной план, где он достаёт еду, швыряет её за дверь — Сёко инстинктивно бросается за ней следом, и он захлопывает дверь с этой стороны, баррикадируя тумбой.       Сёко ловко выхватила порцию из его рук и направилась к Хиномэ:       — Извини, но у меня ещё осталась работа сегодня. Я зайду к тебе завтра утром.       Сатору совсем этого не ожидал, но они обнялись и будто бы сделали это не в первый раз. Сёко с видом, который Годжо назвал бы как «должен будешь, бестолочь», направилась к двери.       — И не дай бог! — вскрикнула она, указав пальцем на Сатору. — Я услышу какой-то грохот или как ты слоняешься по коридору и пугаешь пациентов!       — Они и так напуганы бесконечным чавканьем, которое доносится из твоего кабинета, — парировал он. — Не знаешь, кстати, что это?       Она подошла вплотную, посмеиваясь, и, обхватив ладонью его плечо, потянула на себя. Хочет ему что-то сказать. Годжо театрально закатил глаза, но послушно наклонился, не сводя глаз с Хиномэ.       — Розовые камелии, бестолочь, — прошептала она ему на ухо, так, чтобы слышал лишь он, — символизируют влюблённость.       И, насладившись тем, как каменеет его улыбка и ширятся глаза, она радостно хлопнула его по плечу и вышла.

***

      — Шутишь ведь?..       — Не-а.       В моменты сильного удивления, как сейчас, её глаза размером с луну.       — Он теперь просто... ест эти пальцы?       — Да.       — То есть... буквально ест?       — Да, но не жуёт. А сразу глотает.       — Какой ужас. Бедный ребёнок, — оторопело прошептала она, и Сатору рассмеялся, будто самое ужасное во всём случившемся с Юджи было именно это.       За пару часов, что Сатору пробыл здесь, Хиномэ уже успела прилично исцелиться. Она наверняка даже могла встать и походить. К утру будет как новенькая.       А ещё она немного разговорилась, чего Сатору не ожидал. Поначалу она просто участливо кивала, потом стала задавать вопросы и иногда даже говорить сама. В этом было две удивительные способности.       Первая в том, что Хиномэ может говорить о чём угодно. Буквально, о чём угодно, демонстрируя пугающую эрудицию в самых неожиданных областях. О квантовой когерентности фотонов, о символике траурных ритуалов ацтеков и трудностях переходного возраста у учеников. Потом десять минут спорить с ним, что в конкретной кондитерской в Киото самые вкусные дайфуку, от чего Сатору стойко, но со смехом отбивался, говоря, что они там просто ужасные, глядя на её негодующее лицо, прежде чем они оба поняли, что говорят о разных кондитерских.       Вторая же заключалась в том, что она могла говорить о себе, ничего толком не рассказывая. Жила как жила, ничего увлекательного, как она сама говорила, пожимая плечами, в её жизни не происходило. И Сатору ощущал, как за этими простыми фразами растворялись годы. Он узнал наверняка лишь то, что она и впрямь летает с одного континента на другой, с другого — на третий, почти всегда в разъездах. А во время ночного Парада Сотни Демонов была в Чикаго и, как Сатору понял, особо об этом не знает до сих пор — лишь в самых общих чертах.       Ни о смерти родителей, ни о детском доме, ни об опеке она не рассказала.       Он не слишком пытливо лез в её прошлое; и хоть не уверен, что подумал правильно, но всё же сделал вывод: она ведёт себя не как человек, скрывающий что-то, а как тот, кто просто не хочет рассказывать. Порой ему и вовсе казалось, когда она упоминала маленькие детали о жизни или учёбе, что она чего-то стыдиться. Будто за этим стоит нечто, что она предпочла бы стереть.       Каждая осторожная попытка оборачивалась тем, что, скорее, он о себе рассказывал. А рассказал он действительно многое.       Как и обещал: про колледж и студентов. Говорил о техниках, хоть и самыми общими, скупыми мазками — и, откровенно говоря, Хиномэ многое додумала сама.       Он не то чтобы планировал вываливать много информации, просто Хиномэ слушала с таким искреннем интересом, что вывалилось всё как-то само.       Рассказал и то, что видит техники, но вот её — понять не смог. Что тело её будто пополам разрублено сплетающимися светящими линиями, под цвет её глаз; и что считать смог половину, когда впервые увидел применение щита.       Время было позднее, Годжо не хотел задерживаться, но уже сделал это. Нужно бы уматывать. Не хотелось, но в одну из пауз, что определённо переросла бы в новый диалог или спор, он собрался.       — Отдыхай, — мягко сказал он. — Я у тебя засиделся.       Годжо размышлял, как бы ненавязчиво обронить, мол, у неё завтра выписка и — вот так удивление — много вещей, а у него — вот так совпадение — как раз отсутствующие дела где-то в этой стороне, так что он может её подбросить.       Её взгляд быстро пролетел по комнате, нашёл часы. Этот жест будто бы значил, что она не следила за временем. Ему тут же отбило желание прятаться за небрежный тон, так что он вывалил внезапно:       — Можно я заберу тебя завтра?       Видимо, это было слишком в лоб, раз Хиномэ опешила.       — Тут недалеко, но у тебя много вещей. Я буду на машине, и мы все погрузим. Или... — и осторожно уточнил: — Тебя кто-то встретит?       Он задал вопрос на всякий случай.       Сёко уже сказала ему: никто не приходил. Более того, пока она была здесь, никто не звонил. Если первое ещё можно было понять — она ведь в другом городе, то второе казалось странным.       Тем не менее, это не значит, что у Хиномэ нет друзей или родственников.       — Нет, — она качнула головой. — Я буду очень... рада, если ты заберёшь меня, — и торопливо добавила, будто опомнившись: — Если тебя это не затруднит.       Сатору кивнул. Он, вроде как, и доволен, и опечален одновременно.       — Тогда... до завтра?       — Да, — тихо кивнула она. — До завтра.       Он поднялся; отблеск настольной лампы скользнул по её глазам, и в синих радужках родилось переливчатое движение. Это было похоже на прибой: кто-то разогнал волны прямо в глубине её глаз. Казалось, ещё немного — и по краю зрачка действительно вспенится солёная кружевная кромка, а потом затопит его.       Сейчас он должен сделать кое-что, к чему морально готовился уже долго, но так и не стал готов.       Годжо медленно поднялся со стула; хоть расположился он достаточно близко к Хиномэ, для этого необходимо было подойти ещё ближе. Это он и сделал — подошёл вплотную к её кровати и снял очки.       Он не планировал нависать, но так ли уже важно, что он планировал, если он по итогу он навис, — с его ростом по-другому тяжело.       Он немного затормозился, глядя в окно и думая, как удобнее подступиться. Скривил губы сам себе. Да что с ним такое? Ведёт себя как мальчишка, от собственной нерешительности тошно.       А когда опустил взгляд, Хиномэ, запрокинув голову, совершенно не моргала, будто боялась пропустить любое его действие. И выглядела так, словно пыталась раствориться до крошечных размеров и потеряться где-то одеяле.       Сатору только сейчас врубился, что она не понимает, что он делает. Наверное, поэтому она выглядит так, будто готовится к смерти.       Для неё он просто резко подошёл, снял очки и навис, не говоря ни слова. Вот на хера он снял очки? Он и сам не понял.       Возможно, чтобы не быть таким пугающим, нужно было делать это порасторопнее. Запомнит на будущее.       Увидев её поджатые плечи, он уже было хотел отступить, но это, вероятно, было бы ещё страннее, после того, как он тут так постоял.       Нет-нет-нет, стрела не меняет направление, если тетива уже отдала её воздуху, — и Годжо не меняет тоже.       Он наклонился и одной рукой обхватил её плечи, аккуратно, чтобы не сдвинуть её никуда ненароком; другая, с очками, так и замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться.       Носом Сатору чуть провалился в её волосы и принялся отсчитывать секунды у себя в голове, не зная, как долго её мучить, а потому не сразу ощутил её невесомую ладонь, которая легла на его лопатку.       Она казалась такой эфирной, бесплотной и невесомой, что показалось, будто способна раствориться в его руках. Но почему-то не растворялась.       Сердце — по ощущениям — вывернулось наизнанку. Бесполезной трухой ссыпалось в ботинки.       Сколько бы, по его мнению, не должно длиться «нормальное» прощание, оно, кажется, давно кончилось.       И, когда Сатору смог справиться с собой и стереть придурковатую улыбку с лица, медленно отстранился и выпрямился.       Он замер с занесённой рукой и прежде, чем вернуть очки на глаза, весело подмигнул, забирая что-то с тумбочки. И сразу же схлопнул пространство, исчезая.       Хиномэ упала на кровать, зарываясь лицом в подушку. Бросила взгляд на тумбочку с цветком. Сатору утащил журавля.       Она утонула в постели, как в облаке, посмеиваясь над собой же и прислушиваясь к тиканью часов на стене. Думая обо всём и ни о чём, сквозь полуопущенные ресницы она смотрела в окно, не ощущая, как утекает время. За стеклом чернела ночь, и тогда зажглись звёзды, одна за другой, будто кто-то терпеливо ставил свечи в небе, и луна поднялась, проливая по подоконнику молочный свет.