9. Фиксирование или фиксация
28 марта 2026 г., 18:42
Машину он останавливает неподалёку от школы; из-за большой примыкающей территории — дальше только пешком. Снежинки сыплются беспрерывно.
— Я быстро, — говорит Хиномэ.
Он оттягивает внимание от магазина, у которого в первую встречу вмазал ногой по её сумке.
Наблюдает, как она отстегивает ремень, нащупывает пальцами ручку и осторожно её тянет. И ещё раз. Выжидает несколько секунд, надеясь на щелчок разблокировки. Потом медленно поворачивает голову в его сторону.
— Кажись, не очень быстро? — издевательски кивнув на дверь.
— Не хочешь разблокировать дверь?
Годжо задумчиво стучит по подбородку и откидывается на сиденье. Опять смотрит на магазин.
— Если честно, нет, госпожа.
Хиномэ прослеживает взгляд.
— Чего ты пристал к этому слову? — и насмешливо приподнимает бровь, полностью к нему разворачиваясь.
— Пристал? — переспрашивает. — Ты первая начала!
— И что не так?
— Всё так. За исключением того, что так никто не говорит.
— Я так говорю. Как мне ещё нужно было обратиться к тебе? — куда утекает суть диалога, Хиномэ понять не успевает. С Сатору всегда так: стоит начать о чём-то конкретном, и диалог уносит, как лист на ветру, и конца этому нет. — Сэр? Мистер?
— Эй, ты, голубоглазый красавч...
— Ты был в повязке.
— Хиномэ-чан такая вежливая, — дразнит Годжо.
Это поддразнивание окупается в ту же секунду, потому что Хиномэ сначала цокает, а потом закатывает глаза. Она ещё ни разу не делала ни того, ни другого.
— Сказал человек, который за двадцать восемь лет в Японии не научился кланяться.
— С чего бы? Я поклонился тебе! — восклицает Годжо. — Ты что, забыла?
Хиномэ слабо ведёт подбородком, осматривая его с ног до головы.
— Такое забудешь. Я подумала, у тебя спину защемило.
Он хлопает глазами и звонко смеётся. Вскидывает руки в примирении.
— Ладно-ладно. Да я и не против, чтобы ты и дальше звала меня так. Но лучше продолжай звать меня «мой милый Сатору».
— Я никогда тебя так не звала, — напоминает она.
— Вот именно! Я так намекаю, что пора бы уже начать.
Хиномэ выдыхает с терпеливой полуулыбкой.
— Ты откроешь дверь?
— Всё ещё не хочется, — и откидывается спиной назад. — Госпожа.
Годжо складывает руки за головой, демонстративно устраиваясь поудобнее.
Хиномэ вытягивает шею и смотрит на панель управления водительской двери, где расположена кнопка. Он усмехается: она скорее выбьет стекло, чем добровольно полезет к нему в попытке дотянуться.
— У нас одно пальто, — уговаривает Хиномэ, смекнув, в чём причина несговорчивости. Цуно упирается затылком в обивку и скрещивает руки. — Или оставайся здесь, а я схожу сама... — и сбивается о самодовольное хмыканье, но заканчивает мысль: — или можешь пойти, но своё пальто наденешь сам.
— Ага-ага, понял, — кивает он с напускной серьёзностью. — То есть мне сидеть здесь, пока ты будешь таскать вещи. Или мне можно идти, если пальто будет на мне. Всё верно? Я правильно понял условия кабальной сделки?
Хиномэ хмурится; подвох очевиден, но не понятно, где он конкретно. Сатору склоняет голову и смотрит поверх тёмных линз в ожидании. Она медленно, нерешительно кивает.
— Лады! — он мигом оживляется, поправляя очки. — Как пожелает госпожа.
Щёлкает блокировка дверей, Сатору выходит. Оставаться наедине с нарастающим подозрением Хиномэ не хочет, потому выскакивает следом.
Сатору обходит машину, цепляет с заднего сиденья пальто и шарф — его он усердно накручивает ей на шею, только она успевает выйти. Последним оборотом нахлобучивает его прямо на макушку, закрывая уши. И пытается не улыбаться от потехи — это, кстати, выходит не очень старательно.
Хиномэ сдвигает шарф с бровей, оглядываясь, и топчется на месте.
Смотрит недоверчиво: странно, что Сатору такой смиренный. Размышления об этом она с облегчением отсекает, когда он и впрямь надевает на себя пальто.
Годжо просовывает одну руку в правый рукав, и Хиномэ уже было заносит ногу, чтобы перешагнуть бордюр и выйти на утоптанную снежную дорожку.
— Ты куда, торопыжка? — окликает Сатору. — Я ведь ещё даже не оделся.
Она разворачивается. Сатору просто стоит; левая сторона пальто — на плече, но руку в рукав он так и не втиснул.
Потом он делает шаг навстречу и хмыкает, перехватив её взгляд, и во всём этом такой вызывающий намёк, что она отшатывается назад, предвосхищая неотвратимое.
Это просто инстинктивно. Какая, думается ей, глупость. Разумеется, она не побежит — оголтело носиться по снегу ещё не хватало, рассуждает Хиномэ, а потом видит, как Сатору тоже пригибается. Почти незаметно, но он готовится к рывку, и этим сметает все разумные доводы.
Она срывается с места, думая только о том, что унестись бегом всяко лучше, чем поддаться задуманному.
Ноги утопают в скрипучем снеге, холодный воздух режет лёгкие, и собственный смех рвётся наружу, потому что позади раскатывается волнами другой — у Сатору заразительный хохот. И очень подгоняющий.
Она слышит хруст позади и одним махом перепрыгивает ещё один невысокий бордюр у парка, и ощущение полёта, мимолётное и упоительное, заставляет позабыть о многом в жизни, о растерянных взглядах прохожих — тоже. Сердце в волнении стукается о рёбра. Мороз кусает лицо, вышибает слезу, застилающую взгляд, но она несётся так быстро, как может, сжимая края шарфа, чтобы не уронить, и сосредоточенно глядит под ноги, чтобы не поскользнуться.
Две большие руки перед ней возникают пугающе из ниоткуда, решительно тянут назад. Она чуть не спотыкается, но в следующую секунду спиной влетает в тепло. Сатору захлопывает на её животе полы расстёгнутого пальто, как створки.
— Ты это серьёзно? — радостно хохочет он над ухом. — Через весь парк бежала бы?
Хиномэ не поворачивается, тихо смеясь. В конце концов, и поворачиваться некуда, не лицом к лицу ведь. Без сомнений, стоять, прижатой спиной к его груди, не менее странно.
Сатору не мешкает: впихивает её руку в свободный рукав.
— Нечестно, — шепчет она.
— Пальто на мне, всё абсолютно честно! — и добавляет хитро: — Не боись, не съем тебя. Пока что.
И смещается немного вбок.
Рукой, что оказалась под пальто, он изнутри подтягивает её край к своему, полностью смыкая полы пальто.
Хрусть-хрусть. Снег под ногами лопается. Хиномэ старается идти как можно быстрее. И ни о чём не думать.
— Не холодно? — прилетает ей куда-то в затылок.
— Жарко.
— Ага, поверил.
В холле у лифтов пусто. Сатору смотрит поверх очков, задирая голову. Йоширо где-то здесь, но проклятая энергия далеко от них и статична. Зашибись. Лучше бы им не пересекаться.
У лифта он выуживает из кармана телефон и широко улыбается, принимая звонок.
— Лучший мужчина всей моей жизни, — отчебучивает Сатору в трубку вместо приветствия. — Соскучился по мне?
Хиномэ кажется, что она слышит из трубки сплошные звуки нервного заикания.
— Чё стряслось, Иджичи? — поторапливает Годжо.
Несколько секунд что-то торопливо рассказывают, и по мере того, как длится этот разговор, у Сатору всё более задумчивая физиономия.
— Ага, — говорит. — Ну, повесь на меня. Ага. Да понял я, понял!
Хиномэ слышит едва разборчивое «и не забудьте поставить з-завесу, Г-годжо-сан, а то в прошлый...»
— За кого ты меня принимаешь? — весело возмущается Годжо. — Не забудь поужинать сегодня, Иджичи! Целую!
И со вздохом запихивает телефон обратно.
— Что-то случилось?
— Да. То есть нет. Вечером надо парочку духов изгнать, — и добавляет: — Это недалеко. И ненадолго, я вернусь обратно в колледж и покажу... тебе...
Его речь запинается о выражение её лица. Оно у неё будто светится изнутри. Словно целый хор торжествующих ангелов в голове запел. Или она только что выиграла денежную лотерею.
— О... — губы медленно складываются в воодушевлённый кружок. — Можно мне с тобой?
— Нет.
Хор прерывается. Уголки губ тянутся вниз. Хиномэ всё проиграла.
— Но... почему? — с отчаянной смесью расстройства и нетерпения.
— По кочану. Не, слишком опасно, — теперь Сатору пытается увести свой взгляд от неё.
Вот теперь она почему-то совсем не стесняется заглянуть ему в лицо, даже на носочки встаёт. Глядит в тёмные линзы.
— Но ты ведь обещал показать свои техники!
— Да, но не сейчас.
— Сколько там будет проклятых духов? — Хиномэ не унимается.
— Не знаю, отчёт ещё не успели составить. Много, очень много, — уклоняется он. — Огромная куча проклятых духов.
Она смотрит хмуро. И не моргает.
— Предварительно: трое. Два первых, но, возможно, будет и особое, — говорит Годжо, и Хиномэ едва ли не подрывается с места, сверкая глазами.
— Ч-что?! Да ведь это же пустяки.
— Ты только после больницы...
— Что за отговорки? Я полностью исцелилась, — бурчит она, и в её голосе сквозит такие искреннее огорчение, что он мешкает всего миг, но Хиномэ уже лаконично-убаюкивающе тараторит: — Я буду просто смотреть, обещаю! Просто посмотреть и всё. Пожалуйста, — и с какой-то странной вежливостью исподлобья мечет взглядом с одной его линзы на другую.
Как тяжело. Эта женщина будет вить из него верёвки.
Что ж, это был до того быстрый проигрыш, что даже битвой не считается.
Вместе с этим жгло любопытство: что она способна сделать в бою? И немного тревога: тащить её с собой, не зная полностью её навыков, опасно.
Быть может, он перебарщивает: Хиномэ и в одиночку хватала по несколько проклятых духов за раз.
— Ладно, — сдаётся нехотя.
Вся она словно наполняется тихим, ликующим ожиданием.
— Только никуда не отходи, — и врубает учительский тон. Хиномэ тут же принимается вдумчиво и так серьёзно кивать, хотя он ещё договорить не успел. — Держишься рядом со мной, пока я не дам другую команду. В бой не вступаешь, пока я не попрошу об обратном. Обещаешь? Только без самодеятельности.
Хиномэ всё ещё кивает. Быстро и часто — у Годжо почти кружится голова.
— Обещаю.
Сатору хлопает по кнопке лифта.
— Мы поедем после оформления в колледже или до?
— До. Нам почти по пути, за чертой города.
В коридоре пусто. Она выскальзывает из уже общего пространства пальто, в кабинет директора.
Уволили её, к счастью, быстро.
***
Его выставили за дверь. Ладно, не совсем так: его просто не пустили. Поэтому он стоит в прихожей, стучась затылком в стену. На самом деле Хиномэ попросила дать ей минутку, чтобы переодеться. Сатору успел сказать в закрывающуюся перед ним дверь, что он видит через стены. Это не помогло — ему не поверили. В кармане коротко пищит телефон. Опять Иджичи? «Как дела, дурачок?», — нет, сообщение от Сёко.«Зашибись»
За дверью что-то тихо шуршит. Сатору тоскливо смотрит в ламинированную фанеру. «Выигрываешь?» Он коротко фыркает — надо же, зацепилась за последнее брошенное им слово перед отъездом. «Не обижаешь Хиномэ? (・`ω´・)» — прилетает вдогонку.«Нет», – просто отвечает Годжо.
Как будто бы сразу на оба вопроса. «Оооо, ясно. Быстро ответил, значит, до сих пор не поцеловал её? Тормоз. (T_T)» – Сёко. Несколько секунд он смотрит на это слово. Потом резко блокирует телефон, с излишней, несоразмерной моменту силой запихивает его обратно в карман. Сама мысль об осуществлении подобной глупости чем-то смахивает на саморасчленение. Дверь отворяется. Хиномэ, зажав в зубах какую-то заколку для волос, торопливо говорит: — Я всё, заходи. Извини, если долго, никак не могла найти... Дальше он ни хрена не слышит. Только чувствует сильный удар прямо под дых, такой, что выбивает весь воздух одним разом. Вмазали по ощущениям — хоть и метафорическим — чем-то тяжёлым и ржавым. Она развернулась и ушла вглубь комнаты, а он так и стоит, как деревянный болван, прибитый собственной немощью. Он, вроде как, должен зайти, раз Хиномэ позвала. Но идёт он только взглядом: торопливым, вязким и обалдевшим. До этого доводилось видеть её только в мешковатой одежде. Больничная и спортивная выглядели на ней слишком свободно — толстовка широкая, штаны и вовсе как парус на мачте. Конечно, даже так было очевидно, что она стройная, да он и не особо рассматривал. Тонкие запястья, пальцы, шея, узкие плечи, такие острые, что порезаться можно. Всё казалось до того лёгким, что хотелось шлёпнуть ей на лоб наклейку: «осторожно, хрупкое». Казалась даже худенькой. Была похожа на фарфоровую куклу, которую боязно тронуть лишний раз. Или на цветок, готовый развеяться по ветру. Сейчас она совсем не похожа на куклу, а на дурацкий цветок — тем более. Сейчас она похожа на оружие массового поражения. На идеально отточенный клинок. Годжо в богов не верил — своё отражение в зеркале не в счёт. Но глядя на неё, решил: если уж у небес есть портфолио, то эта — явно их лучшая работа. Их magnum opus. Возможно, то был какой-то абстрактный божий скульптор. Лишённый плоти, но наделённый чудовищным, садистским воображением. Там, в этих гипотетических заоблачных мастерских, он вылепил вот это, думает Годжо отстранённо. Жму руку, товарищ анатом, ты знал толк в пытках. На Хиномэ, по всей видимости, просто её рабочая форма. Тёмный короткий жакет на молнии. Застёгнут наглухо — и от этого совсем не легче, потому что мозг сразу начинает прокручивать, как этот замок расстёгивается. Хрупкий разворот острых плеч. Талия. Он косит на свою ладонь, мысленно прикидывая, рассчитывая, примериваясь. Ага, ты губу-то закатай, примерщик. Годжо не поэт, высоких слов и витиеватых метафор в нём не больше, чем блох на домашней кошке. Он бы назвал это жестоким обращением с психикой и самообладанием. Нечто, что не должно ходить по земле без предупреждающей таблички. Он смотрит и смотрит. И словно бы застревает в болоте; еле как тянет, протаскивает взгляд глубже, захлёбывается в линиях бёдер, тащится вниз и вязнет прямо в... С резким хрипом выдыхает, опуская взгляд в пол. Шевелиться он не в силах, и эта жалкая, корявая попытка спастись длится ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: не работает. Секунд пять. Он зависает между состоянием «не смотри, дебил, не смотри» и «да посмотри же, дебил, раз уж начал, где ты ещё такое увидишь?». Он выбирает второе: в конце концов, чем больше сопротивляешься и барахтаешься в болоте, тем быстрее погружаешься в топь, не так ли? Брюки из того же комплекта, что и жакет. Высокие, тёмные и плотные, строго сбиваются в небольшие складки по бокам, под ягодицами и совсем немного — под коленями. Бёдра — он даже не знает, как это обозначить. Слова, которыми он привык пользоваться, обнаруживают свою вопиющую недостаточность. Они просто в такой пропорции, от которой сводит челюсть, от которой хочется прожевать собственные зубы. Длинные ноги. Очень-очень длинные ноги. Он скользит и скользит по ним, ощущая, как теплеет в затылке и животе. Хочется грохнуться на колени и попросить кого-то, чтобы это — пожалуйста, хватит — закончилось. Или не прекращалось никогда. Ему кажется, что в ушах стоит один сплошной звон. Трыньк. Хиномэ роняет заколку. Годжо дёргается всем телом и торопливо захлопывает рот, по частям втаскивая себя в реальность. Определённые части тела наотрез противятся этому. Он заходит наконец, прикрывает за собой дверь беззвучно и ощущает, что дышит, как старый паровоз, заходящий на крутой подъём. Хиномэ стоит спиной у небольшого зеркала, поднимает заколку, что-то крутит и крутит, убирая волосы наверх. Периодически хватает с тумбы не то крохотные заколки, не то невидимки. Он опять проваливается взглядом ниже бёдер и жалостно, по-щенячьи надламывает брови. Закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки. Он бы врезал самому себе, чтобы немного оклематься, если бы смог не привлечь этим внимания. Кажется, у него заболела голова. Необходимо успокоиться срочно. Надо ли? «Да брось, — почти лениво отзывается внутри голос, до неприличия довольный происходящим. — Зачем — просто продолжай таращиться. Пусть она сейчас обернётся и тоже на тебя посмотрит. Полюбуется: она же хотела посмотреть на техники сильнейшего мага. Вот и покажешь ей эксклюзивную. Техника капающей слюны на пол». Собственное тело бунтует. Разум тоже. Осознание слабости и подначки только усиливают беспомощность и ещё больше отдаляют от попытки взять себя в руки. Он снова смотрит на Хиномэ. Объективно: на ней простая одежда — обычная, рабочая. Просто униформа. Всё прикрыто, кроме шеи да запястий. Ничего откровенного. Ничего такого, что могло бы вызвать в нём подобную реакцию. Теперь проверь, что у тебя в штанах, идиот. Там тоже нечто объективное. Старые желания — взять за руку, потрогать волосы — меркнут перед тем, что хочется теперь, сгорают дотла; на их пепелище пляшет новое, простое и примитивное. Не то чтобы что-то из ряда вон выходящее. Всего лишь стиснуть в руках бёдра, потащить, потащить, потащить себе прямо на... Хиномэ вздрагивает от резких и быстро приближающихся шагов сзади — Годжо рывком открывает окно, тяжело, всем телом облокачивается на подоконник и высовывает голову наружу, в уличную прохладу. — Сатору?.. Тебе нехорошо? — Хиномэ подходит, взволнованно глядя на него. Мне очень хорошо, думает Сатору. Просто зашибись — кажется, так он и написал Сёко? Годжо слегка ведёт головой в её сторону, но продолжает держать её на улице. Взгляд упирает в подоконник. — Нет, — получается слишком резко. И слишком хрипло, отчего Годжо тут же кашляет, прочищая горло. — Просто жарко. Она делает шаг назад, оторопело на него глядя. Разворачивается к своему обогревателю скорее по привычке — конечно, тот выключен. — Я сейчас сбегаю тебе за водой, — и у неё в голосе неподдельный испуг. Это же как он выглядит, при том, что в очках, что она перепугалась? — Нет-нет, не надо. Всё в порядке, — он давит смазанную улыбку, и Хиномэ, помучив его ещё несколько томительных секунд обеспокоенным взглядом, снова отходит к зеркалу. Слабак, Сатору. Бесполезный и одуревший. У тебя всё на лице написано. Носом он глубоко вдыхает морозный воздух, ртом выдыхая облака пара. Успокойся уже. Женщину впервые увидел? Годжо коротко смотрит, как она собирает вещи, и отвечает себе незамедлительно: вот такую — впервые. Он шмыгает носом, рассматривая посеребрённую россыпь снега внизу. И чуть не вываливается в окно, когда ощущает лёгкое прикосновение к плечу. Впрочем, вывалиться отсюда он хочет уже добровольно, когда Хиномэ тихо говорит: — Сатору. Разденься. Потребовалось парочка секунд, чтобы не задохнуться от внезапного скачка пульса. И как-то уложить в голове услышанное, отодвинуть первую, слишком очевидную интерпретацию и добраться до смысла попроще, побезопаснее. Он сказал, что ему жарко. Он стоит в пальто. Он кретин. И, заодно, лжец — потому что Хиномэ ему поверила. Сатору неспешно тащит пальто с плеч, скидывает его вместе с шарфом на стул. Хиномэ копошится сзади, но он — нет, нет, нет — не поворачивается, пытаясь полностью охладить голову. Он плохо понимал, что с ним происходит — и с этим ещё можно было как-то мириться: и ранее много что происходило в его голове, чего он сам не понимал и не слишком пытался в том разобраться. Но как этому противостоять — не ясно тоже, и вот это уже проблема, поэтому злость внутри поднималась на самого себя. Окно он захлопывает через парочку минут — не хватало ещё, чтобы Хиномэ замерзла, — и медленно опускается на кровать. Холодный воздух всё же оказал нужный эффект, проветрив мозги, и теперь он мог более спокойно смотреть на неё. Не опуская взгляд никуда, кроме лица. Хиномэ быстро снуёт по комнате, собирая вещи. Периодически бросает в его сторону тревожно-виноватый взгляд. — Я почти закончила. — Не торопись. Волосы она всё-таки собрала, туго закрепив их наверху. Даже две длинные пряди чёлки убрала. И старательно упаковывает свою старую камелию. На самом деле, он не особо понимает, зачем она так с ней мучается, раз она не распускается. Но, наверное, есть в этом какой-то смысл. Он бы просто выкинул и купил другую; в целом, второе он и сделал. — Заберёшь её? — спрашивает он. Хиномэ оборачивается и подходит к нему, глядя сверху. — Да, конечно. Тебе лучше? — Конечно, Хино. Я в порядке. — Ты, наверное, переутомился, — беспокойно заключает она еле слышно, будто бы раздумывая. — Сначала был в школе, потом убил проклятие, сейчас после дороги устал... Может, стоит отложить сегодняшнюю вылазку? Чёрт, у него уже задание из головы вылетела. Им ведь ещё ехать. А что, если Хиномэ так и изгоняет проклятия? Просто выходит к ним в своём костюме. Просит умереть. Он бы так и сделал. — Хиномэ, — тянет он с деланным легкомыслием. — Всё в порядке, чего ты так распереживалась? Распереживался тут только ты, олух. — Ладно, — тихонько отвечает она, не став спорить. И идёт дальше собирать вещи. Её бедра на уровне его лица резко качнулись, когда она развернулась. Перетянули на себя взгляд. Он медленно валится назад, на кровать, как от выстрела. С минуту смотрит наверх, в потолок, пока Хиномэ не говорит: — Сёко попросила передать тебе, — Годжо приподнимается на локтях, и она растерянно улыбается, держа в руках телефон, — что ты тормоз. Он откашливается, потирая переносицу. — И всё?.. Она в замешательстве смотрит на экран своего телефона — перечитывает, перепроверяет. — Да. Всё. Ну вот только провокаций от этой дурной женщины и не хватало. Он достаёт свой телефон, привычно отправляет указание, чтобы пошла на хер, и поднимается, принимаясь расхаживать по комнате в поисках чего-то интересного. Нет, ничего она Хиномэ не разболтает. Просто намеренно бесит его. Хиномэ разбирает небольшую тумбочку. Сатору примечает на ней две фотографии в рамке. — Можно глянуть? — кивает на них. — Конечно. — Твои родители, — изначально вопросительная интонация отпала без надобности, когда взял одну из фотографий. Разумеется, это они. И никакие они не боги вовсе, что удивительно. — Выглядят очень молодо, — замечает он, дёрнув бровью в удивлении. — Конечно, — улыбается Хиномэ, копошась в пакетах. — Шестнадцать лет назад было. Им по тридцать пять здесь. Самой Хиномэ здесь, значит, девять. Щёки ещё пухлые, глаза на фоне маленького лица кажутся ещё больше, чем сейчас. Мать на фото радостно улыбается, и улыбка у Хиномэ будто бы от неё. У неё чёрное каре и выглядит она просто крохотной. Возможно, тому виной отец. Он огромный. Здоровенный и почему-то напоминает башенный кран в человеческом обличье. Широкие плечи, руки, похожие на брёвна. Для такого телосложения у него слишком мягкая улыбка до ушей и ярко-карамельные волосы. На одном из снимков они позировали на фоне стройки — рядом с ними колонны из бруса. Судя по одежде, отец сам возводил дом. Хиномэ сидела на его предплечье, как на троне. И шутливо прикладывала молоток к его голове, будто забивая гвоздь, который мама приложила с другой. На втором фото он держал их обеих; судя по смеющимся и немного паникующим лицам, это была случайная фотография, пойманная в самый момент рывка. Он ощутил что-то странное, не то чтобы грусть. Скорее — осознание чего-то безвозвратного. Как запах улегшейся пыли после взрыва. — У вас были хорошие отношения? — глупо спрашивает он, возвращая фото на место. Хиномэ поворачивается. — Я имею в виду... у вас было что-то вроде... нормальной семьи? Она с удивлённой улыбкой приподнимает брови. — Да, наверное. Он кивает как бы понимающе, но на самом деле ни черта не понял. — Ты совсем не изменилась, — и выносит вердикт. — О, нет, — протяжно тянет она, опуская на пол коробки. — Лучше бы ты наоборот сказал. — Хиномэ, это ты, что ли?! Ты так изменилась! Я бы тебя вовек не узнал, — исправляется Годжо, передавая фотографии — последнее, что осталось в комнате. Хиномэ, посмеиваясь, складывает их и поднимается, чтобы надеть пальто. Сатору с сожалением понимает: обратно она уже пойдёт в своей одежде. — Можем ехать, — и аккуратно добавляет, вновь внимательно осматривая его: — Может, всё же принести воды? Тебе точно стало лучше? Он смотрит в глаза — две Марианские впадины, где на недосягаемом дне спокойствие и тревога сплелись в причудливый симбиоз. На бледно-розовые глянцевые губы, почему-то сейчас напоминающие бархатистые пионы. Сатору кажется, что лучше ему уже не станет никогда. Что облегчение для него отныне недостижимо, как недостижима для утопающего поверхность, когда он уже нахватал полные лёгкие воды; и вся дальнейшая траектория будет лишь поступательным нисхождением — всё глубже, всё темнее, всё тяжелее.***
— Здесь? — Да. Прямо впереди двое. Ты помнишь то, о чём я говорил? Хиномэ продолжает быстро идти, только голову к нему поворачивает. — Держусь рядом с тобой. В драку не лезу. Жду команду и слушаюсь, — размеренно повторяет она. — Хорошо. Ты готова? — Нет. Годжо останавливается и круто разворачивается, чтобы поймать её отчего-то насмешливый взгляд. — Что случилось? Хиномэ приподнимает брови. — Кхм, — она откашливается в кулак, будто прячет там насмешку. Мягко напоминает: — Ты не поставил завесу. — Точняк. Они, кажется, провозились с поездкой долго. Сумрак медленно стекал с набрякшего небосвода на заброшенные улицы, разливался по пространству, как расплавленный битум, заполняя каждую трещину в асфальте, каждую пустую глазницу окна. Дома, лишённые жизни, высились серыми плитами. Годжо оглядывается — ближайший населённый пункт в десятках километрах отсюда. — Можешь ставить завесы с условиями? — Конечно, — отвечает Хиномэ и, немного подумав, добавляет: — Запретить духам выходить, но разрешить входить им извне? — Да, — кивает он, осматриваясь ещё раз. Он видит только двух, но если их и впрямь трое, лучше оставить дверь открытой. Залетит на огонёк, если захочет. — …очисти эту скверну. Купол накрывает пространство. Краски выцветают, тускнеют. Мир погружается в сепию. Район заброшен наглухо. Они быстрым шагом идут мимо зданий. Хотя торопится, скорее, только Хиномэ, чтобы успеть за Годжо. Тот шествует куда-то очень целеустремлённо. И по четыре метра за одну секунду — видимо, его обычная скорость ходьбы. Она невольно выдыхает, запрокидывая голову, — это место похоже на то, где она билась в последний раз. Такие же близко расположенные друг к другу высотные дома, подпирающие свинцовое небо, и заключившие внутри себя не меньше двадцати этажей. — Готова? — в очередной раз. — Да, я гото... — Хиномэ не договаривает. Плотная смачная струя как приветствие от духа вылетает из здания напротив, проломив собой стену. И прямо в Сатору. Тот и ухом не ведёт, только оглядывается себе за спину. Шипящую, пузырящуюся жижу, стекающую по пустоте, Хиномэ разглядывает с интересом. — Кислота? — и смотрит под ноги. — Да. — Гадость. Проклятый дух, выбравшийся из пролома, внушительными размерами не отличался. Зато его болотно-зелёное, осклизлое тело было неестественно широким. Основная угроза исходила от огромного, во всю ширину брюшной полости, рта — раззявленного, влажного. При каждом движении эта пасть приоткрывалась шире, издавала мерзкий булькающий звук, готовая испустить новый поток жижи. — Он, наверное, целого человека может поглотить, — мрачно констатирует Хиномэ. — И мгновенно разъесть его. Годжо кивает. — Да. На Сёко похож. Посмеяться ей не удаётся: сбоку слышится шуршание гравия, и из-за угла здания показывает себя ещё один дух. Как для проклятия, у него тоже невыразительный рост — чуть выше её самой. И совсем не похож на первого, что отметает их родство. И подтверждает давно замеченное: духи, пусть и не связанные эмоциями, от которых произошли, и лишённые разума, начинали группироваться, объединяться, будто интуитивно. Из глубокой пасти, разрывающей лицо пополам, торчали заострённые ни то клыки, ни то шипы. Вместо глаз — жуткая пустота, гладкая поверхность, лишённая каких-либо черт. Массивные, неправдоподобно широкие плечи и мощные руки выглядели неестественно для компактного роста. Кулаки, каждый размером с её голову, покрыты бугристыми наростами, как слепленные из застывшей мешанины грязи и камней. Напоминает странную ящерицу. Хиномэ чувствует руку на своём плече — Сатору отодвигает её за спину, принимает удар Бесконечностью. Большой кулак духа застывает в воздухе. Сатору снимает очки, мажет невпечатлённым взглядом сначала по одному, потом по другому, и втискивает очки в карман. Видимо, никаких интересных техник он в них не разглядел. Хиномэ заглядывает ему сначала за плечо. — Она ведь... не остановилась? Да? — а потом в лицо. — Замедлилась, что ли? Сатору удивлённо дёргает бровью. — Ты как это поняла? Я рассказывал разве? — Видно по тем, кто тебя бьёт, — Хиномэ качает головой задумчиво. — Он же не пытается отдёрнуть руку. Хочет настичь тебя. Значит, ощущает это не как стену... Как приближение? — и переводит поражённый взгляд на его лицо. — Оно бесконечное? Сатору медленно кивает. — Здорово, — шепчет она восторженно, потупляя взгляд. — Ты, ну... как асимптота. Он смеётся беззвучно. Хиномэ делает самые странные комплименты в его жизни. Сначала как подсолнух, теперь — асимптота. Он хочет уже это озвучить, но она вдруг коротко смотрит на него, будто спрашивает разрешения. И тянется к нему ладонью, проваливаясь в Бесконечность. Ему известен этот взгляд. Шаманство никогда не было для него просто ремеслом. Никогда и не могло им быть. Это было чем-то вроде наркотика, только легального и одобренного обществом. Каждый бой, каждое новое движение чужой техники — всё это подкидывало ему дозу острого, болезненного удовольствия, которое он научился получать, когда раскладывал чужое мастерство на составляющие. Мир, видимый Шестью Глазами, был для него гигантской, бесконечно сложной игрушкой, которую он раз за разом разбирал и собирал заново, каждый раз находя новые, не замеченные прежде детали, убеждаясь, что предела совершенству не существует, а значит — и скуке неоткуда взяться. Он был гением, и это не означало лёгкости. Это означало вечный голод. Божественный дар, снизошедший на избранного, — для остальных. Для него — пожизненное, без права на досрочное освобождение, заключение; и раз уж он заключён, то пусть будет узником собственной одержимости. Он впитывал всё, кайфовал от этого, выжимал себя до предела и вновь, и вновь, без остановки. Ради того, чтобы сдвинуть горизонт собственных возможностей ещё на миллиметр. Разложить реальность на составляющие, чтобы понять её первооснову. Увидеть структуру мира до последнего кванта. Увидеть всё. И стать всем. Теперь ему развиваться без надобности. Но наслаждение от собственной силы, удовольствие от сражений — пусть достойных и очень мало — никуда не делось. И ему кажется, что он видит в Хиномэ ту же самую тягу, которая когда-то сжигала его самого. Жажду знаний, любопытство, желание понять. Это в ней проскакивает не впервые. Стоит только заговорить о шаманстве или учениках, Хиномэ вся охватывается интересом. Ей действительно это нравится, а она экономная на проявления. Её брови сводятся в концентрации, пальцы медленно продолжают проваливаться. Движение руки почти теряет скорость, погружаясь в густые слои пространства, и она рассматривает собственную ладонь, редко моргая. Он не был бы собой, если бы не сделал этого: просто пропустил её руку. — О, Боже!.. — ладошка от резкого исчезновения сопротивления с глухим шлепком врезается ему в область ключиц. Она коротко вскрикивает, испугавшись, что Бесконечность он убрал полностью, и дух пробьёт его сзади, но тот несчастный всё так же застрял там. Другой просто бегал вокруг, периодически плевавшись кислотой Годжо в спину. Сатору резко прижимает её руку своей; оттянув край пальто, тащит ладонь вниз. — Хиномэ-чан хочет послушать стук моего сердца? Или узнать, есть ли оно вообще? Он каждый раз удивляется, как ей удаётся смотреть одновременно и со смехом в глазах, и с паникой. — Слышно?.. — Отдай! Сатору ржёт и ослабляет хват. Хиномэ в презабавном негодовании отдёргивает ладонь. — Ты так старательно хотела меня потрогать, вот я и помог. — Я не!.. — и резко пригибается, прячась за Сатору. Мерзковатое бульканье царапает слух, и через мгновение ещё один выплеск кислоты быстро стекает на асфальт с характерным шипением. Сейчас, конечно, не лучший момент для трогания Хиномэ. Хотя кого он обманывает: любой момент, чтобы потрогать её, — лучший. Но здесь они за другим. Он отталкивает от себя обоих. Из пасти клыкастого духа льётся скрежещущий писк, пронзительный, но негромкий. Осознав, что Годжо слишком недосягаем, он резко меняет цель и кидается к Хиномэ, намереваясь достичь своим ударом её. Сатору шагает вперёд, чтобы встать между ними и вновь принять удар на себя, но это не потребовалось. Хиномэ, заметив устремившийся к ней кулак, сама инстинктивно уворачивается в другую сторону — кулак пролетает между ними. Он приоткрывает рот — хочет позвать её ближе, но мгновение остановки растягивается. Сатору замирает. Наблюдает. Хиномэ, словно отбросив такую бесполезную чепуху как физический вес, уклоняется от града сыплющихся ударов. Что это? Она, как и обещала, держится рядом с Годжо. Совершенно спокойная и беспечно бездействующая. Ничего не предпринимает, не наносит ударов и не применяет техник. Просто уворачивается — но как она это проделывает — и бросает на Сатору короткие взгляды. Словно пытается не упустить ничего из того, что он планировал показать. А Годжо уже и не хочет ничего показывать. Сатору разворачивается, отшвыривает ударом кислотного духа, вгоняя его через стены как можно дальше, чтобы не отвлекал. Хиномэ смотрит с концентрацией, но спокойно, как обычно смотрят телепередачи по третьему кругу. А двигается скользящим движением, будто все её кости сделались шарнирами. Сатору разглядывает уклоны корпусом. Чистую работу ног. Вообще ни одного лишнего движения. Дух, теперь уже громоздкий вопль отчаяния и злобы, выглядел жалким мешком для битья, что странно, ведь его даже не били. А он догадывался, что она неплохо себя чувствует в ближнем бою, а она того не подтверждала, но и не опровергала тоже. Но Годжо и подумать не мог, что она настолько хороша. Годжо пытается держать голову холодной, отчаянно цепляясь за обломки самообладания — те рассыпаются, всё терпит крах. Он распаляется. Это плохо. Хиномэ уходит вбок, развернувшись; две серебристые заколки сверкают в полумраке, как молнии, рассекающие небо. Это походит на безупречный танец, и в моменты, когда он ловит её ничего не выражающий взгляд, кажется, будто танцует для него. Кажись, у него опять рассудок мутнеет. Дух с рёвом вгоняет кулак в землю, промахиваясь вновь, и дёргает обратно, выбрасывая фонтан щебня и промёрзшего грунта. Воспользовавшись секундной задержкой, она смотрит на Сатору. В её лице мелькает лёгкое недоумение — тонкая складка на лбу, приподнятая бровь. — А что ты делаешь? — Смотрю, — так тупо отвечает он. И смотрит. Она юркает между каменных плит, поближе к нему. — Покажешь ещё что-нибудь? Верно, он уже и забыл. — Конечно. Раз Хиномэ-чан хочет посмотреть на меня. — На техники, — поправляет она, поворачивая голову. Вдруг раздаётся визг — такой истошный, высокий и невыносимо громкий, будто ржавая пила скоблит стекло. Сатору чуть морщится, а Хиномэ крепко закрывает уши руками, пригибается от неожиданности, как от ударной волны. Дух с клыками вопит, запрокинув голову так, что пасть зияет чёрной дырой. Его крик обрывается так же резко, как начался — Хиномэ ударяет ему ногой в корпус, усиливая проклятой энергией. Откидывает подальше. — Что это? — шепчет она, разжимая уши и проверяя, нет ли на ладоней крови. — Я ненавижу громкие звуки... Годжо улыбается. — Он кого-то звал? — Возможно, — кивает он. — Но рядом никого нет. Дух снова пытается броситься на Хиномэ. Вот ведь прицепился к ней. Винить его за это Сатору не станет, но откидывает его, шарахнув по нему с такой силой, что он улетает на другую сторону улицы, пропадая из видимости. — Ладно, иди сюда, — зовёт Годжо. — Ты же хотела посмотреть, — посмеивается, — на меня. — На техники, — бурчит Хиномэ, но послушно подскакивает ближе. — Что тебе показать? Демонстрировать расширение на этих духах избыточно. К тому же, у Сатору на одного из них другие планы. Он перехватывает её за плечи и тянет к себе, но теперь не за спину, а напротив — к груди. И осторожно разворачивает, фиксируя перед собой, — теперь он стоит за её спиной. Хиномэ смотрит на приближающего духа, что петляет меж поваленных стен. Несётся прямо на них. — Что угодно?.. — предлагает она. Не то чтобы она всерьёз думала, что Сатору решил её убить, но вид стремительно бегущей гадости с раззявленной пастью и новой порции кислоты в ней не придаёт воодушевления. — Кроме моей скорой смерти. Она чувствует, как он фыркает ей в макушку, и крупно вздрагивает. Удивительно, но это он оставляет без насмешливых комментариев. Просто вскидывает палец перед ней. — Техника обратного вращения: красный. От ощущения тяжёлой нарастающей силы захотелось пригнуться. Ярко-красный вихрь энергии взвился над его пальцем; пространство заколыхалось там же, палец будто сделался центром воронки. Сияние прожигало взгляд, и чувство, будто смотришь прямо в разлом пространства, заволакивало зрение. Энергия, закрученная в спираль, всё вращалась и вращалась, становилась всё плотнее и концентрированнее. Когда Сатору пустил её в действие, своеобразная алая комета устремилась прямо к духу. Ей не хотелось ничего пропустить, но она не смогла не зажмурить глаза от ослепительного света; а грохот рушащейся постройки впереди ввинтился в землю вибрацией, вогнался ей в мышцы, прошёл сквозь позвоночник и кости. Она непроизвольно отшагнула назад, поднимая руку перед глазами, вдавилась ему в грудь. И ощутила его ладони, опустившиеся на плечи, но сейчас было не до неловкости. Хотелось бы не ослепнуть — глаза ей ещё пригодятся. В момент, когда Хиномэ открыла глаза, дух буквально исчез. Вот так просто. Перестал существовать, размотался на субатомные частицы или чего поменьше. В одно мгновение. Лишь туман остаточной проклятой энергии говорил о том, что он когда-то существовал. Хиномэ восстанавливает дыхание. Скорее всего, она и не сделала ни единого вдоха, пока смотрела на технику. Потом с шумным выдохом поворачивается к Годжо, будто видит впервые. И пытается уложить произошедшее. Мысли выстраиваются медленно, с осторожностью. Не переоценить. Не впечатлиться больше, чем нужно. Но и не принижать. Дух, скорее всего, был первого уровня. Для такого ей бы хватило одной-единственной техники, и много времени расправиться с ним не заняло, но... Но. Годжо Сатору совершенно на другом уровне — он недосягаем, как может быть недосягаема пустота. Казалось, что не сила исходила от него, и он не был её продолжением, — он не что иное, как её начало. Подчинение пространства — это нечто, лежащее в самом фундаменте, сбивающее всё остальное на корню. Как законы света, гравитации. Времени. Пространство существует повсюду — какое противодействие может быть против такого? Оно между пальцами, их лицами, ресницами, в небе и на земле, вокруг каждого духа, который пытается до него добраться. Что толку пытаться избежать его, сопротивляться — закон останется неизменным, в том его суть. И неважно, знаешь о нём или нет, принимаешь или отвергаешь. Аксиома всегда аксиома. Осмысление придавливает к земле. Или как-то причастен его тяжёлый ответный взгляд, обосновавшийся где-то в глубине её собственных глаз. Её мысли он будто спокойно перебирает, рассматривает. Возвращает обратно слегка помятыми. Пугающе осознавать: если Годжо захочет — он сотрёт всё в порошок. Города исчезнут, государства падут, и вся история остановится, обрубленная его прихотью, внезапно накатившей скукой или сумасшествием. Если Сатору решит вдруг опрокинуть мир в хаос, ему ничего не помешает. Если он изберёт путь разрушения и крови, его никто не остановит, никто. — Ты не проголодалась? — и голос Сатору резко выдёргивает её из транса. — О. Будешь конфету? Все мысли рассыпаются. Он смотрит на неё с той же невозмутимостью, что и секунды назад. И роется одной рукой в кармане пальто. — Малиновая, — легко улыбаясь, говорит он. Разворачивает её повисшую вдоль тела ладонь, вкладывает шелестящие конфеты. — И персиковая. Сёко сказала, тебе такие нравятся. В воздухе уже не было ни крупицы осознанной паники и кровопролития, которые она мысленно пережила. Он просто размышлял вслух, не пора ли уже... поесть? — Я... Спасибо. — Так ты проголодалась? — Нет. Почему-то руку он обратно укладывает ей на плечо. — А в той кондитерской в Киото, которую ты защищала так яростно... они и правда делают анмицу с сиропом, что ради него и помереть не жалко? — Нет, — растерянно. Она едва ли поспевает за ходом его мыслей. — Ради него стоит жить. Это... немного разные категории мотивации. А о чём мы вообще говорим? Она резко хмурится, стаскивая его руки с плеч, и Сатору громко хохочет. — О чём ты думала с таким взглядом? — выдыхает он сквозь смех. — Ты бы себя видела. Будто убить меня хотела, мне аж не по себе стало! — Не придумывай! — Понравилось? — не унимается, заглядывая в лицо. — Ну? Понравилось, скажи? Хиномэ вздыхает, пытаясь подобрать слова. — У тебя всё на лице написано! — констатирует он довольно. — А зачем тогда спрашиваешь? — негодующе вспыхивает она, и почему-то это мгновенно становится причиной нового приступа его смеха. Он странно вскидывает голову, как гончая, учуявшая дичь. — О. А я всё думал, когда объявится. Сюда ещё один приближается, — и подталкивает её в другую сторону. — Ещё далеко, но скоро будет здесь. Готовься. К чему ей нужно готовиться, Хиномэ не понимает, ведь она, кажется, просто стоит. Впереди несётся, постукивая клыками, вопящий проклятый дух, и предупредительно задирает голову. — О, Боже. Нужно его было первым изгнать, — Хиномэ обречённо закрывает уши. Опять спешит за Годжо. Тот быстро идёт к духу навстречу и тормозит у здания. Прячет руки в пальто и ждёт проклятие, будто просто стоит в ожидании автобуса. Хиномэ останавливается рядом. Уши на всякий случай продолжает закрывать ладошками. Сатору какой-то странный — чересчур довольный. С искрящимся кипучим неспокойствием, буйством во взгляде. И немного безумием. Сейчас — даже больше, чем обычно. — Хино, Хино... — его приглушённый зов — мягкий и тягучий, как патока. Хиномэ разжимает ладони. — А почему ты боишься акул? Он, кажется, издевается. В голове рушатся все возможные логические цепочки; ни одна не объясняет, как он ухитрился вспомнить ту мимолётную больничную фразу и теперь зачем-то вытащить её наружу. Хиномэ полностью опускает руки. Проклятый дух подобрался почти вплотную, но Годжо не давал ей никаких указаний. Значит, вступать в бой она не будет. Она отскакивает за спину Сатору. Сначала техника, которую Хиномэ даже не осознала, а потом и удар влетают в Бесконечность. Снова. Годжо разворачивается, одновременно хватая духа за подобие шеи и бросает к стене здания, припечатывая его своим же телом, как назойливую муху, на которую сейчас нет времени. За годы работы она научилась читать магов по тому, как они сражаются. По эмоциям, по стилю боя. Разумеется, ученики предсказуемы: у кого-то в движениях сквозит страх, отчаяние, у других — показная храбрость, за которой скрывается паника. Опытные маги, прошедшие через множество битв, часто движимы раздражением или вымороженной враждебностью; и видно, насколько они устали от бесконечной войны. Некоторые и вовсе сражаются с остервенением, в такой бессмысленной попытке отомстить за все свои потери. И ни злости, ни раздражения в действии Сатору не было ни капли. Это было нечто... почти нежное? Дух застревает прямо между стеной и Бесконечностью. Без шанса дёрнуться. Бедняга даже не успел ничего продемонстрировать. Хиномэ обескураженно моргает. От такого странного применения техники в голове всё перемешивается, взбалтывается, разливается, как в плохо закрытом шейкере. Сатору смотрит на неё с прищуренным лукавством, будто солнце светит ему в лицо. — Так почему? Она не зажата между стеной и его спиной, но отчего-то тоже застывает соляным столбом. — Если честно, я не знаю... Никакой захватывающей истории, — отзывается тихо. — Просто детская травма. Увидела мегалодона по телевизору. И испугалась. Сатору отвечает такой улыбкой, что у неё чуть кровь в жилах не стынет. Она мгновение раздумывает и добавляет, обхватывая себя руками: — И выглядят они жутко. Хиномэ переводит взгляд с духа на Сатору. И обратно. Сам Годжо словно и забыл про него. — Неужели не справилась бы с акулой? — он склоняет голову к плечу, переминаясь с ноги на ногу. — Я плавать не умею. — Ах, вот оно что, — тянет он и покусывает губу, словно пробует её ответ на вкус. Сатору делает шаг назад, впечатывая духа глубже в стену. Стена сотрясается, и весь дом скрежещет, трещит, скулит. Думается, с секунды на секунду здание рухнет. — Хочешь, я тебя научу? Мать честная, думает Хиномэ, что здесь происходит? Пальцы колотятся, и Хиномэ прячет их в карманы пальто. Она немного замёрзла... Дело, конечно, не в том. Разум отказывался понимать абсурдность ситуации, но тело реагировало с пугающей ясностью: чтобы не происходило, накаленное предвкушение, острое и азартное, уже расползлось по жилам. Сердце заходится в бешеном галопе. — Может быть, — бормочет она, пытаясь договориться с собственной нервной системой. Сжимает и разжимает пальцы в карманах. Те дрожат так, что она вот-вот выронит себя из тела. И ещё один мучительно небольшой шаг назад. За его спиной пространство будто затрепыхалось, натянулось сжатой пружиной, глубокие трещины бежали по фасаду всё стремительнее. Посыпались камни. Дух стал неестественно, жутко изгибаться. «Сейчас растворится», — поняла Цуно. Она метнула взгляд обратно к Годжо и едва не растворилась раньше духа. Того вообще не волновало, что творится за спиной. Сатору улыбался, прикусив щёку, и в упор рассматривал её. Взгляд стлался по лицу, волосам — неторопливо и слишком смело. С такой откровенной, ненормальной естественностью, что дышала она одним усилием. Нет, скромно он и не смотрел раньше, но вот так — никогда. Вот так — смотреть попросту неправомерно. У неё в голове только одно предположение этому странному поведению. Сатору всё-таки двинулся головой. Сошёл с ума, как она того и боялась. Но взывать его к рассудку она не спешит. Это другое сумасшествие. Временное. Сила пьянила его, как пьянит людей власть, наверное, оттого, что между двумя этими понятиями можно смело влепить знак равенства. И горячила, как горячит других людей алкоголь. Только без похмелья. Силой, этой абсолютной, ничем не ограниченной свободой творить и разрушать он наслаждается; и Хиномэ ощущает, что это пламя перекидывается на неё, как на сухую ветку при лесном пожаре. Она пытается не поддаваться этой бесовщине, пережить это и перейти в состояние тления, но пока безуспешно. Свирепая в своём могуществе его проклятая энергия только увеличивается, усиливая технику, и накатывает безрассудством. Она ощущает, как воображаемые огненные всполохи касаются пальцев, кожи, шеи; расползаются, цепляясь за каждую клетку, за каждую мысль. — Ты его мучаешь? — молчать уже было просто невыносимо, и Хиномэ кивнула на духа. — Что вы, госпожа, — прошептал Годжо, не отводя прищуренного взгляда, — у этого другая цель. Она не станет спрашивать какая. Не станет. Сатору — чёртов псих. От него другого ожидать и не стоило. От этой мысли почему-то легчает. Она не удержала край губы — предатель пополз вверх без её ведома. Это, очевидно, Сатору заметил сразу. Всё стало ещё хуже, потому что Годжо стал ещё горячее лыбиться в ответ. Обычно такое происходит в горниле непростых и увлекательных боёв. Там можно отпустить себя. Позволить адреналину рвать сердце и молотить по вискам, заходиться сумасшедшим смехом в грудной клетке. Чего там только не происходит, особенно на грани жизни и смерти. Вот только сейчас она не в бою, а под одним прицелом взгляда. Каждая секунда отзывается огненной вспышкой в суставах, будто сухожилия вот-вот оборвутся, как перетёртые канаты. — У меня к вам ещё вопросик, госпожа. Как у вас с рукопашным боем? Нет смысла задумываться, что творится в его голове и почему он перешёл на этот тон, — лучше просто отвечать. — Даже не знаю, — осторожно протянула она. — Себя сложно оценивать объективно. — Верно. Поэтому я хочу оценить вас. Сойдётесь завтра со мной в ближнем бою? С таким, как Сатору? Последняя разумная мысль лопнула где-то внутри, как мыльный пузырь. — Вот как. Господин, — обратилась Хиномэ в показной учтивости. Сатору округлил глаза, полные ожидания, и улыбнулся. Хиномэ махнула ладонью, обведя поле битвы. — Я ведь вела себя хорошо, а вы уже вознамерились меня прибить? Проклятый дух растекался фиолетовой жидкостью по стене. После оглушительного хлопка всё затихло. Она даже завидовала ему. Тот лопнул и бросил её одну с Годжо, а ей немного не хочется сейчас оставаться с ним один на один. Что-то в его лице щёлкнуло, рассыпалось, вмиг собралось по новой. — Что вы, госпожа, — в примирении он поднял ладони перед собой, — просто хочу посмотреть на вас. Впрочем... вы действительно вели себя хорошо, поэтому, — и указал большим пальцем вбок, — он ваш. Хиномэ повернула голову, быстро оглядывая то, на что он показал. Как благосклонно с его стороны было оставить для неё духа посильнее. Этот был крупным. И очень похож на того, что Сатору только что раздавил, видимо, он всё же звал его своим истошным криком. Стало ясно, для чего Годжо его держал. Только этот выглядел поопаснее — крепкие руки, ноги и плечи. Белый, вытянутый, как статуя. Из изошедшийся расщелинами головы вразнобой торчали кинжалы, кое-где сломанные, что придавало ему вид осквернённого, искалеченного идола. — Справитесь? — улыбался Сатору, небрежно привалившись плечом к полуразрушенной стене. — Я буду рядом, не волнуйтесь. Если что, спасу вас, моя милая госпожа. Несколько секунд она просто таращилась на него, подумывая отстегнуть кожу и выпрыгнуть из собственного тела. Порыв налетевшего ветра хлестнул по лицу, разметав пряди. Остатки здравомыслия были отвергнуты её рукой. Ей же она взялась за воротник своего пальто. Она повела головой, подняла руку в сторону духа, дёрнула пальцами. Будто поманила его. И тот пошёл, как разъярённый бык, медленно и угрожающе, будто не знал, как подступиться и ждал, пока на него обратят внимания. А потом она начала расстегивать пальто. Сатору медленно оттолкнулся от стены и выпрямился. Он ощущал, как улыбка сходила с собственного лица, постепенно слабела, таяла и, не успев полностью исчезнуть, переместилась на лицо Хиномэ, отразилась в уголках её рта, затаилась в глубине смотрящих прямо на него глаз. Какого хрена, ошалело думал Сатору, таращась на неё. В груди мелькнул странный, почти смешной приступ паники. Он нервно вздохнул, безотрывно наблюдая, как она раздевается. И смотрит прямо на него. Он, кажется, сейчас умрёт. Это галлюцинация. Нет, не она — будь это галлюцинация, он не стоял бы сейчас, как истукан. И духа бы рядом не было. И Хиномэ смотрела бы менее сдержанно. — Побыстрее или помедленнее? — буднично спросила она, выдавливая очередную пуговицу из петли. — Чего?.. Азарт, лишь мгновение назад тешивший его, мгновенно потух, затоптанный шквалом ошеломления. — Как мне изгнать его? — терпеливо пояснила она. Ах, она об этом! Слишком много сегодня двойных смыслов для его слабого, как оказалось, сердца. — Побыстрее или... — По.. — он нервно усмехнулся своей растерянности. — Помедленнее. Ему до смерти, до самой чёрной, бездонной её пустоты, хотелось посмотреть на неё как можно дольше. Хиномэ вряд ли закатит шоу специально для него, от которого у него челюсть упадёт, — это не в её характере. Сатору почему-то уверен, что изгоняет она по существу, оперативно и без баловства. А так хочется увидеть от неё вторую технику. И возможно, «раздевается» — слишком смелое слово. Она просто снимает пальто, чтобы не зацепилось ни за что. Сатору вернул мысли на место. Проклятый дух встал прямо за её спиной, навис тяжёлой, зловещей тенью, но Хиномэ к нему даже не повернулась, полностью поглощённая вознёй с пуговицами. — Хино?.. — предупреждающе позвал Годжо. Из руки духа с отрывистым, резким лязгом отрос клинок длиной с её рост. — Хиномэ! Не может ведь она его не видеть и не слышать. Дёрнувшись вперёд, он вскинул руку, соединяя средний и большой пальцы в иллюзорной технике. На практических занятиях он всегда оставлял ученику время для отражения атаки. Понимая, что его студенты не обладают такой же скоростью и реакцией, способной мгновенно отбиться от атаки, он отмерял для них время. Грань — тонкая, как лезвие, — между моментом, когда маленький шаман ещё может защитить себя сам, и той неизбежной чертой, после которой становится слишком поздно. Лишь мгновение, которое он видел сам, и глаза его никогда не обманывали. Он обязан быть наготове, но не лезть вперёд. Если ученик не успевал, то только тогда он вмешивался в исход битвы. Пальто с её плеч соскальзывает непозволительно медленно, взгляд её падает на его вскинутую руку, когда она медленно оборачивается к проклятию. Годжо видит, как дух стремительно замахивается и обрушивает огромный меч прямо в область между её плечом и шеей, намереваясь разрубить её пополам. Эта грань только что была пройдена. Фиолетовый так и не прозвучал, застревая где-то в глубине горла комом странной, безумной веры. Это было глупо, преступно глупо, но он всё-таки поверил ей, не позволяя себе вмешаться. От звонкого, как раскат колокола, удара разлилась леденящая жилы жуть. Земля раскололась с оглушительным грохотом; и асфальт поддался, вздымая ввысь обломки и клубы удушливо-серой пыли, быстро оседающей плотной туманной завесой. Сатору стоял в оцепенении, так и вскинув пальцы в технике. В асфальт, от силы удара разломившийся на остроконечные части, она провалилась выше щиколотки. И теперь казалась совсем миниатюрной рядом с этой громадиной. Эту атаку она заблокировала просто барьером, что логично, но поразительное было в другом. Сатору моргнул, всматриваясь в её энергию. Она почти полная; на формирование такого щита, влёгкую заблокировавшего столь разрушительную атаку, у нее ушла капля, ничтожная, смехотворная капля проклятой энергии. А потом вернулась в неё обратно. Почти в том же количестве. Клинок духа, столкнувшийся с её барьером, как и его рука, сотрясались крупной дрожью в заведомо бесплодной попытке вытянуть из себя всю силу и дожать, сокрушая щит. — Ты слишком нетерпеливый, — с укоризненной мягкостью прошептала Хиномэ, будто непослушному ребёнку, а потом бережно набросила пальто на торчащий из земли обломок арматуры. — Я ведь ещё даже не разделась. Годжо не умирает на месте только потому, что физически не может. Так уж происходит, что сердце его, вопреки здравому смыслу не ловит инфаркт, инсульт не случается и метеорит не падает на голову, а мозг, даже в охватившем его безумии, не обрывает связь с телом, — а так, он бы с радостью это сделал. Она кому это сказала? Вот чёрт. Духу, наверняка духу: слишком тихо, Сатору мог бы и не расслышать этого. А если нет? Она повторила его же фразу. Только переделала. Сатору с усилием втянул воздух, чувствуя, как холод затягивает горло и лёгкие, и медленно опустил наконец застрявшую руку. Духа, кажется, её спокойный тон голоса вообще не устроил. В секунду отращивая в другой руке такой же клинок, он попытался ударить снова, разрубив тело уже по горизонтали. Снова звонкий удар о щит, который Хиномэ успела выставить свободной рукой — движение столь же естественное, как взмах крыла птицы. В следующую секунду она и сама уподобилась птице: вспорхнула, заскочила на большой клинок, а потом и плечи проклятия, прыгнула за его спину, попутно выпуская из ладоней ярко-оранжевые небольшие диски — те оставляли на теле духа тонкие и дымящиеся не то рассечения, не то ожоги. Вот оно. Вторая техника. Годжо вцепился в неё взглядом, считывая. Он видит и понимает техники: со щитами всё более-менее ясно. Со второй сложнее: он наверняка понимает, что она может преобразовать эту массу — огонь ли, сконцентрированный свет, нечто иное? — в конкретные проявления, как эти ожоги, например. Но отчаянно не понимает, что за сущности, о которых говорила Хиномэ. Дух развернулся и рванул за ней следом, уродливо рыча и пытаясь зацепить её клинками. Для неё он слишком нерасторопный. Хиномэ и не пыталась нанести ему большой урон, только уводила его в сторону — к более просторному месту. Небольшими иссечениями привлекала его внимание. Проклятие тяжело рыкнуло, клинки на голове опасно задвигались, и из земли быстрой волной вырвалась россыпь острых кинжалов прямо под её ногами. Хиномэ оттолкнулась от бетонной плиты, прыгнула в сторону, начала оббегать духа по кругу. Дух взревел монструозно и одурело взмахнул руками, вызывая ещё одно, ещё более хаотичное движение клинков на своей голове. Сложил печати. Резкий скачок проклятой энергии — и Хиномэ пропала вместе с духом в его раскрывшейся территории. Годжо знал, что дух на такое способен, но всё равно ощутил тяжесть тишины, повисшей после исчезновения: собственные вдохи и выдохи казались оглушающими. Он осторожно подцепил ладонью её пальто, поднимая с арматуры, и раздумывал, стоит ли пробивать территорию извне. Не прошло и парочки секунд — всплеск совершенной силы, ни на что не похожей: территория духа схлопнулась, раскрылась другая и сразу закрылась. Хиномэ развернула свою на миг только для того, чтобы перебить вражескую. Она закрутила головой, выискивая сосредоточенным взглядом Сатору в сгущающихся сумерках, и поправила разболтавшуюся заколку на голове, когда нашла. — Я что-то пропустил? — Нет, ничего, — преспокойно резюмировала она. Годжо повернулся — вот так неожиданность! — сзади ударил проклятый дух, попав в Бесконечность. Видимо, рассудив, что с Хиномэ он ничего не добьётся, ошибочно выбрал себе противника ещё сильнее. — Ну всё, я ему наскучила. Он схватил невезучего духа, толкая его к ней в сторону, сам же отступил на шаг, складывая руки на груди. Он хочет посмотреть ещё. Ему нужно увидеть финал, поставленный её рукой. Хиномэ удивлённо улыбнулась, качнув головой, будто знала, о чём он думает. Дух совсем потерял решимость. Принялся хаотично размахивать перед собой огромными клинками, пытаясь попасть по Хиномэ. — Ладно, — как-то грустно произнесла она, будто что-то для себя решая. — Ладно. Проклятие, собрав остатки ярости, попыталось ударить двумя мечами одновременно, горизонтально, зажав Хиномэ в смертоносных дугах, — она подошла к нему чуть ближе, чем держалась до этого. Два клинка со свистом прошли прямо над её лицом, когда она пригнулась. Годжо мог поклясться, что видел, как они срезали пару волосков из выбившейся её челки. Хиномэ вцепилась руками в холодный, зазубренный металл клинков, используя их как опору, чтобы не упасть назад. Одним движением подтянула себя к перекрестью клинков, подставляя обнажённую шею под острия. Вся плоть духа заколотилась дрожью — он пытался срезать её, такое близкое к клинкам горло, выдавливая всю свою злую мощь, — и не мог. Раздался громкий истошный крик — дух завопил, от её рук его лезвия нагрелись докрасна, испуская жар и тонкий струй пара. Они были раскалены, но огненного пламени вокруг не было. — Так получше, — спокойно выдохнула она. Лезвия — одновременно его слабое и сильное место, и сейчас он начнёт сражаться более мотивированно, прежде, чем они расплавятся. Удивительно, но в её глазах не было ни торжества, ни издёвок; дух был далеко не слаб, но и не силён для неё. Так что раз уж Сатору вынудил её сражаться помедленнее, она словно давала ему этот последний шанс — шанс умереть, сражаясь до конца, а не быть просто стёртым с лица земли. Дух издал ещё один невыносимый рёв и бросился на неё, уже не пытаясь фехтовать, а просто загоняя её своим телом в полуразрушенный первый этаж высокого здания. Они скрылись там вместе с ней из поля зрения. Сатору позволил сделать себе глубокий выдох. Мыслей было так много и одновременно он словно бы ни о чём и не думал. Он остался стоять на улице и внимательно следил, как две проклятые энергии в глубине здания с каждой секундой, с каждым тяжёлым, сотрясающим стены грохотом, поднимаются всё выше, этаж за этажом. Кажется, он большими прыжками пробивал этажи вверх, утаскивая её всё выше. Она ему это точно позволяла. Не добившись ничего в ближнем бою, он попытался найти другое преимущество. «Хочет её скинуть», — понял Сатору и зашагал вперёд, в проулок между двумя зданиями. Раздался очередной грохот пробитой стены и звон разбившегося стекла — дух на большой скорости вылетел с семнадцатого этажа; от сильного удара его несло почти горизонтально, а за ним и... Хиномэ. Сатору задрал голову и застыл. Она падала, так красиво отдаваясь воле тяготения. Раскинув руки, словно летучая мышь, парящая в тёмном небе; выбившиеся волосы вихрем кружились вокруг, отражая лунный свет. Она вскинула одну ладонь, продолжая наносить обжигающие порезы по впереди летящему духу. Тот пытался достать её длинным клинком. Могло показалось, будто она и впрямь парит в воздухе, но нет. Как и дух, она теряла высоту. Сатору медленно пошёл вперед, не опуская головы. Зачем-то она выпрыгнула за ним. Но плевать — он её поймает. Что может проще? Мягко приземлит, подержит на руках. Расстояние между Хиномэ и духом заметно увеличивалось — из-за массы тела и чудовищной силы удара, что выбил его с этажа, он летел быстрее. Хиномэ внезапно едва заметно сгруппировалась и, выпрямив одну ногу, с силой оттолкнулась от воздуха. Снова и снова. И снова. Ярко-синие щиты вспыхивали под её стопами и исчезали; она размашисто бежала... прямо по небу, как по лестнице с редкими ступенями, стараясь нагнать духа. Он с присвистом выпустил воздух сквозь зубы. Если бы не знал про щиты, подумал бы, что и она искажает пространство — так казалось со стороны. Только волосы немного сотрясались от каждого толчка. Каждый прыжок на такой высоте выглядел опасно. Слишком рискованно. Щит — твёрдое, физическое воплощение, а не облачко; стоит ей хоть немного опоздать с созданием очередной опоры, и она сломает себе ногу о следующую. Или вовсе сорвётся в свободное падение. Они стремительно приближались к противоположному зданию. Хиномэ, нагнав духа, снова схватилась за его клинки, запрыгнула на плечи. Вцепившись в основание одного из лезвия, она расплавила его и оторвала от руки духа к чертям собачьим. Она, очевидно, могла изгнать его за парочку никчёмных секунд. Хиномэ всё же уловила его немое желание и закатила шоу, от которого у него упала челюсть, очуметь. Она выглядела как маг, дерущийся исключительно на дальней дистанции. Как маг, не подпускающий на опасную, липкую дистанцию, где всё решают мышцы, реакции и удары кулаками и прочая грязная, потная, не имеющая ничего общего с изяществом, возня, из которой выходят либо побитым, либо мёртвым. Как маг, создающий техники церемониальными движениями запястий, плавными изгибами пальцев — вот как она выглядела. Потому что Сатору не забывал их мягкость. И разрушение от её рук виделось как искусство — отрешённо, благоговейно. Умиротворённо и изящно. Это не тот человек, от которого ждёшь, что она вдруг навалится серией коротких, точных джебов. И, Господи Боже, подумал Сатору с восторгом, граничащим с ужасом, она ведь и вправду наваливает. Умиротворённо и изящно. Джебов. Сумасшедшая. Годжо чуть не задыхается острым ликованием. Хиномэ едва балансировала на нём, поэтому, перехватив в уже своей руке его клинок, с силой вонзила ему в спину. Её свободный кулак окутался янтарным светом, как густым расплавленным золотом, и она, держась за торчащий клинок в его спине, с силой ударила им по проклятию, в одну секунду меняя траекторию падения и устремляя их строго вниз. Всё происходило слишком быстро; Сатору лишь пытался впитать каждое мгновение. Внизу начала накаляться и подрагивать земля. Кулак Хиномэ снова окутался свечением. Она нанесла ещё один удар сверху вниз, тут же спрыгивая в сторону, на щит, за несколько метров до столкновения с землёй. Проклятый дух, разогнавшийся падением и мощным ударом, с грохотом влетел в асфальт — прямо в раскаленную область. От удара затряслась земля. Провалился вниз, в образовавшийся кратер, на несколько метров. Хиномэ, лёгкая и беззвучная, как падающее перо, спрыгнула на него сверху. Годжо сразу переместился к краю. — Я завершу, если ты не против, — поведя головой в его сторону, обратилась она к Сатору. Её губ почти было не разглядеть, и всё же мягкую улыбку он слышал в её тоне. — Не слишком люблю растягивать чужие мучения. — Хиномэ-чан испытывает сострадание к проклятиям? Цуно быстро вырвала второй клинок из его руки, тянущейся к ней из последний сил. И вытянула перед собой кулак, заряжая его. — Иногда, — увильнула она. — Иногда, — с интересом разглядывая её, повторил он. — Не хочу заставлять его страдать дольше необходимого. Дух захрипел; спина его тлела. Нечто в земле бурлило и кипело, как в котле. Сейчас её рука была объята не только янтарным — в несколько оборотов его обвивали несколько оттенков холодного и тёплого. Она соединила их. Потом чуть присела и нанесла удар. Последний. Тёмные сгустки проклятых остатков всколыхнулись вверх, испаряясь дымом. Она медленно поднялась. Отряхнула брюки, а после закрутила головой, оценивая яму, в которой оказалась. Он даже руку подать не успел, хотя это было бы жуть как бессмысленно. Хиномэ взбежала вверх, из ямы, как по лестнице. Сатору молча протянул пальто, и она с благодарным кивком закуталась, шмыгая носом. Немного растерянно потопталась на месте и медленно побрела в сторону, откуда пришли, ожидая его. Годжо даже не знал, что уж тут сказать. Он ещё раз осмотрел истлевшую яму и перевёл взгляд на её руки. — Я так понял, подогрев сиденья тебе не включать? Она мягко рассмеялась и прошла вперёд, попутно снимая завесу. Сунула руки в карманы, подняла воротник пальто, спрятав подбородок, нахохлилась. Замёрзла. Сатору навис над её плечом. — Что? — Ты такая выпендрёжница, кто бы мог подумать. — Что?! — вскрикнула не то оскорблённо, не то досадливо. Глаза как две светящиеся монетки. — Да я же... Но ты же сам просил?! Да ну тебя. Годжо залился смехом. — Да шучу я, шучу! — и повис на её плечах, сгребая в охапку. Они двинулись к машине, и ходьба их выходила неуклюжей, пьяной. С покачиваниями из стороны в сторону. — Ты увесистый, вообще-то, — шепчет она. Бурчит. Смущается. Сатору опять улыбается. — Да? — переспрашивает он как бы удивлённо. И совсем не собираясь облегчать ей ношу. — Ну, до машины недалеко. А я устал что-то. Переутомился сегодня, просто жуть. Она фыркает. Молчит. Сатору медленно передвигает ногами. — Это ж не огонь? — не выдерживает он. — Синий барьерный тогда что? Не вода уж подавно. Про сущности я вообще ничё не понял. — Нет... Сатору подпирает подбородок её затылком с непонимающим видом: — Лава?! Она мотает головой в отрицании и размыкает губы. — Не подсказывай только! — тут же восклицает он. — Молчу... — вздыхает. — Я сам догадаюсь! Хиномэ улыбается и кивает. Он так и не догадался.***
Неугомонный разум терзал сам себя в клочья, перемалывая одни и те же образы с навязчивой, изматывающей точностью. Годжо лежал в кровати, согнув в локте руку и подложив ту под голову. Терроризировал взглядом потолок, будто тот хранил ответы на все вопросы. Быстрее, быстрее, быстрее; хотелось отмотать время, как плёнку, на долгожданное утро. Но мысли разбушевались, как океан, и телу обрести покой не позволяли. Слишком много мыслей, чтобы можно было взять и выключиться. Он перенёс вещи Хиномэ в её новую комнату, пока она была в кабинете у директора Яги. Повезло, что он торчал в кабинете допоздна. Пробыла она там недолго. Вышла радостная, как будто до последнего сомневалась, что её возьмут. Этого он, кстати, тоже не понял. Его разум, всегда опережающий реальность, сейчас скользил по поверхности с опозданием. Цеплялся за неосязаемое. Перед глазами возник эпизод, который он уже прокрутил раз двадцать, а может, и все сто. Сатору прикрыл глаза — образ, конечно, никуда не делся. Стало быть, он там отпечатался. Да уж, нетерпеливый. А если всё же она это ему? Он ведь вскинул руку, верно? По сему выходит, и его можно было назвать нетерпеливым, разве не так? Ну всё, опять начинается. Ему что, пятнадцать? Годжо с рывком поднялся с кровати, потирая глаза, и вывалился из спальни в гостиную. Дерьмово то, что в пятнадцать-то такого не было — каково унижение! Зато ближе к тридцати привалило. Ощущать себя юнцом, опьянённым чувством, голова от которого кругом идёт. Это напоминает карусель. Его посадили туда. Сказали, что будет весело, — раскрутили да так и оставили. И вот он. Крутится. Беспомощно оглядываться и просить, чтобы это кончилось, он уже начал. Но ему никто не помогает. Он подошёл к огромному панорамному окну, привалился лбом к начищенному холодному стеклу. Внизу раскинулся ночной Токио — бескрайний океан огней; светящиеся линии дорог переплетаются, как артерии живого организма. Чужого и безразличного к его смятению. Сатору вновь и вновь пытался найти хоть крупицу информации о её семье, но каждый раз натыкался на пустоту, будто прошлое Хиномэ было стерто или никогда не существовало. Техники, и та, и другая — целостные и самостоятельные, будто она, как и Сатору, унаследовала несколько разом. Они разные, обособленные друг от друга — это он видит явно, — но она научилась объединять их в одно, так, чтобы они усиливали друг друга. Он успел залезть даже в архивы клана Годжо. Как и предполагал — ничего, ни слова о чём-то отдалённо похожем. Его цепляния за мелочи, необъяснимая потребность знать о ней всё, конечно, бесполезная попытка оттянуть то, во что он успел вляпаться. Узнает он это, изменит ли знание хоть что-то? Или что станет, когда она полностью раскроет техники? Территорию? Что-то подсказывает, что карусель это не остановит. И не убавит ни капли странного, пугающего и волнительного чувства, что разлилось по венам, отравляя и одурманивая разом его бедовую, теперь бесполезную массу, на месте которой когда-то была его башка. Прогнозы он строить отказывался. Это было бы слишком очевидно, слишком по-человечески. Он не позволял мыслям обретать форму и не давал им права на будущее время. Это было похоже на то, как он обращался с Бесконечностью — не останавливая само явление, а лишь бесконечно замедляя на самой грани. В зыбком, вечном состоянии «между». В вечном можно удерживать почти все. Получится ли собственные мысли? Любая попытка дать этому имя, облечь в слова, автоматически создавала бы признание. Гораздо безопаснее было оставлять всё в подвешенном состоянии — не надеждой и даже не предчувствием, а простеньким набором разрозненных сенсорных данных: запах её шампуня, траектория улыбки, температура рук, акустика смеха. Факты. Сатору уже долгое время старается подмечать всё происходящее по мере возможности. Так что он просто фиксирует их. Ни больше, ни меньше. Да и неужели хоть кто-то бы заявил, увидев Хиномэ, что она, к примеру, не самая красивая? Это было бы свидетельством наглой лжи, или сказавший это просто слепой или тупой, — на том Сатору и остановился. Факты — и всё тут; Сатору ведь не слепой и уж точно не тупой. Факты. Он зафиксировал.
