8. Мученица
15 марта 2026 г., 04:58
На подоконнике больничной палаты несколько прохладно сидеть, но того стоит: за минувшую ночь небо опрокинуло безрассудное количество снега. Непередаваемое — можно было бы сказать. Но Хиномэ всё же пыталась передать.
На белизну бумаги, карандашом она сосредоточенно обрисовывает контуры деревьев, ветви, утопающие в снегу, штрихует тени в изломах сугробов.
Заняться больше особо нечем.
Прорисовывает японские кедры — могучие исполины; их недвижимые пирамидальные кроны теперь носят на себе пласты сверкающего нетронутого снега. Напоминают древних божеств в ритуальных головных уборах.
Прямо сейчас или, быть может, даже раньше — принимается решение об её увольнении. Собираются нужные бумаги, ставятся печати, фиксируются причины, для Хиномэ неизвестные, ведь время, предоставленное ей для изгнания духа, давно истекло.
Она потёрла глаза, в уставших веках скопилась влага от редких морганий.
Вроде как, почти готово.
Сёко вновь была с ней с раннего утра. Влетела в палату с чернющими кругами под глазами, будто вообще не спала всю ночь, но с совершенно ликующим видом и двумя пакетами с едой.
Сам Сатору не зашёл. И по поводу совещания со старейшинами ничего не написал, что подозрительно. Сатору, очевидно, имеет большую власть — это и раньше было понятно. Но было неловко, что он вообще вступается. В какой-то момент Хиномэ засомневалось, было ли совещание в принципе, потому что от Сатору с завидной частотой поступала только охапка мемов — не скидывает же он их прямо во время переговоров? И ещё одно фото с подписью «мои дети».
Она торопливо отложила карандаш: экран телефона загорелся.
«Ты собрала вещи?»
Её пальцы отстучали утвердительный ответ, и она замерла, опасаясь увидеть что-то вроде: «Разбирай».
Но никакого ответа вообще не последовало, а периферическое зрение выцепило движение, следом за ним и звук через приоткрытое окно: чёрный автомобиль чем-то напоминал осторожного кота — медленно крался вдоль корпуса больницы, приглушённо урча мотором. Остановился рядом с крыльцом, аккурат под её окном.
Хиномэ старалась не глазеть, но, сжимая в одной руке телефон, в другой — блокнот, в общем-то глазела.
На Сатору — тёмное пальто, длинное, небрежно распахнутое и почти падающее с плеч. Графитовый шарф, свободно болтающийся на шее. Чёрные очки.
Он захлопнул дверь, а потом направился к крыльцу такой убеждённой походкой, будто улицу выстелили специально под него.
Стало смешно с собственных мыслей, но она стоически удерживала непринуждённый вид, опасаясь, что он увидит её нервно глазеющую физиономию. Прямо одиноко тоскующая дева у окна.
Но тот, не поднимая головы, быстрым шагом взбежал по ступенькам и скрылся за дверью.
Хиномэ стекла с подоконника, заранее открыла дверь. Наверное, хотелось походить, раз уж к ней эта способность вернулась.
— Здравствуй.
— Приветик.
Годжо заходить не спешил и оставался стоять в дверях, привалившись к косяку. Задрал очки наверх, расположив на макушке.
Сегодня она выглядела, как в первые дни, когда он впервые увидел её в колледже. Проклятая энергия — полная; потоки, равномерные в своём поблёскивающем переливании, никуда не перебрасываются. Она полностью исцелилась и больше её не тратила.
И волосы... Он уже успел привыкнуть к ним, чуть растрёпанным, с очаровательной беспорядочностью торчащими во все стороны, что вынуждало её то и дело приглаживать их и заправлять пряди за уши.
Сейчас они вообще будто уложены. Симметрично. Он пробежался взглядом по палате, нашёл на тумбе фен — Сёко притащила, наверное.
Спортивный кремовый костюм несколько большеват для неё, но она и прежде была в объёмных вещах.
Хиномэ качнулась, разворачиваясь; локоны колыхнулись по спине водопадом. Потом отступила и прошла вглубь. Кретин, он прошляпил легальный момент для приветственных объятий. Тугодум.
— Что ты писала? — Годжо захлопнул дверь и прошёл следом, кивнув на окно.
Хиномэ покосилась удивлённо, но ответила просто:
— Рисовала.
— Меня?
Она поджала губы будто в смехе.
— Нет? Я специально кинематографично шёл.
На этот раз заставить её улыбнуться вышло быстро. Рекорд, однозначно.
— Вид из окна.
— Покажешь?
Помедлив, она подхватила блокнот, осторожно переворачивая на нужную страницу, и протянула ему. Он на мгновение застопорился на её глазах, но быстро вернул внимание на бумагу.
— О... Вау, — взял блокнот, рассматривая. Это определённо не то, чего он ожидал. Токийский лес — Сатору даже не ожидал, что отсюда на него такой вид. Он не смыслит в художестве, но это...
— Красиво, — тихо добавил он и подошёл к окну.
Холст. Ему нужно было просто притащить сюда холст.
Хиномэ беспокойно сцепила ладони в замок. Годжо так и стоял у подоконника: то смотрел за стекло, то в блокнот, как бы сравнивая.
Но мыслями он будто был не здесь.
— Что-то случилось? — спросила она и подошла поближе.
— Нет, — удивлённо взглянув на неё, заулыбался он. — Ничего.
— Совещания... не было?
— Было. Почему нет?
Годжо опустил блокнот и медленно двинулся на неё, простукивая пальцами по подоконнику. И молчал.
Остановился рядом. Так близко, что повеяло запахом. Уже знакомым — вчера успела прочувствовать.
От Сатору тянет холодной свежестью озона и терпкими зелёными листьями. Всё ускользает в сладость спелого инжира, тает на коже шлейфом морской пены, чем-то ледяным.
Почему-то это похоже на сладкий северный ветер.
Его и без того высоченная фигура в этом пальто предстала теперь более громоздкой, он как будто стал ещё выше. Или она просто не привыкла смотреть вверх, чтобы с кем-то говорить. Он всё молчит, шарит взглядом по её лицу, как хочет, и смотрит так, словно это он ждёт от неё подробностей.
— Так... как прошло? — не выдержала она. Это вышло совсем тихо, но и громче говорить нужды нет — он встал как-то совсем близко.
— Ну, старики выдвинули свои требования, я — свои, и всё в таком духе. Скучно... — отстранённо произнёс он, безотрывно глядя сверху.
Неужели у неё что-то на лице?
— Требования?..
— А, я не сказал, что ли? — с него вдруг словно морок слетел. — Всё в порядке, никуда тебя не будут отсылать. Ты сомневалась, что ли? Можешь оставаться в Токио.
Она несколько раз пораженно хлопнула ресницами, и Сатору понял: сейчас она будет рассыпаться в благодарностях, а потому поспешил добавить:
— Нет-нет-нет. Тебя из-за меня уволили. Вернее, хотели отправить куда подальше. Старики не любят, когда я с кем-то взаимодействую. Но я их... уговорил.
Хиномэ теперь нахмурилась.
— Почему не любят?
— Боятся, что соберу сообщников, устрою переворот и убью Совет.
Он хотел преподнести это помягче, на изящном подносе, в бархатной тарелочке с воздушным гарниром из полуправды. Чтобы убеждения старейшин не показались ей обоснованными и не испугали её. А вывалил всё, как сломанный кухонный комбайн — грубо, рублено, с неприглядными кусками сырой правды — и те разлетелись по стенам.
Хиномэ выждала несколько секунд, это было умно с её стороны. Этот временной промежуток она использовала как лакмусовую бумажку — чтобы та показала, шутит Сатору или нет.
На её лице неторопливо разворачивается целый калейдоскоп эмоций.
— А... Ладно, так... — она неопределённо махнула ладошкой, беря себя в руки. — Ты разве... не можешь убить их сам?
Он несколько раз моргнул, запрокинул голову задумчиво.
— Это... очень хороший вопрос.
Он было думал, она ужаснётся или спросит, как так вышло, и не угрожал ли он им. Или: «действительно ли ты собираешься их убить?». Или хотя бы спросит, не идиот ли он.
Приложив указательный палец губ, он пытался не ржать слишком откровенно. Эта совсем не та тема, над которой он собирался смеяться, но отчего-то это оказалось смешно.
— Могу. Если ты настаиваешь...
Хиномэ вздрогнула, осознав, как странно это звучало, и торопливо добавила:
— Я имела в виду, без сообщников. В теории.
— Да, пожалуй... Но они думаю иначе, — и завертел головой. — Переносим вещи?
Хиномэ растерянно кивнула.
Чувствовался подвох, потому что Сатору выглядел каким-то странным и сжимал губы, будто говорить не хотел, но пытался себя заставить.
— Ещё кое-чего хотел сказать...
— Я вижу. Что случилось? На тебе лица нет.
Годжо вдруг рассмеялся удивлённо.
— Ничего не случилось. Просто хотел сказать, что убил утром проклятие, которое зафиксировали на том месте. Не то чтобы это было обязательно... просто, чтоб старики уж точно не докопались.
Она склонила голову, сильнее повернувшись к нему. Он обозначил то, что она и так уже поняла:
— Если ты хочешь вернуться в Нагано.
Спрятал ладони в карманах и принялся наматывать вокруг неё круги:
— Наверное, не особо круто, что ты пойдёшь в Токийскую школу только потому, что у тебя нет другого выхода. Э... выбор и всё такое, — беспечно выдал он.
Хиномэ продолжала смотреть на него огромными глазами.
— Но будь готова — я буду оказывать сопротивление, если ты выберешь Нагано, и... О! Погоди-ка, ничего не говори! — Сатору, посмеиваясь, будто о чём-то вспомнив, отодвинул полы пальто. — У меня для тебя кое-что есть.
Хиномэ отшагнула к подоконнику, а потом принялась незаметно по нему отползать.
— О, нет...
— О-о-о, да! — и что-то нащупывал рукой в кармане, насмешливо глядя на её.
Телефон. Он просто достал свой телефон. Никаких неожиданных подарков пока не замечено.
— Иди сюда, я просто покажу видео, — смеялся он. — Вот трусиха.
Она подходила мелкими, осторожными шажками на случай необходимости мгновенного отступления. Напоминала суслика, подкрадывающегося к подозрительной приманке.
— Видео?.. — переспросила она и встала рядом, в любопытстве склонив голову.
— Да. Мой ученик записал для тебя. Юджи... — объяснял он, открывая галерею. — Тот, что...
— Я помню, Итадори. Мальчик, решивший поглощать пальцы Сукуны.
Сатору понравилось, как она это сказала. Не «сосуд Сукуны», как его называют, не его вместилище. Мальчик, решивший. Самое идиотское решение в жизни Юджи, однозначно — и всё же его собственное.
Он протянул телефон поближе, и Хиномэ опустила голову.
В кадре, на ещё не воспроизведённом видео, застыл подросток с розовыми волосами, с раскрасневшимся от мороза носом, в короткой пухлой куртке с меховой оторочкой на капюшоне — он, по всей видимости, только зашёл с улицы. С лучезарной широченной улыбкой, он совсем не выглядел как парень, носивший в себе тысячелетнее проклятие. Снимает — Хиномэ уверена — сам Сатору.
— Он ведь меня не знает... — только и успела обронить она, прежде чем это мигом оспорили.
— Здравствуйте, Цуно-сан! — живо и добродушно выпалил Юджи с экрана и поклонился так, что ей стало неловко.
— О, боже! — прошептала Хиномэ, понимая, к чему всё идёт. — Ты заставил его!..
— Нет, клянусь! — смеясь, воспротивился Годжо.
Это правда, Годжо его не заставлял. Юджи просто с каким-то ошеломляющим энтузиазмом вовлекается во все его идиотские затеи. Для него не существует понятия «плохая идея» — есть только «гениальная мысль, Годжо-сенсей, сделаем это прямо сейчас». В этом плане он — идеальный последователь; он не просто идёт в огонь, а радостно спрашивает при этом: не нужно ли прихватить зефир для поджаривания?
— Годжо-сенсей сказал нам, что вы знаете основы рукопашного боя, — продолжил вещать Юджи; его, казалось, переполнял детский восторг от соучастия в чём-либо. Он стоял, вытянувшись в струнку и прижав руки к бокам. — И мне очень нужна практика, потому что... потому что я как раз дерусь кулаками, а...
Его внимание переключилось на что-то за кадром и усердная речь прервалась; Юджи пытался вернуться к ней, мотал головой. Что-то левее камеры отвлекало его, но он отчаянно пытался делать вид, что ничего не происходит.
В следующую секунду розовая тапка прилетела ему прямо в лоб.
— Ауч!.. Ну ты совсем?..
— Просто скажи, что с Годжо-сенсеем невозможно нормально драться... потому что он бьёт нас! — горячо подсказал девичий голос. Это было сказано в полушёпоте, но абсолютно слышно.
— Это неправда! — испуганно закричал Юджи, глядя в камеру. — Годжо-сенсей не бьёт нас! — и посыл ролика свернул куда-то в другую сторону. — Он, ну, воплощение педагогической заботы и... эээ...
Камера резко перевернулась — Сатору, смеясь, переключил её на фронтальную, демонстрируя своё лицо: в солнцезащитных очках и с ухмылкой до ушей.
— Этичного наставничества, — дополнил он, вновь переворачивая камеру.
— Именно! — подтвердил Юджи.
В кадре появилась сама нарушительница затеи. С каштановым каре и пушистой заколкой в волосах. С одной тапочкой на ноге. Из всего двух девушек-студенток, про которых рассказывал Сатору, эта — определённо Кугисаки.
— Уйди, дура, ты всё портишь! — прошипел Юджи сквозь широкую улыбку.
— Ты что, не слыхал? — она прошмыгнула вперёд, в домашнем розовом костюме с блёстками. Вернула тапочку на ногу. Встала рядом с Юджи. — Поговаривают, он не бьёт только первогодок. Чтобы не спугнуть их раньше времени...
Юджи цокнул. Несколько секунд продолжал смотреть на её серьёзное лицо. Потом как-то неустойчиво покосился в камеру. На того, кто её держал. Обратно на Кугисаки. Кажется, он начал сомневаться в чём-то.
Это выглядело зрелищно. Могло показаться, что её появление — часть запланированной сцены. Если бы не беспомощное лицо Юджи и камера, трясущаяся от беззвучного смеха того, кто её держал.
— Однажды, — жутко-заговорщическим тоном продолжила Кугисаки, словно страшилку на ночь рассказывала. — Годжо-сенсей так влупил по Юте... — улыбка Юджи теперь застыла, как у восковой фигуры в музее ужасов, — что его наизнанку вывернуло.
А затем сползла, как плохо приклеенный стикер. Глаза огромные, круглые, как тарелки. Он словно в замедленной съёмке поворачивает голову к камере, глядя поверх неё — на Годжо.
Сатору одновременно с этим зумит камеру так, чтобы в кадре осталось только лицо Юджи крупным планом, и со сдавленным хохотом:
— Сто-оп! Снято!
Видео обрывается прямо на занимающем весь экран лице Юджи — жутко перепуганном.
Хиномэ утопила лицо в ладонях. Посмеивалась в них же.
— Господи, Сатору...
— Вот теперь можешь выбирать, где будешь преподавать.
Она тут же вынырнула. Сатору ещё ни разу не видел, чтобы она так улыбалась.
— Это шантаж! У меня и выбора нет. Как мне теперь отказаться? — Хиномэ шутливо указала на экран, где всё ещё было испуганное лицо.
— Никак! — воскликнул Сатору.
И намеренно вскинул руку перед ней с телефоном, демонстрируя лицо Юджи.
— Давай, — подначивал он, хитро посмеиваясь. — Посмотри на него и попробуй отказаться. Скажи, — и переломил голос на высокий тон, пародируя её голос, — Сатору, милый мой, я не пойду работать в Токио, так что своих студентов ты можешь продолжать...
У неё открылся рот от того, как он сам себя назвал от её же имени. Она позволила себе впутаться в шуточное выяснение:
— Я не... Я совсем не так разговариваю! Ты что, правда бьёшь студентов?
— Нет, не правда! Меня оклеветали, — трагично выдохнул он, но быстро сдался под её недоверчиво-весёлым взглядом. — Только Юту, но он сам просил.
— Он просил и ты ударил его в полную силу?
— Конечно, нет!.. — подозрительно протянул Сатору. — Не совсем в полную.
Хиномэ покачала головой, пряча улыбку, и развернулась к окну, взяв в руки блокнот.
— Так что?
Цуно и не планировала возвращаться в Нагано; по правде говоря, она и про Токио не верила. Как оказалось, у неё теперь два варианта.
Хиномэ что-то быстро начиркала в блокноте, прямо на весу. Привычно скучковала брови — нахмурилась отчего-то.
— Думаю, если старейшины не хотят, чтобы мы пересекались...
Отложила карандаш, задумчиво глядя в листок. Развернула его к Сатору.
— То это именно то, что нам нужно сделать, — тихо закончила она.
Он рассмеялся — и с её слов, и с того, что увидел. Смятённость, гнездившаяся под рёбрами, наконец схлынула. Она подрисовала его за парочку секунд, карикатурно шагающего к крыльцу. На фоне скрупулёзно выписанного леса он выглядел смешно.
Годжо протянул раскрытую ладонь с серьёзным видом.
— Добро пожаловать в оппозицию.
Хиномэ, недолго думая, протянула в ответ свою, отвечая на рукопожатие. И в момент, когда она уже собиралась вернуть себе её обратно, он крепко зажал её ладонь второй рукой. Заговорил быстро и по-деловому:
— Итак, в понедельник. Стариков соберём в кучку и грохнем, желательно после обеда. Мне капец как тяжело устраивать революции на голодный желудок. Но так, чтобы мы успели до закрытия Киотской кондитерской, раз уж ты за неё так ручалась...
— Нет! — она мотала головой и смеялась, пытаясь вытащить руку из захвата. И добавила: — Кондитерская работает только утром.
Он застыл на миг.
— Тогда переворот отменяется.
С улыбкой она взглянула на этот странный бутерброд из рук и потянула свою руку назад — ладонь проскользила сквозь его пальцы.
— Я ща, — он подхватил несколько пакетов.
Исчез.
— Возьмём только часть, всё не влезет, — появился. — Я потом перетащу.
Она так и стояла у окна, наблюдая, как он сгружает внизу часть пакетов в багажник.
— Ты попрощалась с Сёко?
— Нет, она попросила позвать её перед отъездом.
Сатору расценил слово «позвать» как-то по-своему, открыл дверь, весело крикнув на весь этаж:
— Сёко! Живо тащи сюда свою задницу! — и не выждав и секунды, ещё громче: — Сёко!
В конце коридора раздалось злобное и быстрое цоканье каблуков.
— Идиот! — буркнула она беззлобно, заходя в палату.
— Ты что, спала? — с подозрением рассматривал он её.
— Нет, с чего бы?
— Ты ничего не жрёшь. Значит, ты спала. Я уже давно заметил, что это у тебя два взаимоисключающих процесса. И, кстати, единственных, — Годжо размеренно крутил в руках очки.
— Заткнись, — привычно бросила она. Взгляд её перетекал с Хиномэ на Годжо. — А почему это у вас такие странные лица? Что с совещанием? Ты остаёшься в Токио?
— Нет, — резко ответил за неё Годжо. Сёко беспокойно посмотрела на него. — Хиномэ сказала, что ты так её достала, что она сюда больше ни ногой...
Нога Сёко влетела в пустоту, и она неловко застряла там, когда попыталась пнуть Сатору по заднице.
— Вот паршивец! — ухмылка Годжо стала шире. Он всё ещё удерживал её с высоко задранной ногой.
— Хиномэ, ты видишь? — грустно вздохнул он. — Это меня тут все бьют, а не наоборот.
— Отпусти меня, ты!..
— Сама залезла!
Сёко вмиг переключила внимание на Хиномэ и просияла на её короткий кивок и тихое: «Токио». Они хрупко обнялись, Сёко беззастенчиво нырнула лицом в её волосы. И говорила что-то.
— Спасибо, — еле слышно ответила Хиномэ и прикрыла глаза.
Сатору наблюдал молча, мысленно фыркая. Он не завидует, не завидует.
Ну почему они так беззаботно обнимаются и почему он просрал свой шанс, так нелепо и бездарно.
Из самобичевания вывел шелест листков и звук их разрывания.
— Боже мой! — воскликнула Сёко, и Годжо обернулся. — Сейчас разревусь, — объявила она.
Годжо бы подумал, что она шутит, но её голос словно бы задрожал в сентиментальности. Как дурацкий столовый хрусталь.
Такое с ней обычно начинается после трёх, нет — четырёх порций виски.
Он шагнул к ним, вставая за спинами; они стояли плечу к плечу, чуть склонив головы и рассматривали выдранные их блокнота листы.
На одном Сёко хитро улыбалась и смотрела прямо. Чёрт, Хиномэ действительно потрясающе рисует, наверное, где-то этому училась. У Сёко на бумаге — легко приподнятые уголки губ, большие, уставшие глаза с этой хитрожопостью и жуликоватостью во взгляде, будто она только что что-то спёрла.
Второй портрет был карандашом, наверное, потому что чернила в ручке закончились. На нём она ела рамен; губами втягивала лапшу, сщурив один глаз. Видимо, это она нарисовала это сегодня, когда они обедали вместе. Немного взбитые пряди волос, опущенные уголки глаз, родинка, точкой лежащая под правым глазом.
Он неожиданно улыбнулся чужой радости.
Сёко, будучи общительным человеком, как ни странно, достаточно отстранённая от других. Она может много с кем общаться, но близкие связи — точнее, их отсутствие — с людьми её совсем не парят. Честности в таких связях почти не видать: работа обязывает не говорить о себе, о своём прошлом и о том, чем она занимается сейчас — то есть не говорить вообще ни о чём. И из подруг у неё — только Утахиме, но после студенческих лет их общение, хоть и не прекратилось, но явно поуменьшилось из-за расстояния.
К привязанностям она апатична; и в целом, её почти ничем не проймёшь. Но всё-таки сейчас она растроганна.
Вслух он, конечно, сказал другое:
— Было очень мило с твоей стороны не нарисовать ей угольные месторождения под глазами.
— Заткнись! — Сёко хохотнула с шутки, а потом пихнула его локтём. И ощупала у себя под глазами пальцами. — Чёрные мешки — моя особенность.
— Да ты что?
— И вообще, — гордо дёрнула головой. — Может, это и не мешки, а дипломатические сумки! С тайнами моих бессонных ночей.
— У всех алкоголиков такие тайны, Сёко. Попробуй бросить бухать, в аэропорту перестанут брать доплату за багаж.
— Нет, ты посмотри, какой хам!
От подначек она моментально вспыхнула возмущением, как спичка о коробок, отчего Хиномэ заулыбалась.
— Тебя, бестолочь, вообще не нарисовали! — вскрикнула Сёко.
— Меня нарисовали! — Сатору коснулся блокнота в руках Хиномэ, приподнимая. Там как раз был пейзаж леса. — Вот.
Сёко ахнула, впечатлённая, а потом с секунду времени искала его глазами. И залилась смехом, когда нашла.
— Великий Годжо Сатору. Портрет прям под твою величественность.
Он бы мог ответить миллионом колкостей в ответ, но вместо этого принял поверженный вид, жалостливо вывернул губу. План возник моментально...
Хиномэ словно встревожилась.
...и так же моментально сработал.
— Я нарисую, обещаю, — даже шагнула к нему, заглядывая в лицо. — Если ты хочешь, конечно...
Хиномэ трогательна в своём волнении никоим образом его не задеть. Ох, как же он задет.
— Хочу! Очень хочу.
Он самодовольно улыбнулся, когда Сёко закатила глаза. Показал ей язык. Сёко вскинула ему средний палец.
— Нет, ты посмотри, какая хамка!
Он попытался ухватить её за палец, но Сёко, вскрикнув, спряталась от него в объятиях Хиномэ. Вот это уже назло, он уверен.
— Отцепись уже, а. Вы будете находиться друг от друга в десяти минутах. Прощаешься, как в последний раз.
— Слушай, ты можешь заткнуться хоть на минуту?
— А ты можешь отцепиться?
Годжо заходил по комнате, меря её шагами, трагично и очень громко вздыхая. Сёко наконец отлипла и, держа в руках фен и рисунки, напутствовала:
— Не обижай мою Хиномэ. И не пугай её своими бешеными выходками.
— А если Хиномэ будет меня обижать и пугать? Ты вообще помнишь, что я твой друг?
Лениво пререкаясь, они направились к двери.
— Такое забудешь. Я каждый день проклинаю судьбу за это.
Сатору нетерпеливо потянул ручку двери. На душе как-то тепло, спокойно и очень довольно. На улице — ярко-солнечная снежная погода. Он освободил весь оставшийся день под планы, очень приятные планы. Утянуть её в Гиндзу. В парк в Тиёда. Или в Уэно. Куда угодно. Да хоть проторчать весь день на кухне колледжа.
Оглянулся на неё и резко остановился:
— Постой, а где твоя...
— Верхняя одежда, — закончила Сёко и тоже встала, осмотрев Хиномэ с ног до головы.
— Моё пальто, оно... осталось там, после сражения.
Точно. Пальто на ней не было, когда он её нашёл. А когда он набирал кучу одежды, то был ведомый мыслью о том, чтобы она не замёрзла в палате. Про верхнюю одежду как-то из головы вылетело. Или вообще не залетало.
— Сёко, дай свою куртку. Мы быстро сходим и купим, — легко решил он проблему и снова повернулся к двери, намереваясь выйти.
Иэйри согласно кивнула, тоже направляясь на выход.
— Нет! — вдруг воспротивилась Хиномэ. Сатору развернулся, Сёко следом за ним. — У меня с собой нет денег, — несмело объявила она.
Сатору фыркнул и удивлённо поднял брови. Он протянул руку, чтобы подтолкнуть Хиномэ к двери.
— Хино, я...
— Конечно, нет, — невозмутимо ответила Хиномэ, выскользнув из-под его руки. Он ведь ничего ещё даже не сказал. — Этого ещё не хватало! — завозмущалась она, отчаянно мотая головой.
Он замер на миг от резко возникшей в ней упёртости.
— Это не обсуждается, — спокойно ответил Сатору и снисходительно улыбнулся.
Её челюсть упала куда-то вниз, отягощённая его бесцеремонной бескомпромиссностью.
— Что.
Прикрыв глаза, она опять замотала головой так забавно, будто пыталась вытрясти из неё последнее сказанное им и сделать вид, что этого вздора не слышала. Он готов повторить, чтобы ещё раз увидеть это.
— Так... Ладно, — неожиданно поддалась она. — Но я верну деньги. Да?
Это нерешительное «да?» его рассмешило.
Видимо, с принятыми подарками в присутствии Сёко она абы как справиться смогла, учитывая, что деваться было некуда — всё уже было куплено и приволочено. Но получать что-то в настоящем времени себя заставить было выше её сил.
— Конечно! — горячо и энергично воскликнул он, положил ладонь меж её лопаток и надавил, побуждая двигаться к двери. — Конечно, вернёшь, и деньги за бензин тоже — ехать как-никак два километра!
Она вновь отпрянула в сторону. Чёрт, почти поверила, зря он сказал про бензин.
— Сатору, я не шучу, — скрестив руки на груди, тихо заговорила она. — Мне нужно вернуться за моими вещами и деньгами, — и повела плечом, спокойно перехватывая его взгляд: — И ты ничего больше мне не купишь.
Это прозвучало как самая настоящая, мать её, угроза. Нет-нет-нет, как вызов.
Сатору подался вперёд, наклонил голову, пытаясь убедиться, верно ли он всё расслышал. Он высвободил руку из кармана, поправил очки на затылке. Пальцами прикрыл глаза. Смех вылетал из его груди хриплыми обрывками, ему стало неконтролируемо смешно.
«О-о-о. Сейчас начнётся», — Сёко изумлённо переводила взгляд с Годжо на Хиномэ.
Всё так удачно успело сложиться в голове Сатору. Он хотел быстренько разделаться с её устройством — оформление у директора не займёт много времени, — а потом прилипнуть к ней на весь день под предлогом экскурсии по колледжу. Потом по Токио. И там совсем не было места для Нагано, для колледжа в Нагано с премерзким стариком Наито и, что ещё хуже, с мудилой, пустозвоном и просто куском дерьма по имени Йоширо.
— Хино, кхм... не будем мы возвращаться в эту, — подобрав нужное слово, он почти его выплюнул: — помойку, — и снова улыбнулся, увидев её потрясённый взгляд.
— Мы? — вскрикнула она и сразу попыталась перенаправить фокус на другое. — Ты ведь только что предоставлял мне выбор!
— Ну ты ведь выбрала? — Годжо, посмеиваясь, сделал шаг к ней. — Сёко, неси куртку, — снова повторил он и протянул ладонь к Хиномэ, пытаясь увлечь её за собой.
— Я сказала, что никуда не пойду! — воскликнула она угрюмо, упрямо отталкивая его руку от себя.
Сёко, прислонившись к косяку, схватилась за живот в приступе смеха. Есть такие разновидности людей, которым, кажется, никогда не будет скучно друг с другом, потому что они всегда найдут причину для спора. И будут спорить до белого каления, наслаждаясь этим. Сатору — тупорез — как всегда, запустил маховик упрямства первым. Мог бы подать покупку всего-навсего пальто менее травмирующе и не давить так нагло. Не будь он таким толстолобым и плохо понимающим её нежелание. Хиномэ могла просто принять пальто. И тогда не было бы никакого спора. Но они стоят. И спорят. И это надолго. А ещё — Сёко уверена — Годжо продует.
— Я ща просто закину тебя на плечо, Хино. И перенесу в магазин, — что ж, он тоже может угрожать.
Эта брошенная в своём самодовольстве угроза вылилась прелестным негодованием на её лице. Она глядела на него выразительно, будто думая, как к нему подступиться, и очаровательно хмурилась, изредка хлопая тенётными ресницами-стрелами. Сатору улыбнулся, склонив голову, любуясь полученным результатом.
Похожа на разгневанную сову.
Она перевела взгляд на посмеивающуюся в стороне Сёко. Та слабо пожала плечами, как бы говоря: «Знакомься — Годжо Сатору. Нахал и... нахал».
— Нет, ты не сделаешь этого. Тебе нельзя перемещаться на людях, — убеждённо выдала Хиномэ.
— Мы перенесёмся на крышу, — нашёлся он. — И спустимся, — шаг вперёд.
— Там холодно, — шаг назад.
— Не волнуйся, это быстро. А потом, обещаю, купим тебе самую тёплую и дорогую одежду. Самую лучшую.
Она выдержала паузу с абсолютно каменным лицом. Скорее всего, в этот момент она пережила внутри вспышку, означавшую близящийся конец своего легендарного терпения. Разве что искры из глаз не посыпались.
— Мне нужно забрать мои деньги, — проигнорировав издёвку, медленно продолжала Хиномэ. — И верхнюю одежду. И... памятные вещи, — и немного пятилась назад от Сатору. — Мне же всё равно возвращаться.
— Зачем?
— Ты ведь не думал, что я никогда туда не вернусь?
— Да, — невозмутимо. — Вообще-то именно так я и думал.
Хиномэ молча застыла.
— А зачем возвращаться? — не понял он.
— В смысле?..
— Просто докупим то, чего нет.
— Сатору, бестолочь, так нельзя, — посмеиваясь, сказала Сёко.
Годжо снова сделал шаг вперед.
— Хорошо, — согласился он. — Я завтра перенесусь и сам соберу твои вещи. Идёт?
— Что за вздор ещё? — упрямо запыхтела она. — Нет, не идёт! — и замотала головой, а потом сорвалась с места, увидев, как быстро он сокращает дистанцию.
Он рванул за ней следом.
Сёко удобнее прислонилась к стене, наблюдая, как они наматывают резвые круги вокруг кровати; ну и ну, знала бы, что такое зрелище будет, можно было бы и попкорн прихватить.
— Сатору, не! Вздумай! Даже! — выкрикивала Хиномэ после каждого оборота вокруг постели.
— Вздумаю! О-о, я вздумаю ещё как, — с одержимой улыбкой.
Он двигался рывками, шугая Хиномэ в разные стороны.
— Выбирай: или мы переносимся в магазин, или я сам заберу твои памятные вещи, — повторил он и остановился, упершись ладонями в матрас.
— Я не намерена ничего выбирать! — почти рычит.
А затем он одним рывком отодвинул кровать — вот дерьмо, она была на колёсах, — хватая Хиномэ за руки.
— Твой ответ? — и расплылся в довольной улыбке.
— Тебе знакомо хоть какое-то чувство такта или приличия?! — ответ был и так очевиден, она опустила голову, собираясь с духом. — Ну неужели ты на полном серьёзе собрался искать мои трусы по всей комнате? — угрюмо отчеканила она, пытаясь отпихнуть его в грудь.
— А зачем ты от меня их спрятала? — Годжо не упустил момента.
Напрасно, ох, напрасно, она думала, что этого человека можно таким смутить.
— И вообще... я не понял, — он продолжал улыбаться, только теперь удивлённо, — почему твои памятные вещи — это трусы? — и Хиномэ замерла с открытым ртом, пытаясь сдержать смех и возмущение одновременно.
Сёко вот не сдерживалась; только что отдышавшаяся, запрокинула голову в новом приступе хохота.
Хиномэ в секундную заминку попыталась выскользнуть. Хват на её рёбрах тут же крепчает: Сатору и впрямь вознамерился закинуть её себе на плечо.
— Стоять! — запищала она. — Только попробуй! Я просто убегу из магазина, — пытаясь выкрутиться из-под его рук.
— Тогда я выберу на свой вкус. Сёко, там как раз привезли новые коллекции, как думаешь, Хино оценит?
Она оставила попытки высвободиться и опустила руку. Нужно вызвать такси. Хиномэ закопошилась в карманах, ища телефон, и прикрыла глаза от досады. Чёрт, она сложила его вместе с вещами, а Сатору уже загрузил всё в багажник машины. Она посмотрела на него как могла убеждающе, пытаясь уйти от шуточного спора и выйти к чему-то серьёзному.
Он чуть ослабил хват. Руки не убрал.
— Что-то потеряла? — издевательски протянул Сатору.
— Я быстренько съезжу на такси, — Хиномэ сделала тихую попытку. — Можешь дать номер?
— Конечно! А то! — с преувеличенным энтузиазмом. — Почему бы и нет?
Хиномэ глубоко вздохнула, не поверив ни капли. Не так просто. С Сатору просто только тогда, когда он сам этого хочет, — понимание этого незамысловатого факта много времени не заняло.
И теперь с мрачной обречённостью она наблюдала, как он достал телефон из кармана, разблокировал его и выкатил театральное сострадание:
— Чёрт, во дела! Зарядка кончилась, — он виновато улыбнулся, заблокировал телефон обратно и убрал в карман. — Не повезло, правда?
— Сатору, не будь говнюком и отвези её, — подсказала Сёко то, о чём он и сам думал.
— Я бы и рад, — задумчиво начал Годжо, — но пока ехал сюда, в машине начал пищать сигнализатор ремня безопасности… Какие-то неполадки, кажись. Боюсь, развалимся по дороге, — невинно улыбнулся он.
Эта неполадка, конечно, решилась бы пристёгиванием ремня.
Хиномэ неожиданно взяла его за предплечья, оттягивая руки от себя. И принялась обходить его, как сапер на минном поле. Сатору начал разворачиваться за ней по оси.
— Сёко, — осторожно позвала Хиномэ и повернулась. — Сёко, дай, пожалуйста, свой телефон.
Сёко, порозовевшая от смеха, медленно достала из халата телефон, который едва успел протянуть — Сатору выхватил его первым и поднял, вытянув рукой над головой.
— Ты!.. Отдай. Господи, хватит быть таким настырным! — и попыталась прыжками выхватить его.
Сёко покачала головой и пошла к двери, посмеиваясь. Со стороны они похожи на кошку с собакой: здоровенный белый пёс, с счастливо высунутым языком и сияющими глазами, который дёргает за хвост чёрно-сизую кошку, чтобы обратить на себя внимание и посмотреть, как она шипит и бьёт лапой по воздуху.
Нужно оставить их.
— Куртка в кабинете, если будет надо, телефон занесёте, — негромко крикнула она, закрывая за собой дверь.
Хиномэ резко остановилась, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, уперла руки в ребра. Глаз не сводила с телефона: видимо, взращивала в голове какой-то план по перехвату. Сатору стоял, не двигаясь.
Она могла бы опереться на его плечи, потянуть его руку вниз. У неё бы, возможно, и получилось — она высокая. Для этого нужно пойти на близкий контакт. Конечно, Хиномэ этого не сделает.
— Запыхалась, мелочь? — издёвка теперь не тянет губы, потому что шире улыбаться просто нельзя.
— Отдай мой телефон, он в машине.
— Не хочу.
— Отдай! Я всё равно могу поймать такси на улице.
— И чем ты будешь платить за такси?
— Оплачу после приезда.
— Ага. Давай.
Она сделала неспешный шаг назад. Ещё один, недоверчиво глядя на него.
В ней плескалось до того забавное негодование, что у него внутри всё шипело и взрывалось, как раскалённое масло от капель воды.
Она взялась ладонью за дверную ручку. Потянула на себя — дверь не поддаётся. Ещё раз. Её как будто закрыли с той стороны. Хиномэ подняла глаза — ну, конечно, широкая ладонь над её головой упёрлась в дверь.
— Ты ведёшь себя, как ребёнок! — выпалила она на развороте, пытаясь его отодвинуть. Бесполезно, прёт как танк, — легче стену рядом вынести. — Долго ты будешь издеваться надо мной?
— Это ты надо мной издеваешься! — и сам привалился к двери. — Долго будешь упрямиться?
Она грустно вздохнула. Тихонько сказала:
— Я вовсе не упрямлюсь...
И отошла от двери, усыпляя бдительность. Ему показалось, что ей наскучило и она словно бы обрывала это дурачество.
А потом — Матерь Божья — она прыгнула, как кошка.
Пыталась ухватить телефон в его руке и ведь ухватила, но какой ценой. Она бы точно не упала и ни во что не впечаталась, потому что подпрыгнула вверх, так что подхватывать её было не нужно, однако... Однако.
Возможность. Это — возможность, а он — не Сатору Годжо, если так глупо её упустит. Ладно, быть может, это всё бравада, а произошло всё так стремительно, что он действовал инстинктивно. Он поймал её одной рукой, прижимая к груди, не успев поразиться собственной смелости. Вторая рука, сцепленная с ладошкой Хиномэ и телефоном, опустилась сама, подхватывая её под коленями.
Очки от толчка слетели с затылка прямёхонько на переносицу, закрывая глаза.
— О как, — восхищённо протянул, сгибая руки вверх-вниз, как бы взвешивая добычу. — Ну, раз сама в руки прыгнула...
— Пусти! Господи... поставь сейчас же! — неосознанно вцепившись в плечо, она начала выкручиваться в его руках, как червяк. Быстро выдернула свою руку с телефоном из его руки, зажатую под собственными коленями. В её глазах всё ещё стоял смех, но теперь туда добавилась лёгкая паника.
— Не дёргайтесь, госпожа. Сейчас будет экспресс-доставка вас в магазин, а потом в Токийский колледж для оформления документов.
Она бойко прижала телефон к груди, чтобы не отобрал. Другой рукой так и упиралась ему в плечо, держа дистанцию. Посмотрела на него и резко притихла.
Момент, в который он должен был перенести её, если того хотел, уже прошёл.
Годжо и сам не знал, зачем он схватил её на руки. Просто обстановка и её настроение так распалило его, что он не смог удержаться. Что-то врезало прямо по рычагу, отвечающему за терпение, а тот теперь заклинил, кажется.
Остатки сдержанности разметались по дну. Годжо тщетно пытается их соскрести.
Он смотрит на её тонкую ладонь, упирающуюся в его плечо. Разглядывает ровные пудровые ногтевые пластины с таким интересом, будто ничего увлекательнее в жизни не видел. Поднимает взгляд выше, неторопливо скользит по бежевой ткани костюма, по разметавшимся на её плече волосам, по шее.
И смачно влипает прямо в смотрящие на него глаза, настороженные и непонимающие.
То, что она настороженна и не понимает, совсем не отрезвляет его голову. Он полностью захвачен тем, на что прежде никогда не обращал внимание в человеческих глазах. Текстура радужки. То, что спряталось в самой её структуре. С этого расстояния можно было предельно точно рассмотреть волокна — тончайшие, как нити, как едва заметные прожилки на лепестке, — расходились вокруг зрачка, образуя спирали, вихри, лучи.
В холодно-синем были светлыми — где-то серебристыми, где-то голубыми, ближе к зрачку — почти белыми. Вихрились, как пена на гребне волны, тонкая и взбитая. Как воздушная паутина. Морозные узоры на стекле.
В другом, янтарном, эти волокна — чёрные. Как подсолнух, охваченный огненными лепестками. Как яркие зыбучие пески. Как солнечные пятна.
Предатель-мозг запускает целую вереницу аналогий и фактов, которые сейчас никак не могут ему помочь. Он не собирался делать ничего подобного, но сейчас хотелось сделать хоть что-то.
В голове тем временем разворачивается, как скатерть, целая бездна дискуссий.
Предположим, он сейчас чуть подастся вперёд, и предположим, не получит пощёчину в первую же секунду.
Хиномэ сейчас совершенно не шевелится, так что он сможет использовать это для оправданий. Например, сказать, что подумал было, что она сознание потеряла — да, прямо так, с широко открытыми глазами, — а он отлично делает искусственное дыхание. У него, понимаете ли, лёгкие большие, потому что сам он здоровенный, и кислорода в них много, и всякое такое, только и всего.
Он весь натянут в ожидании любого от неё действия, любого знака, пусть даже и не слишком осмысленного. Того, что женщины обычно посылают, и в которых он, чёрт возьми, знаток. Будь то чуть ослабевшая её рука на его плече, смущение, улыбка, мимолетный съезд взгляда на губы.
Ничего. Она прицельно смотрит в его очки.
И у неё во взгляде — железный засов поперёк всех его аргументов.
Она, судя по тому, как смотрит, вообще не догадывается, какие фейерверки взрываются в его голове, а пытается понять, что за глюк он поймал и почему до сих пор не телепортировал их, раз так того хотел.
Спустя, кажется, бесконечность секунд, в каждую из которых он стоял и ошалело таращился на неё, Хиномэ вдруг отмерла и часто заморгала, будто вспомнила о чём-то.
— Оформление... — тихо повторила она. — Документы ведь тоже... в Нагано.
— Чёрт, — для осмысления её слов много времени не понадобилось. — Точняк.
Мыслями он из транса вышел, но не телом. И потому на ноги её ставить не спешил.
— Надо... вернуться, — она зашевелилась, пытаясь сползти с его рук.
Он опустил её и раздосадованно вздохнул. Хиномэ отошла на безопасное расстояние, задумчиво одергивая одежду, хотя она и не задиралась.
Как же удачно очки упали с башки, увидела бы его взгляд — точно всё поняла.
Он повёл шеей, приводя бестолковые мысли в порядок.
В Нагано на машине ехать два часа. А это означало четыре часа времени. Не Гиндза, конечно, и не Роппонги... но сойдёт.
Она стояла и тоже что-то размышляла. Повернулась:
— Я быстренько съезжу и успею к вечеру...
Сатору усмехнулся:
— Хино, пойдём в машину.
— А документы? А вещи?
— Так мы за ними и поедем, — спокойно ответил он, довольный досыта. Слишком довольный для человека, у которого ни-чер-та не получилось.
Хиномэ вскинула брови, сжимая в руке телефон Сёко.
— Чего это ты так резко согласился? Я могу сама, чтобы тебе не...
— Ага, — Годжо бесцеремонно выхватил у нее телефон и развернул Хиномэ за плечи, подталкивая к двери. — Шуруй давай.
Он ещё какое-то время протаскивал её, как тележку в супермаркете, прежде чем она сама торопливо зашагала по коридору. Сатору стянул с себя пальто, накинул ей его на плечи. Она удивлённо повернулась, но не успела и рта раскрыть — он намотал на неё ещё и свой шарф.
— А куртка Сёко?..
— Не, обойдемся. Если возьмём, потом придётся возвращаться в больницу... — аргумент был откровенно слабым, и он добавил: — Она часто ходит курить на улицу. Простынет.
Хиномэ кивнула и забормотала:
— Она не собирается бросать?
— У меня не получилось заставить её. Может, когда-нибудь получится у тебя, — весело сказал он.
Он остановился перед дверью и несколько раз шарахнул по ней так, что грохот прокатился по всему коридору. Это было похоже на пушечные ядра, таранящие дверь. Потом непринуждённо толкнул ручку и вошёл.
— Господи, ну почему ты такой безмозглый... — Сёко сидела, плотно вжатая в кресло. С лица ещё не сошёл испуг. С пальцев — капли пролитого кофе.
— Чё? Ты же сама просила стучать.
— Сёко, пока, мы поехали! — Хиномэ проскользнула к двери, помахав рукой.
Иэйри перегнулась через стол, потрясывая ладонью в ответ:
— Пока, дорогая!
Она дождалась, когда Хиномэ пройдёт по коридору дальше, и прыснула — ни то от довольного вида Годжо, ни то от смешно выглядящей в его большом пальто Хиномэ.
— Продул всё-таки, — устало улыбнулась она. — Неудивительно.
Годжо положил на стол её телефон, рядом с нераспечатанной упаковкой с печеньем, кружкой с чёрным кофе и двумя рисунками Хиномэ.
— Только выиграл, Сёко, — дикая в своей уверенности улыбка расползлась по лицу, когда он попятился к двери. — Только выиграл.
***
Под тонкими пальцами сидящей в кресле Хиномэ расправляются складки шарфа. Незапятнанное облаками небо натянуто ярко-чистым полотном, вылизано до неестественной синевы. Солнце слепит, сверкая в каждой сугробной грани. Бьёт в глаза, как прожектор. В первые пятнадцать минут её синяя макушка вертелась во все стороны. Наблюдала. Анализировала. Напряжённо смотрела по сторонам, косилась на зеркала, на дорогу, будто пыталась решить для себя, насколько придурковато он, Сатору, водит. Параллельно слушала краткий обзор мимо пролетающих мест. Успокоившись, она осторожно рассмотрела всю его машину. И теперь — ну, наконец-то — принялась за него. Прижавшись спиной к углу между дверью машины и спинкой сиденья, натянув ремень и утопив в шарфе всю нижнюю часть лица, сидит себе и пристально изучает Годжо. Это ему нравится больше, чем он ожидал. Возможно, поэтому он сейчас старается не лыбиться и не таращиться на неё слишком откровенно, чтобы не спугнуть. Застыл со сосредоточенной серьёзностью на лице. Есть, конечно, риск, что она просто задумалась о чём-то и залипла на том, что на глаза попалось. — Спасибо, что согласился отвезти. Он ведёт головой в её сторону. Это звучит смешно, ведь он не соглашался. Потому что она и не просила. Как можно согласиться на то, чего она и не предлагала вовсе? Но это же Хиномэ. Он удивлён, что она не поблагодарила его за то, что он до сих пор не прокатил никого на капоте. Возможно, позже она скажет спасибо за то, что он никого не ударил или не убил. Озарение приходит мгновенно: за последние два она уже его благодарила. За Йоширо. — Не за что, — лыбу он всё же давит. И всё же смотрит на неё, хоть и через очки. Не слишком долго; и возвращает внимание к дороге. Хиномэ мысленно отмечает, что это к лучшему. Эти взаимные гляделки не приводят ни к чему хорошему. Но и ни к чему плохому, а? Она дёргает головой, оттрясая мысли, и отводит взгляд подальше: прилипает к окну. Машина пролетает под эстакадой, Хиномэ машинально следит за мозаикой окон над головой. Дальше, между лавками и автоматами с напитками, несколько мужчин активно машут лопатами, дробя лёд. На другой стороне дороги змеится пробка. Парочка машин моргает аварийками — кто-то уже успел вписаться в чужой бампер, не справившись с управлением в гололёд. Токио может выдерживать миллионы людей в себе, но всегда застигается врасплох погодой, буксуя в паре сантиметров снега. Хиномэ переводит взгляд на ярко-синий экран дисплея с навигацией. Скоро будут на выезде из города. Потом смотрит на чёрный кожаный руль, не удостаивая себя объяснениями зачем. На руку на руле — одна расположилась там; вторая расслабленно лежит на подлокотнике, пальцы постукивают в неизвестном такте. Тук-тук. Тук. Белая рубашка то сбивается в складки, то натягивается на плече. Туда она старается не глядеть. Рукава совсем немного закатаны — вот кому точно не холодно, даже наоборот. Оголённые предплечья покрыты сеткой сухожилий, испещрены проступающими венами. Пальцы. Ей кажется, она никогда не видела таких длинных. В голове всплывает крамольная деталь: его ладони очень горячие. Хиномэ глупо смотрит на свою руку. На её холодной они ощущались тлеющими под кожей углями. Особенно, когда он зажал её руку двумя своими. Её взгляд продирается дальше: по точёному кадыку, дёргающемуся на глотке, по гладко выбритой острой линии челюсти. Из-под непроницаемых чёрных стёкол очков выхватываются белые ресницы, когда он опускает голову. Прищуривается чему-то, глядя в зеркало. Она внезапно ощущает, что Сатору становится слишком много здесь. В особенности виноват запах — намотанный шарф упирается в нос. Каждый вдох кажется постыдной кражей. Конечно, от его одежды и в его машине пахнет. Хиномэ мысленно подначивает саму же себя. Как там было? Сладкий северный ветер, да, Хиномэ? Она ёрзает, выпутывая себя из длинного шарфа. Складывает его и поворачивается, укладывая на задние сиденья. Пальто не снимает — всё ещё не до конца согрелась. — Неужели? — Сатору поворачивает к ней голову. Температуру в салоне не понижает. — Вот ведь мерзлячка. — Вовсе нет, — тихо возражает она. — Вовсе да. У тебя вечно ледяные руки. Ты даже перед отъездом умудрилась замёрзнуть в палате. Она сглатывает и почти прижимается лбом к окну. То есть не она одна размышляет о температуре чужих рук. Всё в порядке, было бы странно, если бы он не заметил. Но жар по позвоночнику всё равно расходится. Это из-за подогрева сиденья. — Просто окно оставила открытым, а потом забыла, — сбивчиво бормочет Хиномэ. Она замечает, что он улыбается и смотрит в её сторону, и поэтому упрямо изучает вид за стеклом. — Как же ты жила в Чикаго? — весело спрашивает Сатору. — Там же ветра. Приоткрывает рот, возражений не находится. — С трудом. Она проклинает себя, но опять смотрит на его руку, размеренно постукивающую по коже. Тук. Тук. Тук. Хватит, приказывает она себе, что с тобой такое? Нужно успокоиться; просто последние дни выдались слишком нервными. Ей кажется, он наращивает темп. Пальцы отбивают стук её сердца. Или сердце подстраивается под них. Как он убивает этой рукой? Мысль кажется такой живой и кипучей, что погребает под собой всё остальное. Она расправляет плечи и выпрямляет спину, откровенно таращась на руку. Как такой, как Сатору, изгоняет? Размеренно? Или не тратя ни одной лишней секунды? Он получает удовольствие от битвы или эта способность давно утеряна? Хоть когда-то была? Она слишком поздно замечает движение его головы. Годжо сначала молча перехватывает её взгляд, а потом красноречиво опускает глаза на собственную руку, вытягивая пальцы — те уже ничего не отбивают. Заметил и теперь издевательски пытается понять, что с рукой не так. Ещё бы он не заметил — она чуть дыру в ней не прожгла. — Можно вопрос? — тихо шепчет она, застанная врасплох. — Ага, — довольно тянет он, будто только того и ждал. — Ты долго разбирался с тем... утренним духом? Это не совсем тот вопрос, который он ожидал. — Недолго, — удивлённо отвечает он. Годжо тормозит на перекрёстке. Светофор недолгий, но он всё равно разворачивается к ней. Она кутается в пальто. Сатору отстранённо думает, что у неё в груди бьётся не сердце, а какая-то крошечная, замёрзшая птица, которая совсем не гонит кровь по венам. Хиномэ подаётся вперёд, и тень от её ресниц падает на щёки. — А сколько? — требовательный тон отзывается на его лице улыбкой. Она словно что-то высчитывает, решает какую-то свою внутреннюю задачку, складывает пазл. И он точно ощущает там своё присутствие. — И как? — Просто перенёсся, нашёл его и ударил. Красным. Не знаю, может, несколько минут? Её лицо вытягивается, глаза раскрываются в... восхищении? — Я... хочу посмотреть! — восклицает она, едва не подрываясь в кресле. Комкает полы пальто в нетерпении. — Можно мне с тобой потом? — На что посмотреть? На меня? Он мысленно лупит себе по губам. Молчи, Сатору. Молчи. Но нет — её восторженности это не сбивает. Он улыбается, но с ответом не спешит. Хочется подольше посмотреть на её взбудораженную версию. Обычно она всегда или в каком-то умиротворении, или в состоянии мрачного сдвига бровей и угрюмого разглядывания из-под ресниц. — На техники! На... Бесконечность. Она была в таком же воодушевлении с цветком. А теперь это направлено к нему. Ладно, хорошо, не к нему, а к его техникам, но это всё-таки его техники — они непосредственно к нему примыкают. Светофор приглашающе мигает, и машина плавно снимается с места, когда он берётся за руль. Бессмысленное сопротивление, длящееся пару мгновений, тяжело ему обходится. — Ладно, — тянет Годжо, и она радостно кивает, отворачиваясь к окну. — Завтра ты мне свои показываешь, не забыла? В первый учебный день. И расширение тоже. — Я помню, — вздыхает, выпутываясь из тяжелого пальто. Убирает его назад вслед за шарфом. — О. Предлагаю поиграть в игру! — с энтузиазмом заявляет Годжо. Восторженный огонь в её глазах тут же гаснет. Хиномэ неспокойно качает головой, будто заранее знает: ничего хорошего. — Ладно, это не совсем игра, — фыркает Годжо. — И ты уже её отчасти начала. Она прищуривается и нехотя спрашивает: — Что за правила? — А, да проще некуда. Я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. У Хиномэ выжидающее каменное лицо. Она медленно моргает и ждёт продолжения. Продолжения нет. — Это называется допрос, — резюмирует она, — и что-то мне подсказывает, что с элементами психологического давления. — Никак нет. Никакого давления! — Только ты будешь задавать вопросы? — Ты можешь задавать мне вопросы, когда угодно, — благодушно объявляет он. И весело подмигивает. У Хиномэ всё ещё каменное лицо. — Ладно. — А, и самое главное правило... Теперь у Хиномэ лицо мученицы. Мученицы, восходящей на костёр. Она готова. Она уже чувствует жар пламени. — Если ты не хочешь отвечать на вопрос, то так и говоришь. Без вранья. — Ладно, — опять говорит она, а потом прыгает в этот костёр. — Ты тоже живешь в Токийском колледже? Сатору тихо посмеивается. Кажется, он попал прямо в цель этой игрой — у Хиномэ тоже были вопросы, которые она стеснялась задать. — И нет, и да. У меня квартира в Токио. Но иногда я остаюсь в колледже. Хиномэ кивает. — Твой любимый цвет? — задаёт Годжо. Нужно бы сначала разговорить её тупыми вопросами. Она задумчиво складывает ладони на коленки, смотрит в окошко, щурясь, и говорит беззаботно: — Белый, наверное. Сказав это, она косится на него, и будто обмирает. Они подумали об одном и том же. Он был в белой рубашке и уже не в первый раз. Белые волосы, белые ресницы, брови, кожа. Он весь белый — ходячее олицетворение этого цвета. Она уж точно не имела в виду его, судя по тому, как испугалась. Сатору думает, что ей нравится зима — она так внимательно разглядывала вид за окном. И как рассматривала снег, когда они выходили из больницы. Белый цвет ведь не принадлежит Годжо. Но то, что Хиномэ испугалась непреднамеренного флирта, смешит. Ему кажется, она даже дышать перестала. И ждёт обличения или шуток по этому поводу. — А твой? — тихо, ровно, Хиномэ возвращает вопрос. — Синий, — невозмутимо отвечает он. Дебил, думает он про себя с бешеным самодовольством. Сейчас не время, совсем не время оставлять на её лице тень смущения: он хотел разговорить её, а не наоборот. Но какое он получает удовольствие от того, что это всё-таки случается. Совсем чуть-чуть: она выдыхает, кусая изнутри щёку, прямой взгляд обрывается и будто несфокусированно задевает всё окружающее: приборную панель, кресло, колени; всё, кроме него. Он медленно тянет носом, набирая в лёгкие побольше воздуха. У него будто кайф по венам расползается. Он смутно понимает, в чём дело. Она всегда такая… цельная. Когда улыбается самой открытой улыбкой, когда понимающе говорит с ним, — это всё вежливо, но он знает, что и искренне тоже. Но она будто остаётся... недосягаема. Он не может объяснить это. Отгорожена невидимым стеклом самообладания, где все эмоции подконтрольны ей. Ему кажется, это спокойствие можно потрогать. Физически прикоснуться к нему. А ещё она успокаивает его. Он пытался воротить нос от этого, но, кажется, это правда. Попадаешь в поле воздействия — и всё тут. Как диазепам внутривенно. Поэтому он обязан тоже оказывать действие. Такое, какое умеет. Диаметрально противоположное. Обратное. Это почти что перетягивание каната, правда бедная Хиномэ об этом не догадывается, и хорошо. Такое, какое сейчас оказал. Теперь она, наверное, пытается убедить себя, что всё это — случайность. Совпадение. Да, это несравненно лучше той ушедшей в себя печали или отстраненности, что делали её взгляд недостижимым. Теперь же она вся здесь — живая, трепетная, окрашенная в оттенки смущения. Потому что это смущение принадлежит только ему. Ты точно конченный дебил, думает он про себя без малейшего упрёка. Лечи башку. Плечи у него дрожат в немом смехе, Годжо безотрывно косит на неё. Хиномэ молча смотрит в окно, почти забиваясь в угол. — Твой любимый фильм? — продолжает он, рассудив, что хватит с этой синей макушки мучений. Она немного поворачивает голову. — Э-э, я... — и неожиданно мешкает. — Ты решила воспользоваться правилом и не отвечать на вопрос, на который не хочешь... на вопрос о фильме? — Нет. Я просто... не знаю. Я почти не смотрела фильмы. Негде было и... времени не было, — неуверенно говорит она. Сатору кивает, в очередной раз убеждаясь — не зря он затеял это. Сейчас он наберёт себе полный рукав козырей, который потом сможет ловко использовать. Перед тем, как задать свой вопрос, она сильнее к нему разворачивается. Смотрит открыто и располагающе. Так смотрят психологи, когда просят рассказать тебя о том, что беспокоит. Ты сидишь в неудобном кресле и видишь этого человека впервые в жизни. А через пару минут обнаруживаешь себя с опухшим от слёз лицом и вываливающим вообще всё, что есть на душе. Потому что на тебя вот так мягко и располагающе смотрят. Возможно, ещё потому что ты уже отстегнул за это деньги. Его прошибает дежавю. Он помнит этот взгляд, очень хорошо помнит, потому что она уже так смотрела. Это было, когда она предлагала ему свою помощь, когда... — Кто тебя избил? Да. Именно тогда. Давай, клоун, включается ироничная сторона, отвечающая за самоподначивание. Выкручивайся, как хочешь. — Ну, — тянет он, — я бы не назвал это прямо избиением... Он оглядывается и сдаётся под её нахмуренными бровями слишком быстро, пожимая плечами: — Юджи. Хиномэ качает головой в непонимании. Потом её глаза округляются: — Не удержал Сукуну? — и хмурится ещё сильнее. — Ты же говорил, что он мог его... Он быстро смеётся. — Нет, — и поясняет обстоятельно и серьёзно: — Я попросил его вмазать мне пару раз. Чтобы ты меня вылечила. Невозмутимость в её лице неизменна. Она лишь ведёт подбородком вверх; брови медленно ползут следом. — Я владею обратной техникой, — зачем-то добавляет Сатору. — Просто хотел глянуть, как ты лечишь. Она смотрит так спокойно, что на долю секунду ему кажется, что Хиномэ просто кивнёт, принимая ответ, и скажет что-то вроде: «А-а-а. Ну, бывает». Потом он слышит её выдох. Он такой длинный, что им можно было бы надуть здоровенный воздушный матрас. Собственная диафрагма ходит ходуном от сдерживаемого смеха. Это выдох человека с глубоким и осознанным принятием природы его дебилизма. Она постигла все грани выдержки, все испытания терпением. Возможно, Хиномэ — Будда. Она подаётся вперёд по креслу и долго смотрит ему в лицо. Зрит будто прямо в соотношение белого и серого вещества. — Неужели у тебя совсем мозги набекрень? — почему-то от её спокойного мягкого тембра он взрывается смехом. — Почему ты просто не пришёл и не... спросил? — Я уверен, что ты даже не открыла бы дверь! — Что за глупости? — и тут же добавляет: — Я и так её не открыла. Ты же меня караулил. — И ты бы ничего не рассказала! — продолжает он гнуть своё. — Из тебя слово клещами не вытянешь. Она фыркает. Этот звук такой приятный и тёплый, и ему кажется, что точно также фырчат лисицы. — И много ли ты вытянул в тот раз? — Нет... Ну, зато много тебе поведал. Например, про особенность своих глаз, — и ухмыляется. Хиномэ тут же застывает. — Я знаю, что... то была шутка, — тихо говорит она и, если откровенно, это не звучит слишком уверенно. — Ты не видишь через одежду. Впереди настойчиво мигает красным железнодорожный светофор. Вот-вот пролетит пригородный поезд. Он останавливает машину в очереди других и быстро снимает очки, поворачиваясь. Улыбается. — Сказать тебе? Она предсказуемо съёживается под взглядом, но глаз не отводит. — Думаю, да... — Хино-чан хочет знать? — жалобно выворачивает нижнюю губу. — Хино-чан придётся дождаться своей очереди задать вопрос, — дразнит он. — И так уже всё понятно, — настаивает она с полуулыбкой. Годжо снисходительно улыбается. — А ты уверена, что сможешь нормально разговаривать со мной, когда я тебе скажу? Не испытывая стыда, когда я на тебя смотрю? — Я абсолютно точно испытываю это сейчас. Сатору не торопится. Можно сказать, наслаждается, когда опять обводит её взглядом вверх-вниз. Опять и опять. Вверх-вниз. — Перестань... — шепчет она. — Ничего ты не видишь. — С чего бы? — Это попросту нелогично, — заявляет она нетвёрдо. — Ты говорил, что видишь энергию. При том даже через объекты. Это максимум похоже на рентген. Он улыбается сам себе. Она об этом думала. — Но не через выборочные же слои. Видеть физическое тело под одеждой невозможно, — за этот оплот логики она отчаянно держится, как тонущий за соломинку. Он облокачивается на руль, заглядывая ей в лицо. Вкрадчиво спрашивает: — Тогда откуда я знаю, что у тебя родинка над пупком? В следующие секунды он наблюдает, как Хиномэ застывает. У неё с лица стирается абсолютно всё. Она будто притворяется мёртвой, точь-в-точь как опоссум, разве что трупный запах не выделяет. В голове проносится ударная волна, и всё тонет в сладком, густом угаре удовлетворения. Он чувствует. Ещё немного. Ещё немного. Он держит её в капкане взгляда, будто от того зависит вся жизнь. Сейчас она запылает щеками. — Ты... — еле слышно шепчет она. И резко хмурится, осознавая. Потом ныряет лицом в ладони. — Господи... Нет у меня никакой родинки над пупком! — Ладно-ладно, это я пошутил, — смеётся он. Чёрт, а он уже успел удивиться тому, что попал точно в цель. Делает ещё попытку: — Но над копчиком... — Это совсем! Не смешно! Нет у меня никаких родинок, — отрывисто причитает она, и вообще-то это очень смешно. Годжо смеётся. Ощущение, что он делает это сегодня очень часто. По-другому не выходит. — Так, — Сатору возвращается к вопросам. — Что насчёт стран? Где тебе нравится отдыхать, к примеру? — Отдыхать?.. — растерянно переспрашивает она. Ей и продолжать нет необходимости. Сатору знает этот тон и взгляд. Это тон и взгляд человека, который не отдыхает. — И на Окинаве не была? — Была, — быстро кивает Хиномэ. — Другое дело! А я уж думал... — Там проклятый дух завёлся, — безапелляционно обрубает всё на корню. — Я изгнала и сразу улетела. — Что, даже сувениров не привезла? Она смотрит на него неуверенно. — Привезла... Это звучит как-то виновато. Как-то с надеждой, что он не будет спрашивать дальше. Он поворачивается заинтересованно, но тянет настороженно: — Та-а-ак. Хиномэ опускает голову, тычет пальцем куда-то себе в корпус. Говорит невозмутимо: — Сердечко... Сатору отмечает как премило звучит это слово её мягким голосом. Как следует очароваться и размякнуть он не успевает. — Из ребра. В салоне повисает тишина. Слышны только звуки клаксона где-то далеко. Едва заметный шорох дороги под колёсами. — У проклятого духа была техника... метание гранат. Мне от взрыва осколком вышибло ребро. Я сразу применила обратную технику. И увидела на полу кусок своего ребра. В форме сердечка. Пять лет назад было. Она смущённо поглаживает свои коленки. Обескураженный, он осознаёт себя, тупо вытаращенным на неё. Он медленно моргает, укладывая услышанное в голове. И ощущает собственную улыбку, накрывшую губы, прежде чем говорит: — А... Ты пошутила? Она смотрит в ответ очень серьёзно. Потом один уголок её рта тоже ползёт вверх. — Нет. И тихонько добавляет: — Это кажется странным только до того момента, пока ты его не видишь. Оно абсолютно ровное. Идеальная форма сердечка. И ещё: — Из шестого ребра. И: — Я покрасила его... в красный цвет. Твою мать, думает Сатору, я беспросветно влип. И начинает ржать. А какие у него вообще были шансы? Никаких. Не было у него никаких шансов — даже если бы он не увлёкся ей ранее, он с грохотом сделал бы это сейчас. У этой женщины странный юмор — он даже не знает, можно ли считать это юмором, ведь Хиномэ не шутит. Он отворачивается к окну и не понимает, почему ему так смешно, но он смеётся, пока не сводит в грудине. И нетерпеливо поворачивается обратно: — А ты покажешь мне? Где оно? — Оно... дома. В доме у родителей осталось. — У тебя есть дом? Она слабо кивает. — На севере. Он трогает машину с места, возвращает очки на переносицу и ещё долго кусает губы, неспособный согнать улыбку оттуда. — А... Можно задавать любые вопросы? — Да, ты можешь задавать мне любые вопросы. — У тебя есть семья? Вот оно. Хиномэ сама тронула. Видимо, ни у одного него был план начать с тупых вопросов. — Ну да, — просто отвечает он. — Я единственный ребёнок в семье. Родители живут в Киото, в резиденции клана. Меня от них... рано оторвали. Она предсказуемо ничего не спрашивает и не станет лезть вглубь, только слушает, полностью развернувшись к нему и прислонившись щекой к креслу. Сатору простукивает пальцами по рулю будто в задумчивости. — Копирую вопрос. Он старался не глазеть слишком пытливо и выглядеть непринуждённо. Общий ответ он и так знал. Но было интересно, расскажет ли сама. — Нет, у меня никого нет, — такая тяжёлая фраза была сказана так легко, и Хиномэ чуть щурится от засветившего солнца. — Родители погибли давно, мне было десять. Просто не вернулись после сражения с духами. Я попала сначала под опеку, а через два года в детский дом, — и чуть неловко улыбается. — Потому и... фильмов особо не смотрела. — Братья и сестры? Ты тоже единственный ребёнок в семье? — мягко спрашивает он. Она кивает. — А почему после опеки опять в детский дом? — Мне там не особо нравило... — и прерывается, возмущаясь: — Э-эй, жулик! Сколько ты вопросов подряд задал, это нечестно!.. Сатору тихо смеётся, и она умолкает, о чём-то задумавшись. То посматривает на него, то глядит куда-то перед собой. — Ну-ну, спрашивай. Смеяться не буду. — Как у тебя... — почти что извиняющимся шёпотом, будто бы кто-то их здесь может услышать. Откашливается: — как у тебя получилось... до сих пор не жениться? Если бы спереди была машина, он бы наверное, в неё въехал. Для драматизма. Удивление на его лице выливается в безудержную улыбку — Хиномэ встречает её с ужасом и сразу уверенно тараторит: — Нет-нет, я отменяю вопрос! — О-о, нет, такого правила нет! — Я... Я имела в виду... В атаку он срывается мигом. Ему для этого даже не нужен меч и щит, только язык: — С какой целью Хино-чан интересуется? Уж не для того ли, чтобы предложить мн... — Ты же обещал, что не будешь смеяться! Хиномэ резко закрывает уши, и он хохочет. Она отнимает руки и пытается объяснить, но успевает только открыть рот. — Никакого смеха. У меня есть одна причина, почему я всё ещё не женился, — веселится Годжо. — Она заключается в том, что... Хиномэ вновь быстро закрывает уши, хмуро глядя на него, и Годжо повышает голос. — ...кое-кто отказал выйти за меня замуж, и по какой причине, подумать только! Обвинить меня в неверности! И к тому же... — Господи... — ...я видел тебя голой! У неё дергаются и поджимаются губы. Согнув руки в локтях, она не отнимает их от ушей, но по её застывшему лицу очевидно, что она всё слышала. — Не могу поверить, что ты продолжаешь это говорить. Сатору смеётся, и она качает головой, опуская руки. — Я не хотела, чтобы это прозвучало бестактно. Спросила, потому что... — она спотыкается на слове, — слышала, что в кланах с этим обычно строго. Пытаются найти кандидатуру для наследников и всё в таком духе... — Так и есть, — говорит он и снова лыбится. — Но! — Не продолжай... — Я вольный жеребец. Хиномэ молчит. Умоляюще смотрит со слабой улыбкой. — Не нашлось объездчика. — Я поняла-поняла! — Точно или... — Да, точно! Давай уже свой вопрос! — Дай-ка подумать, — ладно, не станет он спрашивать её о замужестве. Пощадит на сей раз. — Отказалась бы от силы, выбрав вместо неё обычную спокойную жизнь без магии? Хиномэ выставилась на него удивлённо, но почему-то с ответом затормозилась. — Нет... — Нет? Как-то неуверенно. — Думаю, что нет. Я как-то... не умею ничего другого. Вот ведь... Скромничает — надо бы как-то отбить у неё эту черту. Ну, ничего — возможно, от общения с ним само отпадёт. Ничего ответить он не успел. — Ты, — то поднимая на него глаза, то опуская, — за рулём в очках, потому что... тебя штрафуют за повязку? — Да, — улыбается. — Но ты хотела спросить не это. — Ты когда-нибудь жалел о том... — вопрос натягивается тетивой. Вопросы о сожалениях всегда погребают под собой всё самое интересное, — что ты сильнейший? Почему-то это и впрямь немного похоже на свистящую стрелу — та пролетела над головой и сбила с неё яблоко. Изначально Годжо хотел узнать о ней как можно больше разных мелочей. Но, кажется, её вопросы к нему раскрывали её также эффективно, как и её ответы. Забавно, что ей это интересно. — Жалел, — просто кивает он. — Можешь тоже задать два. — Но сейчас бы не отказался от этой силы, выбрав вместо неё обычную жизнь? — Не отказался, Хино. Ты мне всю душу разбередила, оставь хоть немного, — он драматично прикладывает кулак к груди, чуть сгорбившись. Хиномэ отворачивается с усмешкой. Машина тормозит на долгом светофоре. Хиномэ смотрит за стекло, но взгляду особо не за что зацепиться. Разве что за разноцветное море зонтиков. Под ними по обе стороны дороги — нетерпеливые пешеходы, кутающиеся в пальто и куртки. Сатору полностью разворачивается к ней, облокотившись на руль. Рукой опять поднимает очки на макушку. Смотрит хитрым взглядом. По одному ему она чувствует: сейчас начнётся. Хиномэ подкладывает ладони под колени. Лицо хмурится непроизвольно, когда она глядит то за стекло, то на Годжо. — Почему ты прячешь глаз? — Чтобы... никого не пугать. Он склоняет голову к плечу с проявляющейся улыбкой. — Меня твои глаза не напугали. Даже... наоборот. Даже... наоборот? Она нервно поджимает пальцы под коленями и отбивает ногой пол, чтобы позорно не отворачиваться к окну. Даже наоборот. Как он там говорил? Без психологической пытки, значит. Ну-ну. Она украдкой смотрит на светофор. Да почему же так долго? — Ты ведь маг. Я имею в виду, — тихо начинает она, — для обычных людей это покажется... Если честно, мне уже стыдно врать на вопросы, где я купила такие линзы. — Я понял, — быстро соглашается Сатору, посмеиваясь. — Как ты меняешь цвет? У тебя там целая палитра в запасе? — Нет, — она тоже посмеивается. Это точно нервное. — Конечно, нет. Я... Просто переключаюсь между двумя... — и делает паузу, — сущностями. Это словно перетягивание. Как чаша весов. — Сущности? Она показывает. Огненно-янтарным вспыхивает сначала один глаз, потом второй. И снова утапливается в холодной синеве. По очереди и одновременно. Она тянет внутри энергию, позволяя глазам вести себя подобно рождественской гирлянде. Зря. Это было зря. Всё выходит из-под контроля в тот момент, когда Сатору опирается предплечьем на подлокотник между ними, и начинает медленно наклоняться к её лицу. Её швыряет как в пультовую ядерного реактора в момент аварии. Отовсюду лампочки мерцают тревожным красным, датчики разрывает аварийный писк. Температурные графики уходят в небытие. Всё гудит и трещит. Сёко предупреждала, что у Сатору, кажется, вообще отсутствует врождённое понимание личного пространства — это и раньше бросалось в глаза. Допустимая близость превышена. Она не знает, куда жать, чтобы это отменить. Она возвращается в привычный синий оттенок и — да, разумеется! — это не помогает. Потому что он всё ещё смотрит. Прыгает взглядом с одного её глаза на другой. Она искренне боится, что он сейчас что-то скажет. Толпа наконец приходит в движение. Два потока торопятся друг другу навстречу, перемешиваясь в центре. Буднично проходят сквозь, чтобы через секунду снова распасться на два отдельных берега. Зелёный. Машины спереди по очереди трогаются с места. Хиномэ старается не слишком явно радоваться, когда Годжо отстраняется. Взгляда он не снимает, но берётся рукой за руль. Она ощущает, как с собственной линии плеч спадает напряжение. Всё закончилось. — Я никогда не видел настолько красивых глаз. Щёлк. Хиномэ может поклясться, что физически слышала звук — сухой, металлический щелчок. Звук возведения курка в своей голове и ощущение лёгкого касания холодного дула прямо к коре головного мозга, минуя стенку черепа. А когда кто-то приставляет к твоей голове ствол, единственное верное решение — не рыпаться. Этот урок был усвоен давно. Не рыпайся, не дёргайся и не провоцируй, чтобы не заставить того, кто приставил его к башке, перейти к более активным действиям. Она старается не слишком сильно вжиматься в кресло. Только поворачивает голову, мажет взглядом наугад и врезается прямо в его. Очки он так и не опустил. Ни насмешливости, ни тёплого прищура, ни мягкой изогнутости тонких губ — ничего привычного на его лице нет. Смотрит себе безотрывно и спокойно. Будто говоря «да, я сказал это, и что с того?» Хиномэ дёргает головой, скидывая чёлку с лица. Где-то здесь ошибка или подвох, но где именно? Она не выпрыгивает из машины только потому, что Сатору заблокировал двери, как только они сели. Так и сказал, как ей показалось, в шутку: «чтобы не сбежала». Выходит, не в шутку. А ещё отчасти оттого, что не слишком поверила его словам. Только зачем Сатору врать — она не знает тоже. И не замечает, как машина приходит в движение — Годжо снова крутит рулём. Нужно ответить что-то. Молчать невежливо. Она упрямо упирает взгляд в лобовое. Машина сбоку от них чуть буксует, и Хиномэ ощущает с ней какое-то родство. — Спасибо, — тихо говорит она, и Сатору поворачивается на это слово. А потом случается то, чего не должно было случиться. Бывают такие моменты, когда язык начинает творить что-то против воли. Это как неконтролируемый спазм мышц. Как непроизвольное подёргивание века или ноги после удара в коленную чашечку. Как тремор в пальцах от переизбытка адреналина. В человеческом организме вообще происходят много вещей, которые неподвластны контролю. Сердце не спрашивает вас, когда решает остановится. Сосуд — когда решает закупориться или лопнуть. Абсурдно, нелепо и совершенно несправедливо. Что касается языка: в её жизни никогда такого не было — она, по крайней мере, не припомнит — но ведь всё бывает в первый раз. Верно? Так уж случается, что её язык начинает неконтролируемо шагать по нёбу, начинает двигаться, и так уж происходит, что губы тоже, а голосовые связки — чудеса, не иначе! — смыкаются и размыкаются с нужной частотой. И это всё складывается в вполне понятные звуки. Потом в существующие буквы. Из них — в уже имеющиеся в лексике японского языка слова. Иных оправданий она не может себе придумать, когда говорит: — Если захочешь увидеть глаза получше — посмотри в зеркало. И: — Можем поменяться, если хочешь. Весь ужас от того, что вывалил грёбаный язык — ещё и таким уничтожающим тоном, каким обычно желают кому-то смерти, — в полной мере ощущается именно в тот момент, когда их машину начинает вести боком. Сатору чуть резче перехватывает руль. Выворачивает колёса в сторону и вытягивает тачку из заноса прибавкой газа, прежде чем их успевает закрутить слишком сильно. Потом Сатору поворачивается. Делает он это быстро. У него на лице... Господи, что это, — думает Хиномэ. ...растерянность. То, чего в его чертах прежде не замечено было никогда. Она мечтает прожевать собственный язык. Она никогда больше не будет говорить — нет, ни подобных вещей — она вообще не будет говорить в принципе. Ничего и никогда. Растерянность напротив растворяется. По его лицу медленно расползается улыбка. Хиномэ молит всех богов, чтобы она оглохла, чтобы не слышать... — Не-а, отказываюсь меняться. Если мы поменяемся глазами, то как я буду любоваться твоими? — и боги отказывают тоже. Выстрел. Патрон в магазин она вложила сама — чему теперь удивляться? Хиномэ с болезненным стоном отворачивается, ставит локоть на окно и прячет в его изгибе дрожащие в смехе губы, а вместе с ним и жар, разливающийся по щекам. В этот миг нет ничего более желанного, чем вывалиться из машины и упасть лицом в ближайший сугроб. Сатору искренне и заразительно ржёт. Это какое-то очень странно-извращённое в своей тупости швыряние комплиментов друг другу в лицо подошло к концу. — Ты это что, специально? — обречённо тянет она себе в локоть, не поднимая лица. Он не раздумывает ни секунды. — Да. Она ещё долго смотрит в окно, улыбаясь. Яркий полуденный напор уже выдохся и дневной свет кажется теперь не таким ярким; постепенно тускнел, уступая место близящемуся вечеру. Солнце висело ниже, и лучи его стали длиннее, ленивее. Уже не слепили — только золотили края крыш и капоты машин. Было ещё далеко до темноты — всего лишь около четырёх. — Ты давно носишь повязку? — Да. После одного... инцидента, — усмехается он. — Я бы хотел рассказать эту историю после твоего знакомства с Мегуми. — Ладно, — кивает Хиномэ. — Что ты обо мне думаешь? — спрашивает Сатору. Она дёргает бровями вверх. — Одним словом, — пытается сгладить свой вопрос Годжо. — Любым. Я не обижусь. Просто... Какое тебе приходит на ум, когда ты на меня смотришь? «Сильный» и прочая лабуда — точно не то. Слишком очевидно, просто и, вероятно, ничего не значаще для него. Что ж, она скажет. После всего того, что он сделал для неё, искренне произнести слово, раз он того хочет, меньшее, что можно сделать. Даже если это повлечёт за собой насмешки. Точнее: когда это повлечёт за собой насмешки. Она опять упирается подбородком в сгиб локтя. Нет-нет, не прячется. Отворачивается на опережение. Занимает безопасную позицию. Рассматривает на стекле витиеватые снежинки. Она хотела бы сказать «внимательный». Это слово более нейтральное в своём смысле. Потому что Сатору действительно при всём своём хаосе замечает абсолютно всё. Всё видел, хотя совсем не обязан был это делать. Будь то цветок в комнате, её замёрзшая дурацкая нога или открытая шея, под которую он подтыкал шарф, когда она чуть не откинулась. Он с пугающей безошибочностью подмечает всё происходящее. Внимательный — подошло бы, но нюанс в том, что за всеми этими ситуациями прячется куда более точное слово. И куда более опасное. — Заботливый. Произнести его оказалось не так уж страшно. Несколько секунд оно висит в молчании, странное и беззащитное. — Заботливый? — переспрашивает Годжо; голос от удивления взлетает на пару октав. Хиномэ тихо посмеивается в локоть, но не поворачивается. И чувствует, что он тычет пальцем ей в плечо, пытаясь растормошить. — Я верно расслышал? Заботливый? Хиномэ. А, Хиномэ? Ну, разумеется. Разумеется, он будет повторять, ещё и таким тоном. — Мгм, — мычит она. — Заботливый, — повторяет он самодовольно, будто на вкус слово пробует. Хиномэ тут же поворачивается, не выдерживая. — Еще беззастенчивый. И наглый. — Я понял. — И ещё самоуверенный. — Это разве плохо? — И ведёшь ты себя иногда так, словно из психушки сбежал. — Так я оттуда и сбежал, я ж рассказывал. — Нет, ты сказал, что долечился. — Упс. Ещё какой? — Непредсказуемый. Он плутовато улыбается и несколько секунд подозрительно молчит. Потом говорит низким, глубоким голосом: — Сказать тебе, как бы я тебя описал? — Нет! — вскрикивает Хиномэ умоляюще. — Нет! И едва успевает заметить, как Годжо чуть подаётся вперёд. Он демонстративно приоткрывает рот; двигает губами в тот момент, когда она крепко закрывает уши ладонями. Он говорит что-то, чего она уже не слышит. Форма этого слова кажется ей странно знакомой, но она не может точно прочесть по губам и не понимает, зачем вообще пытается. Это слово тонет в урчании двигателя, шорохе проезжающих машин и громоподобном нарастающем грохоте собственного сердца в ушах.
Примечания:
Автор писал эту главу полтора года назад. У автора дёргается глаз от частых смен точек зрения героев (из чьих глаз ведётся описание происходящего). Знаю, у многих тоже. Слёзно прошу простить — в дальнейших переписанных главах этого почти не будет.
