Когда равны созидание и распад

      Звон колокола в буддийском храме формируется размером, формой, составом сплава колокола. Ещё — способом удара.       Во снах он всегда один и тот же: ясен и прозрачен до ломоты в висках. И немного неземной; так непохожий на те звуки, какие она слышала. Впрочем, сны на то и сны.       Хиномэ немного взволнованно продавливает тугую кнопку — небольшой телевизор, монотонно бормочущий на фоне, умолкает на полуслове. Крутит пульт она в руках, только чтобы чем-то занять руки.       Быстрый взгляд на часы — наверное, нужно выходить и найти Годжо. Где его комната, она знает, а он обещал передать что-то перед встречей с учениками.       Первый день в Токийском колледже. Хиномэ слабо понимает, какими ветрами её сюда занесло.       Пёстрые события выстроились изломанной вереницей и заполонили жизнь; кто-то словно выбил дверь ногой, запуская вместе с ними поток новых людей. Жизнь ранее текла узким, предсказуемым ручьём, а теперь вдруг обрушилась водопадом событий. Впрочем, очевидно, чья именно здоровенная нога совершила вторжение.       К занятиям она приступит с завтрашнего дня — так сказал Масамичи. Сатору перевёл на свой лад, обозначив этот день как сугубо формальный — она посмотрит на студентов, те поглядят на неё, «и на том закруглимся. И вообще: мы сегодня дерёмся, Хино-чан помнит?».       Да разве такое забудешь, думает Хиномэ. Ей сегодня предстоит огребать; остаётся надеяться, что без свидетелей.       В коридоре ни единого звука. Она тихонько прикрывает дверь своей комнаты, крутит ключом в замочной скважине.       Тоненькая струя холодного воздуха несётся по шее снизу вверх; от этого волосы на затылке шевелятся и в буквальном смысле, и в переносном.       Вскрик она задавить успевает, реакцию — не совсем, а потому, поджав плечи и круто развернувшись, от души прикладывается макушкой о дверной косяк.       — Ох, мамочки!.. — насмешливо.       — Не... делай так больше никогда!       — Как так?       Хиномэ медленно приваливается к двери, всматриваясь в весело сверкающие глаза напротив. Раскаяния в них не видать.       — Не подкрадывайся.       — И не думал даже! — восклицает Сатору. Грустно выдыхает: — Я под дверью стоял.       — И не дуй мне в шею!..       — Вот этого уж точно не могу обещать, — совершенно серьёзно выдаёт он.       Вот чудак. Хиномэ хмурится, осматривая его. У Сатору на запястье висят два пакета, в этой же руке — несколько строгих чёрных коробок, выстроенных пирамидой.       Сам он в школьной форме; повязка висит на шее, будто Годжо только что её стянул.       Хиномэ шепчет на выдохе:       — Почему же ты стоишь у моей двери как...       — Ка-ак... — тянет Годжо выжидающе и склоняется ближе.       — Маньяк. Ещё и улыбаешься соответствующе.       — А почему же ты не отвечаешь на мои звонки? — парирует Годжо. Ещё и голос пародирует.       И правда. Стоило бы догадаться, что он позвонит, прежде чем прийти.       — А, извини... Я не слышала, — тихо говорит Хиномэ и неосознанно взмахивает рукой. Сатору тут же опускает на эту руку взгляд. Хиномэ проделывает то же самое. Почему она вышла с пультом в руке?       — Хиномэ, я звонил тебе не на это, — хохочет Сатору заливисто, и она медленно суёт пульт в карман штанов. — У тебя телефон на беззвучном, как это можно услышать?       Она совсем не привыкла, что кто-то звонит. Вся отчётность по заданиям высылается на почту. Поручения об этих же заданиях передаются лично помощниками магических колледжей.       — Что это? — спрашивает Хиномэ, кивая на коробки.       — Твоя школьная форма.       — Уже? — удивляется она. — Так быстро?       — Не, — Сатору запускает руку в волосы, лениво взлохмачивает их, — запрос я сделал пару дней назад.       Хиномэ поднимает глаза. Пару дней назад. При том, что согласилась она только вчера. Сатору скромно улыбается, давай прочувствовать всю полноту его целеустремлённости.       И продолжает стоять на месте — отдавать добытое не спешит. Хиномэ разворачивается, просовывая ключ обратно.       — Зайдёшь?       — Зайду.       Сатору водружает коробки на стол, принимаясь осматривать комнату.       Чемодан у тумбы почти полностью распакован, книги выстроены на полке. Пахнет уличным холодом, будто Хиномэ только что закрыла окно, и кокосовым маслом.       Лишних вещей и всего того, что говорило бы о случайных привязанностях или мимолётных увлечениях, почти нет.       Разве что полка с книгами, выстроенная корешками наружу.       Физика сплошных сред. Космологический принцип, неравновесная термодинамика. И в общем-то где-то на релятивистской квантовой механике Сатору отводит до смерти перепуганный взгляд.       На столике две камелии. Одна — щедро усыпанная кружевом розовых цветков, вторая неподвижна в своей упрямой замкнутости.       — Успел поужинать вчера? — Хиномэ приоткрывает коробку, аккуратно достаёт чёрные ботинки.       Сатору недоуменно поворачивается.       — А?..       — Ты вчера боялся не успеть, — невозмутимо напоминает она, взглянув на него быстро, и возвращает внимание к обуви.       Он растерянно моргает.       — А... да. То есть нет. В смысле... Э.       Не то чтобы он боялся не успеть. Это было сказано между делом, перед его уходом, в промежутке её вежливого «спасибо» и его не слишком питающим надежды, небрежным «не хочешь со мной?». Разумеется, она отказалась, сославшись на гору вещей, и в действительности было уже поздно, так что он не стал давить и откланялся.       — В ресторан не ходил... просто, ну, заказал еды. Доставкой, — отчитывается он, чувствуя себе неимоверно глупо. И непривычно.       Но Хиномэ вновь оглядывает его совсем не как тупого. И без насмешек. И вдумчиво кивает.       — Хорошо, — просто отвечает она, и Сатору совсем теряется.       А чё же в этом хорошего? — проносится ураганом в его голове.       В этом не было ни подвига, ни намёка на нечто интересное. Просто констатация скучного факта.       Хиномэ между тем достаёт первый костюм.       — Я быстро, — и скрывается с ним за дверью в спальне.       Почему она об этом спросила, ей разве такое интересно? Сатору всё никак не может угомониться, чувствуя, как разум блуждает в трёх соснах.       Он обмолвился об этом мимолётно. Зачем же она вообще запомнила? Странно. Наверное, вежливость. Хиномэ — воплощение этого слова.       Но могла же и не спрашивать, сожрал ли он вообще вчера что-то, — о том и речи даже не шло, и это точно не считалось бы невежливым. Быть может, он попросту не понимает значения этого слова.       — Клёво? — смешно спрашивает Хиномэ, юркая из-за двери.       Цвет школьной формы будто бы придумали специально для неё — к её волосам и глазам он подходил немыслимо.       Сатору улыбается.       В общем, обычная форма. Ботинки, брюки, рубашка. Он не знал, что она предпочитает больше, укороченное или объёмное, а потому не придумал ничего лучше, чем притащить оба варианта: и длинный пиджак, и короткий двубортный жакет, похожий на жакет Кугисаки. Его она и примерила.       Стоя у зеркала, поправляет строгий воротник без лишних деталей.       Но вот рубашку он попросил сделать оранжевого цвета. Под второй цвет глаз. Обе радужки привычно застланы синевой сейчас — Хиномэ вообще всегда так ходит, — но он точно знал, что не промазал с оттенком.       — Клёво, — соглашается Сатору. — Не прогадал всё-таки.       Хиномэ удивлённо смотрит на него, сидящего в кресле, через зеркало.       — Это что... ты заказал?..       — Школьная форма изготавливается по стандартам, — он осторожно улыбается. — Но я малость правок внёс.       Хиномэ оборачивается. Хлоп-хлоп — ошеломлённо двумя глазами.       — Если не нравится, можно...       — Нет-нет, мне всё нравится.       Солнечные лучи продираются сквозь стекло и устилаются по её лицу, будто там им и место, — Хиномэ немного жмурится, довольно проводя ладонями по пуговицам.       — Хиномэ, я и не знал, что ты такая модница! — подначивает.       — Я не модница! Это вообще ты заказал!       Посмеиваясь, он удобнее разваливается в кресле.       Хиномэ присаживается рядом на корточки, примеряет летнюю обувь, звеня пряжкой.       — Красиво, — шепчет она себе под нос.       Сатору смотрит сверху вниз на открывшуюся гибельно-хрупкую шею с тонкой цепочкой позвонков, выступающих под белой-белой кожей. На распущенные, скатывающиеся с плеч, волосы — цвет, как у крыла ворона. Почему-то ещё — на коленки.       Потом переводит взгляд на взъерошенные, ощетинившиеся во все стороны иглы хвой за окном, — целый частокол бледно-зелёных, подёрнутых изморосью пик. И такое перламутрово-серое небо над ними.       Шесть Глаз выхватывают, как несколько сухих, скрюченных иголок срываются вниз. Взгляд летит по касательной — Сатору засматривается на её ресницы, лежащие на щеках.       Ему опять мерещатся крылья стрекозы.       И он снова мало спал сегодня, а потому проваливается в какое-то зыбкое, мечтательное марево, толком ни о чём не думая.       Вместе с этим кто-то будто вынимает из него все сухожилия, заменяет на провода под напряжением, и он зачем-то прячет ладони в карманы, когда выдыхает:       — Да, тебе... красивое.       Тебе красивое.       Два искалеченных слова звенят в тишине. Марево растворяется.       В следующие секунды он — надо признать, совершенно нелепо, но при этом целеустремлённо — внутренне умирает. Просто от того, что сказал, от того, насколько безэмоционально прозвучал его обычно гибкий и насмешливый голос, будто он озвучивает терминатора или дурацкий камень — если бы гранитный валун, покрытый лишайником, обрёл дар речи, он заговорил бы вот так. Вот он, обольститель. Покоритель сердец.       Хиномэ непрерывно шуршит коробками сбоку, и Сатору ставит локоть на подлокотник, мысленно сползая по спинке. Зажимает переносицу пальцами, тяжело вздыхая.       Быть может, надо было старательнее тренироваться на женщинах. Быть может, стоило бы почитать книги, чтобы научиться формулировать предложения и не допускать ошибки в согласовании слов. Или никогда больше не открывать рот.       Потом случается воскрешение из горстки пепла, в которую он сам себя обратил и из которой, мысленно отплёвываясь от сажи, был вынужден восставать в рекордно короткие сроки. Потому что Хиномэ вдруг касается его плеча, и он вскидывает голову.       — Спасибо, Сатору, — говорит она так радостно, светло. Углы её губ приподнимаются выше и выше, и взгляд его сужается до них, скругляется, весь обозримый мир сворачивается следом; единственной целью в этом самодельном бинокле становятся только губы. Прозрачный голос добирается до него не через слуховой проход, а как будто прямиком сквозь грудную клетку, куда-то под левый край рёбер. — Мне очень нравится!       Он медленно улыбается в ответ, разом обо всём позабыв, точно кто-то выдернул шнур из розетки. Огромный, гудящий механизм сознания, только что перетиравший в труху остатки самоуважения, погружается в какую-то мягкую вату.       И это просто нелепо. И остаётся лишь надеяться, что от собственных одновременных потуг сказать хоть что-то членораздельное и не сказать ничего, он не раскраснелся, как варёный рак.       Она отходит обратно, и он глупо смотрит на собственное плечо, ощущая оставленную после руки призрачную лёгкость.       — О! Длинная, — Хиномэ достаёт другую часть формы — пиджак с воротом.       — Длинная, — бессознательно, как эхо, выдыхает он.       — Как у тебя?       — Как у т...       Очнись, идиот, ты просто повторяешь последнее ей сказанное.       — Как у меня.       Не будь таким жалким. Встань и уверенно скажи, что она красива настолько, что ты, тупой пень, заикаешься. Дальше — по ситуации. Разберёшься. Сатору медленно размыкает губы.       Не вздумай — ты совсем одурел?       Он с силой трёт глаза. Сатору наконец всё понял. У него выявлена новая личность. Кто-то делит с ним одно тело.       На самом деле это отнюдь не он тормозит и позорится — да Сатору даже никогда не использовал это вычурное «отнюдь»; и это отнюдь не он, а эта новообретённая личность придумывает слюнявые, поэтичные сравнения этой женщине с глазами цвета предгрозового неба. Не он, это нечто, вросшее в него, как паразитический побег в кору здорового древа, с первых их встреч и по какой-то причине не отторгнутое его характером; по какой-то причине даже не вызывающее раздражения, но конфликтующее с прежним его привычным поведением.       Эта личность осторожная, и именно из-за неё Сатору опасается всё испортить. Личность по какому-то наитию уверяет его, что лучше бы так не делать, что он и его легкомысленная наглость, и его бесцеремонная напористость, которой он так привык всё брать, — всё это здесь, с Хиномэ, не сработает. Даже хуже: лишь изгадит напрочь. Что Хиномэ — вовсе не тот человек, который быстро бросится ему на шею по первому зову; к тому же, прошло так мало времени... В целом, мысль здравая, верно? И он верит этому.       Поэтому он теперь калечит слова, мечась между двух огней: между тем, кем он был всегда, и тем, кем эта проклятая личность велит ему быть теперь.       Схватил её вчера на руки он прежний. А отпустил уже кто-то другой.       Альтер-эго. Это называется шизофрения, друг мой, поздравляю с пополнением, а теперь подвинься. Заткнись нахер.       Хиномэ, склонив голову к плечу, задумчиво всматривается в зеркало. То прикладывает на себя пиджак с воротом, то оставляет в сторону — думает, что выбрать. Точь-в-точь любопытная птица. Хорошо, что она ничего не подозревает о внутриличностной войне, что только что отгремела в непосредственной близости от неё.       Хиномэ быстро оглядывает его, приподнимая пиджак, — как бы спрашивает мнение.       С глубоким вдохом, он расставляет мысли по местам.       Пиджак. Им сегодня ещё бой предстоит. Пиджак длинный, до середины бедра и скрывает всё, что должно быть скрыто от его собственного внимания. Нужно просто подсказать выбрать пиджак — и всё, и ты спасён.       — Жакет, — глухо произносит он. По-похоронному.       Ты просто чёртов слабак. У тебя вместо мозгов — репей, врубаешься?       — Я тоже так думаю, — легко соглашается Хиномэ и складывает костюм.

***

      — Ты замечательный асфальтоукладчик, Юджи-кун! — весело кричит Годжо. — Может, попробуешь подняться на ноги? Или мне не ставить вас в пару больше?       — Нет, — летит хрип в ответ. — Щ-щас встану... — и продолжает лежать распластанной по снегу звездой, шмыгая порозовевшим носом.       — Тогда хорош растекаться в сострадании! — и торопливо напоминает: — Э-э, только не лупи во всю силу!       Два брошенных бо валяются неподалёку: в какой-то момент они перешли на кулачный бой.       — Вы считаете, он поддаётся мне, сенсей?! — взвивается Нобара в ответ. — Он просто слаб!       Итадори, весь в снегу и ещё немного — в праведном негодовании, хватает её за ботинок, вдавленный в собственную грудь.       Кугисаки отбрыкивается, упираясь в скользкий, припорошенный снегом, асфальт. Юджи без труда опрокидывает её рядом с собой.       — Д-да как ты... Молись, — яростно выплёвывает она.       Сатору оглядывается, чувствуя плотный клочок энергии: Хиномэ вдалеке выходит из корпуса, направляется в сторону стадиона.       — Жалеешь меня?! — раздаётся девичий рёв за спиной. — Считаешь, если я девушка, значит, меня нельзя ударить, да?!       — Нет! — орёт Юджи что есть силы.       — Как-то неуверенно! А ну-ка, повтори мне это ещё раз в лицо, засранец! Сейчас я из тебя мигом выбью всё дерьмо!       Юность, кипящая без оглядки, — и промозглый, взрыхлённый снег рядом, что принимает на себя их каждое падение.       Сатору оживлённо улыбается, поднимая руки над головой, и хлопает.       — Давай, Юджи-кун! Раз-два, раз-два. Тебе нужно перебороть страх! Ударишь женщину один раз — и дальше пойдет как по маслу, это только вначале страшно!       Он ловит недоуменно-насмешливый взгляд Хиномэ. Она подплывает тенью, останавливается у плеча, наблюдая за сражением.       Хлопки разрезают морозный воздух.       — Боится её ударить?       — А то.       Мордобоем это, конечно, назвать можно с натяжкой: они просто катаются по снегу, как два разъярённых медведя.       — Ты очень точно их описал, — шепчет она о всех студентах сразу.       В целом, разобраться, кто есть кто в маленьком, шумном скоплении юношеских фигур, нетрудно.       Инумаки и Панда стоят поодаль — наблюдают за боем Маки и Юты. По другую сторону, зарывшись в воротник, в одиночестве сидит Мегуми и, кажется, смотрит в их с Годжо сторону.       — Ну что, готова? — с преувеличенным энтузиазмом спрашивает Сатору.       «К чему ещё?» — хочется спросить в ответ.       — Нет.       — Эй, детишки, все сюда! — кричит Годжо, сложив руки рупором. — Живее-живее, задницами шевелите! Почему такие морды кислые?       Хиномэ косится на Сатору. Странно, но от него иного ожидать было бы наивно; куда страннее было бы, если бы Сатору начал соблюдать субординацию.       Маки цыкнула, как только услышала его голос, но с отстранённым интересом начала приближаться, увидев новое лицо. За ней вразнобой подтягиваются и остальные. Кугисаки поднимается с Итадори, невозмутимо отряхивая жакет.       — Добыл для вас нового учителя, ну не молодец ли я, а? Цуно Хиномэ! — радостно возвещает Сатору, снова хлопнув в ладоши. — Она будет преподавать для первогодок и второгодок.       — О, — оживляется Маки. — Вместо вас, Годжо? Ну, наконе...       — Вместе со мной, — поправляет Сатору. — Что с лицом, Маки-чан? Давно ли ты не без ума от Годжо-сенсея? Ах да!       Сатору укладывает сначала одну ладонь на плечо Хиномэ, потом вторую и выдвигает её вперёд как редкий экспонат, случайно выскочивший из музея.       — Перед вами маг особого уровня, — пряча улыбку, говорит Сатору и встряхивает её за плечи. — У госпожи... мм... некоторые сложности с агрессией, вспыльчивый характер, у-ух, так что не испытывайте её терпения!       Ни одна из удивлённо раскрытых пар глаз в его иронию не поверила даже на миг.       — Ч-что?! — выпаливает Юджи первый, торопливо отряхивая насквозь промокшие коленки. — Здравствуйте, Цуно-сенсей! — так громко, что окружающие вздрагивают. И кланяется. — Меня зовут Юджи Итадори! Я записывал для вас видео, вы меня помните? Годжо-сенсей о вас рассказывал! А откуда вы приехали? А почему у вас особый уровень?! — летит скороговоркой, Юджи искрится переполняемой радостью. — Годжо-сенсей, мы же будем сражаться с Цуно-сан? Можно я первый? Мгх!..       Кугисаки закрывает ему рот ладонью.       — Помолчи! Боже... — шикает она на него. — Ты же сейчас своим дебильным лицом учителя испугаешь! — и поворачивается в их сторону. Её выражение лица вмиг перетекает в довольное, и она ласково тянет: — Здравствуйте! У вас такой красивый жакет... на мой похож!       — Стыд-то какой, — еле слышно шепчет Мегуми, потупив взгляд.       — Лосось.       — Так, тишина! Все вопросы потом, — Сатору прерывает галдёж. — Цуно-сан будет драться со мной, так что все кыш на поле, мы сейчас подойдём, — помахивая руками, отгоняет студентов, как стаю докучливых, но милых сердцу голубей.       Кугисаки и Итадори вдруг радостно переглядываются.       — Вот это уже интересно... — тянет Маки, а Панда с Ютой интенсивно кивают. И медленно бредут к тренировочному полю. — Ставлю на сорок.       — Тоже.       — Тунец с майонезом.       — Во-во, и я о том же! — подхватывает Панда. — Мы с Тоге на пятьдесят.       — Восемьдесят.       На едва слышную ставку все синхронно разворачиваются, поражённо раскрыв рты.       — Мегуми?! — восклицает Маки. — А какого хрена это ты решил поучаствовать...       — Просто решил и всё.       — Восемьдесят?! — удивлённым шёпотом повторяет она и задумчиво хмурится.       Нобара и Юджи вскрикивают одновременно:       — И я восемьдесят!       — Эй, это нечестно!       — Правила не запрещают!       — Ц, конформисты, — бросает Маки с усмешкой, прибавляя шаг.       Хиномэ молча смотрит на отдаляющиеся спины студентов, проглатывая все непроизнесённое — она и слова уронить не успела.       — Мы что... при них будем драться? — шепчет она, развернувшись к Годжо.       — Конечно, Хино, — улыбается он. — Ты что, испугалась?       — Нет! — очень быстро, испуганно. — Вдруг ты потеряешь авторитет. Я не хочу выставлять тебя слабаком перед студентами, — и мрачно заправляет чёлку под смех Сатору.       — У нас это традиция. Почти все учителя и студенты дрались со мной, — поясняет он. Так вот чего он прощупывал почву вчера. — Бой только руками и ногами, без техник. Я начинаю с минимального процента от моей силы. И озвучиваю их при повышении.       Хиномэ в удивлении приоткрывает рот:       — Но... проценты?.. Я думала, ты будешь драться в полную силу.       — Хиномэ, — он давит ей на лопатки, подталкивая в сторону поля, — ты меня таким монстром видишь? Я расстроен.       Она вздыхает.       — У тебя внутри что, счётчик?       — Я просто хорошо чувствую собственную силу, — важничает он.       Было даже непривычно видеть его в повязке. Кусок чёрной, слепо облегающей глаза ткани, срезавший верхнюю половину лица напрочь, казался неподходящим к фонтанирующему характеру. От мысли, что она уже успела к чему-то привыкнуть, Хиномэ только отмахивается.       — Когда ты поймёшь, что повышение процентов пора останавливать?       — Когда ты начнёшь пропускать все мои удары. Или упадёшь и не сможешь встать.       — А если ты начнёшь пропускать мои?       Сатору поворачивает голову; его удивление, хоть и сокрытое за повязкой, она смогла распознать. Он высоко смеётся, запрокинув голову. Шутку оценил.       Хиномэ растерянно кусает щёку. Она и не шутила. Просто уточнила.       — Твоя задача только блокировать удары. Тебе вообще не обязательно пытаться ударить меня, просто сосредоточиться на защите и продержаться подольше, — легко говорит он.       Это звучит как подпольный бой. Это звучит как будто она мешок для битья.       — Правила — полный отстой, — шёпотом резюмирует она.       Они проходят мимо скучковавшихся учеников. Останавливаются в центре поля.       — На-на-мин! Ты в колледже? — по слогам растягивает Годжо, и Хиномэ не сразу замечает телефон, прижатый к его уху. — Ты же хотел посмотреть, как твой рекорд побьют? — Сатору коротко оглядывает её и продолжает, прицокивая: — Да-да, а с кем ещё, ну не с собственным же отражением, Нанамин! Хотя я мог бы.       Хиномэ по-детски шаркает ботинком по асфальту, высекая короткую полосу на присыпанном снегом асфальте. Обречённо глядит в сторону леса, где зубчатая, тёмная кромка деревьев сливается с выцветшим небом, и пускает всё на самотёк.       Нет, она, конечно, знала, что её будут бить и даже была не против, но не думала, что на глазах у всех. Выходит, такова незавидная её судьба.       Нанами ждать себя не заставляет. По-деловому кивает ей в приветствие, хоть они виделись сегодня утром, когда и познакомились — усилиями Сатору. Студенты тут же облепливают его, оживлённо делятся с ним чем-то, что отсюда не расслышать.       — Они что... деньги ставят? — спрашивает Хиномэ.       Сатору подходит ближе, подтягивая одну сторону повязки наверх и открывает один глаз, посмеиваясь.       — Да.       Теперь это точно подпольный бой.       — С какого процента ты начнёшь? — спрашивает она и прочно закрепляет волосы сзади. Сатору путается взглядом в её волосах и что-то там рассматривает. Потом пожимает плечами.       — С десяти.       Хиномэ замирает, чуть не выстреливая резинкой вбок.       — С... десяти? — дождавшись его весёлого кивка, она недоуменно качает головой. — Не обижайте меня, Годжо-сан.       Годжо тут же хитро улыбается.       — Что вы, Цуно-сан, — невинно вскидывает руки.       — Сколько у Нанами-сана? Девяносто? Или дошёл до ста и сколько продержался?..       — Не, я ни с кем в полную силу не дрался, — Сатору беспечно пожимает плечом. — У Нанамина шестьдесят.       Хиномэ шумно выдыхает. Челюсть отвисает. Улыбку — если её подобие вообще было на лице — смывает мгновенно.       Это как так?       — Ну, Нанамин сражается в ближнем бою, — как по волшебству, поясняет Годжо, — но не руками. До мастера боевых искусств ему далековато.       Сатору тактичен до безобразия.       Или Нанами действительно не умелец в рукопашном бое, или Сатору просто чудовищно силён.       Сказать, впрочем, нечего. Хиномэ мученически запрокидывает лицо к ясному небу, где облака, кажется, издевательски заняты своими облачными делами.       Сатору улыбается как-то странно и подходит ближе, заглядывая в лицо.       — Ой-ой, моя Хино-чан совсем перепугалась. Хочешь, всё отменим и пойдём есть мороженое?       — Хватит болтать всякие глупости, — шепчет она в смятении, хмурясь. Её напрочь сбивает непонимание, какая именно из глупостей занимает первенство: слово «перепугалась», предложение всё отменить или незнамо откуда возникшее, но уже второй раз от него самодовольно произнесённое местоимение.       Сатору улыбается шире. Когда он так делает, у него на щеках всходят две крохотные ямки.       — Ладно-ладно, — теперь с ямками говорит Сатору, — моя храбрая Хино-чан совсем не испугалась, и ей положено мороженое за смелость. Сходим к вечеру в кафешку неподалёку?       — Если сможешь ходить, то пожалуйста, — мрачно бурчит она, утопая в волнах его смеха, и, не зная, куда себя деть в этом внезапном, смущающем тепле, просто отворачивается, с усилием занимая голову другими мыслями.       О победе нет и речи, это попросту невозможно: они в разных весовых категориях.       У него до смешного крупнее кулаки — вдвое больше её; массивный костяк; а мышечная масса на плечах, теряющаяся в складках просторной школьной формы, но которую она успела углядеть, когда Годжо был в рубашке, — точно там не для украшения.       У неё есть скорость, постановка удара, выносливость и опыт — во всём этом она уверена, как ни в чём другом, — но у Сатору наверняка тоже всё это есть и даже больше.       Вероятно, вначале он будет держать её на дистанции. Придётся заходить внутрь на уклонах и контратаковать.       Уворачиваться, уворачиваться и уворачиваться, используя свой вес во благо себе, а его массу против него самого, заставляя проваливаться в промахи.       Это интересный опыт; скорее всего, лучший, что у неё будет. Нужно продержаться как можно дольше.       — Можешь предсказать, сколько будет у меня? — любопытствует Хиномэ, прикладывая ладони к бёдрам. Она, кажется, от одних дум уже вспотела.       — Могу, — Сатору хитро прищуривается. — Но не скажу!       — С пятидесяти, — просит Хиномэ. — Начинай с половины.       Годжо окидывает её довольным взглядом. Щурится одним взглядом, как кот, заприметивший неосторожную птицу.       — Как пожелаете, госпожа, — и медленно проходит за её спину. — Начинаем сразу с пятидесяти! — кричит он для остальных.       — А-э?! — и Юджи заходится кашлем. Неизвестно, что именно он хотел сказать, но хлопает себя по груди, будто и вправду чем-то поперхнулся. Кугисаки любезно лупит ему по спине.       — Ты уже продула, Маки, — хохоча, поддразнивает Панда, склоняясь над её плечом.       — С чего бы? — бурчит она, отмахиваясь. — Нет, вдруг она сразу ляжет.       Хиномэ вращает плечами и руками, чтобы ничего не лопнуло, не треснуло и не вылетело раньше времени, — бедные-бедные её предплечья, на которые всё посыпется на блоках.       — Хино-чан готова? — мягко спрашивает Годжо.       Руки сжимаются в кулаки, она поднимает их перед собой, разворачиваясь к Сатору.       — Готова.       С места Годжо срывается моментально. Без замаха, без предупреждения; в один прыжок пытается настичь прямым ударом руки, целясь в область её плеча.       Хиномэ уклоняется, сразу контратакуя его в открывшийся бок, отскакивает от ещё одного удара, одновременно пытаясь снова достать его, но Годжо уворачивается тоже. И набирает дистанцию.       Вот это вот... его половина?       Очевидно теперь, чего Нанами лёг на шестидесяти.       Вдох. Выдох. Спокойно. Она не поймала лицом первую атаку, смогла ударить в ответ. Наихудший позорный сценарий позади.       — Шестьдесят, — улыбается он с кивком.       Уже?! Почему так быстро?       В голову проламывается паника, но времени переварить нет, как и помыслить хоть о чём-то: Сатору снова рвётся вперёд.       Повышение на никчёмную десятку — какая смешная разница; но он атакует теперь совсем с иной скоростью, с иной силой. А что, если Сатору подшутил — как вообще возможно рассчитывать собственную силу по процентам?       Как только начался бой, Хиномэ сразу заметила две особенности, о которых думала и раньше, но прочувствовала только сейчас. Первая: у Сатору длинные ноги. Вторая, более трагичная: у Сатору очень длинные руки.       Длиной ног она не слишком отстаёт от него, и это позволяет быстро набирать и разрывать дистанцию, но руки... Разумеется, руками он достаёт её с того расстояния, с которого она до него дотянуться не способна.       Как она и предполагала, Сатору пасёт её джебом, стараясь удерживать и не подпускать слишком близко. Поэтому играет она от его атак, на уклонах, оттяжках, ныряниях вниз. Дважды она сделала сбив, но отказалась от этой затеи быстро, когда чуть не выломала свою руку об его.       Его удар прямой левой — Хиномэ уклоняется с шагом вперёд, прорывается в близкую дистанцию, несколько раз отрабатывает ему по корпусу, скорее для проверки.       Он закрывается, но даже не дёргается. Как будто она ударила в вольфрам.       Сыпется взаимная череда ударов, и в череде этой они скорее друг к другу приглядываются, изучают повадки, рефлексы; щупают дистанции.       Взмах правой руки — блок — чёрт, как же больно! — следом молниеносный выпад коленом. Уклон. Годжо выбрасывает левую руку вперёд, и Хиномэ проваливается вниз аккурат в этот момент. Где-то в глубинах сознания она понимает, что Сатору мог бы встретить её правой рукой в голову, но скорости ему не хватает, а потому её апперкот приходится ему под печень.       — Какая умница, — выдыхает.       Её губа неприязненно кривится и дёргается от такой дразнящей похвалы, брови неконтролируемо сдвигаются, глаза безотрывно следят за ним. Сатору от её реакции почему-то от души смеётся.       — Семьдесят?       Хиномэ не отвечает — отныне это слишком большая роскошь. Каждая мысль в полной фиксации на бою.       Зрачки расширены и работают, как воронки, втягивая каждый квант, в попытке уловить мельчайшую пылинку, каждый микроскопический сдвиг в его теле, что послужит предвестником следующего действия.       В груди начинает нарастать горячее, размазывающееся по ребрам ощущение усталости. Дыхание, до этого ровное и послушное, постепенно сбивается на едва заметные ломкие вздохи — двигаться приходится невыносимо быстро на уклонах и оттяжках, чтобы сберечь руки для дальнейших событий. Скорость — чуть ли не единственное преимущество, удерживающее её на плаву.       После нескольких всё же принятых ударов в блок, Хиномэ оставляет корпус завернутым в сторону. Чтобы избежать возможности разворота на контр-левый хук Сатору, в который Годжо уже начал заходить.       Всё идёт так хорошо, так правильно и просчитано, и всё это летит к чёрту. В тот момент, когда Сатору в секунду на полпути отменяет замах, который она успела мысленно разложить по полочкам, чтобы зачем-то принять ближний удар на себя.       Внутренности от этого падают в пятки; подвох настолько явный, и Хиномэ пытается затормозить собственный боковой удар, уйти в сторону и набрать дистанцию, но поздно, слишком поздно и слишком неожиданно.       Хуже и непоправимее мог быть только нокаут, потому что в следующую секунду Сатору утягивает её в клинч.       Его ладони захватывают её шею и затылок в попытке согнуть вниз и натянуть её лицо на своё колено.       Где-то между отчаянных, почти молитвенных «Господи» и «мне конец», и снова «Господи» Хиномэ успевает вспомнить контрдействие.       Взволнованное тело работает быстрее головы: она тут же протискивает руки в кольцо его рук перед своим лицом, зеркально цепляясь за заднюю часть его шеи ладонями.       Они с силой сталкиваются головами, своим лбом она прилетает ему в челюсть. Сатору опускает подбородок, прижимается лбом ко лбу. И продолжают тянуть друг друга вниз. Хиномэ смотрит в открытый его глаз, который едва ли не слепит яркостью с такого расстояния. Сатору медленно моргает, ресницы почти сплетаются с её, развесёлый его взгляд как бы говорит: неплохо, но сейчас ты умрёшь.       И Хиномэ смещает голову вбок — ухо к уху, плечо к плечу, чтобы, оказывая давление на него, не давить и на свой череп тоже. Прижимается плотнее, удерживая баланс: он не согнёт её вниз, пока она держится за его шею. Если и согнёт, то только вместе с собой.       Полнейшая катастрофа! Из плотных объятий которой не виделось ни малейшего просвета, ни единой щели, куда могла бы просочиться надежда на спасение. Годжо держит в захвате столь же крепком, в каком она держит его, но смысла в этом для неё — мало. Он давит своей массой тела вниз, неимоверно этим изматывая, при этом сам давая передышку себе, если она вообще была ему нужна.       Хиномэ понятия не имеет, сколько весит его здоровенная туша, но чувствует в нём вес всего мира.       — Какое мороженое любит Хиномэ-чан? — шепчет довольно Годжо ей в ухо, намекая на конец.       Быть может, в одной из бесконечных Вселенных, Сатору точно также поймал её в клинч, и, возможно, такая близость показалась кому-то романтично-волнительной где-нибудь в россыпи параллельных миров. И сердце её впрямь волнуется, бьётся в клетке перепуганной птицей, отчаянно стуча клювом в решётку костей и отдаётся эхом аккурат в его сердце — так оно близко, прямо напротив её, отделено лишь двумя слоями плоти.       В этом мире, продолжая держать друг друга за шею, они одномоментно принимаются обрабатывать друг друга коленом в живот.       Первый удар смачным щелчком коленных чашек разносится по полю. Они крепко стискивают друг друга; с такого расстояния не удаётся разогнать ногу ни ему, ни ей, чтобы выбить весь дух, поэтому они, скорее, просто продолжают напихивать, как могут.       В какой-то из моментов Сатору начинает ржать ей в плечо, из-за этого её хват на шее чуть не ослабевает.       И выхода из этого нет: первый, кто расцепит руки, потеряет точку опоры и полетит вниз; кто попытается отстранить голову назад или хотя бы поднять её с плеча, отхватит лицом очевидный — от этого не менее убойный — удар локтем.       — Сенсей! Давайте, сенсей!       Обрывки восторженного крика Юджи долетают до её единственного, способного к восприятию уха, — во второе усиленно дышит Годжо, разгоняя холод ветра. Хиномэ, в очередной раз сталкивая ногу с его коленом, отстранённо думает, что Юджи — такой славный, искренний ребёнок, конечно, кричит для Сатору: сенсеем он называет его.       Очередной громогласный, такой смешной в своей ярости вопль Юджи опровергает предположение:       — Сенсей!!! Мочите! Его! Сенсей!!!       — Цуно-сан, держитесь! — и Кугисаки вслед подключается, будто если она сейчас упадёт, Сатору накинется на студентов.       Годжо хмыкает, размеренно и шумно дыша. Левой щекой она отчётливо, почти зримо чувствует его улыбку.       — Вот предатели, ты посмотри.       Посмотреть на юных предателей она уж точно не может, потому что Сатору продолжает наваливаться телом, давить вниз всей массой, тяжестью горной гряды.       — Послушай, а сколько ты весишь? — как бы невзначай шипит Хиномэ сквозь зубы.       Это вдруг становится очень важно. А как своевременно!       Сатору хохочет. И всё-таки любопытно: сколько может весить почти двухметровый человек? Зависит, конечно, от процента жира и мышечной массы, но...       — Девяносто пять.       Хиномэ судорожно выдыхает. Зря. Зря спросила — теперь это ещё страшнее, чем было.       Корпус болит; ноги слабеют от тяжести, от ударов и оттого, что вся масса приходится то на одну ногу, то на другую — второй она без конца или сбивает блоком его удар, или лупит сама. Руки норовят сорваться с его шеи от толчков.       Семьдесят, семьдесят чертовых процентов, — Хиномэ повторяет это мысленно, как мантру, взращивая в себе искру гнева, и пытаясь раздуть из той второе дыхание. Вот этот Сатору, не дающий и шанса спастись, — это всё еще Сатору без тридцати остатков от его полной силы. Да разве такое бывает?       — Так что насчёт мороженого?       Она крепче перехватывает шею и идёт на риск: намеренно однотипно бьёт коленом куда-то в область его бедра, чтобы привык к этой атаке.       — Какое же мороженое... в... — Хиномэ зажмуривается, вытягивая последние силы из дрожащих ног, —  такой холод, Годжо-сан?       Насколько позволяет положение, она чуть пригибается, утягивая за собой и Сатору — или же он сам наваливается, пользуясь случаем, наклоняя её ниже, — и отводит ногу. И с этим искусственным ускорением заряжает коленом ему под дых.       Отлично, думает Хиномэ, когда Годжо глухо охает куда-то в шею. Вышло просто замечательно, а потом она пожинает плоды своего упорства и его буйства.       Сатору начинает скручивать, что, в условиях клинча, ожидаемо.       Он мотает её из стороны в сторону с такой силой, что думается, хочет не в землю опрокинуть, а запустить как ракету в небеса, прямиком к небожителям, к которым Хиномэ сейчас взывает.       — Сенсей! — летит поддержка сзади.       Возможно, метнёт её тело прямо в скучковавшихся, расшумевшихся студентов как в кегли. Выбьет страйк.       Сатору в очередной раз разворачивает, дёргает, тащит за собой, чтобы вывести из опоры и вырвать от себя с корнем.       Господь свидетель — ни за одного мужчину она не цеплялась так, как держится за этого.       Хиномэ рывками переставляет ноги, не выпуская его шею, дёргается в другую сторону, сопротивляясь и не позволяя себя опрокинуть.       В какой-то момент замок рук разрывается, одна рука соскальзывает с его шеи. Конец. Сатору перебрасывает её предплечье, разворачивает к себе. В захвате его сцепленных рук она застряла боком, как бабочка в булавке; Сатору фиксирует и её корпус, и руку.       Этот неотвратимый удар коленом по незащищённому теперь корпусу в её воображении уже свершился, хотя Годжо на самом деле его лишь готовит, и почему-то кажется, что медлит. Она усмиряет рефлекторно поднявшуюся проклятую энергию для защиты. Ногой — единственная конечность, способная что-то сделать, — стоя боком, она упирается ему в колени, тщетно контролируя его ноги.       — Тогда яцухаси? — хрипло спрашивает Сатору.       Хиномэ со свистом выдыхает в сгиб его локтя.       — В последнее время не могу найти хорошие.       — Свожу туда, где они лучшие.       Как милостив Сатору; он говорит о будущем, будто бы оно у неё есть?       Его ноги под её начинают двигаться — сейчас будет засаживать в корпус; а вот и будущее, которое он сейчас быстренько обрисует.       Весь верх в мёртвом захвате, и первый удар ошпаривает рёбра беспримесной болью и оставляет после себя пустоту в лёгких, где раньше был воздух.       Ей нужно ещё, нужно несколько, хотя бы три — в голове рождается план.       Она приподнимает ногу, готовясь к следующему удару, но Сатору стоит. Не бьёт, но и не отпускает, превратившись в неподвижную, размеренно дышащую ей в затылок, глыбу.       — Чего ты застрял там? — подгоняет Хиномэ, уткнувшись лбом в локоть. Ей совсем ничего не видно.       — Ты сдаться можешь, — напоминает он, и голос у Сатору будто бы не свой.       — Ага. Спасибо, — резко говорит Хиномэ, облизывая пересохшие губы. — Воздержусь пока.       Она опять готовится, мыслями возвращаясь к бою. Подбирается, напрягает корпус в ожидании и хмурится, когда Годжо остаётся недвижим.       — Сатору, — строго начинает Хиномэ, предупреждая. — Не вздумай жалеть меня.       — Не жалею, — быстро говорит он, но стоит.       Да что с ним такое? Как же он со студентами дрался? Впрочем, Сатору говорил, что никого не избивал. Наверное, просто измотал и уронил.       — И не поддавайся, если не хочешь обидеть меня.       — Не буду поддаваться. И обижать не хочу, — опять торопливо отвечает Сатору. — Но...       — Кажется, вы сами мало били женщин, Годжо-сан, по маслу у вас не идёт, — насмешливо возвращает его же слова, и Сатору нервно смеётся. — Я запущу обратную технику потом, ты не покалечишь меня.       Молчит. Думает. В полусогнутом состоянии начинает затекать поясница.       — Так и будем стоять?       — А почему бы и не постоять?       — Роняй, если считаешь, что этот процент — максимум.       Он не сможет. Если и грохнется — не беда, она поднимется, если позвоночник не сломается об асфальт, и продолжит. Чтобы не встала, ему придётся играть по правилам, придётся бить. Отпускать её — нечестно.       — Не считаю.       Ей нужна просто череда непрекращающихся ударов от него.       — Тогда бей.       Сатору бьёт. Но недолго: один раз и вновь медлит, словно проверяя прочность её решимости. Хиномэ жмурится и едва ли не смеётся.       Она толкается ногами что есть силы, дёргаясь вперёд-назад, влево-вправо, провоцируя; свирепо сталкивая свой бок с его корпусом и чуть не выламывая себе плечо, — дело бесполезное, но Сатору возвращается наконец к тому, что должен.       Бьёт, расшатывает её, ложно заносит колено и встряхивает, чтобы опустила свою ногу для опоры, а не блокировала. Он не поддаётся, и Хиномэ за это благодарна. Отпустить её вот так значит предать саму суть боя, оскорбление, замаскированное под милость.       Боль раскатывается по телу такими волнами, что приходится фокусироваться ещё и на том, чтобы инстинктивно не запустить обратную технику и не усилить тело проклятой энергией.       Для отвода глаз она отбивается: чтобы не подумал, что она умерла, повиснув на его руках.       Так больно, до вспышек пятен перед глазами, что из головы чуть не вылетает стратегия. Надо же, чуть не переоценила себя.       Она не видит траекторию его удара и где стоят ноги, но вникает в каждое движение, запоминает его ритм, вес, направление, и в момент, когда он в очередной раз замахивается, она, вместо блока атакующей ноги что есть силы подсекает его опорную ногу.       Сатору не падает, конечно, но сильно теряет в балансе, чуть отшатываясь; в возникшем расстоянии Хиномэ упирается стопой ему в бедро, выпрямляя ногу, и наконец разворачивается к нему прямо. В бой возвращается вторая нога, до этого бесполезно находившаяся сбоку.       Годжо пытается подтянуть обратно, но его руки всё еще вокруг её плеча, и теперь Хиномэ использует это против него: рывком тащит Сатору на себя, ногой отталкивая бедро.       Клинч разрывается, и Хиномэ отпрыгивает на добрые пять метров от Годжо.       Позади, словно из другого измерения, прокатывается волна воодушевлённых возгласов, но они доносятся до неё как сквозь толщу воды.       — Сенсей!!!       Ох, мать твою, думает Хиномэ, от сброса тяжести и иллюзии лёгкости её ведёт назад так сильно, что она грохается на одно колено. Корпус ноет сплошной болью.       Никаких больше клинчей, никаких больше близких дистанций — только средние.       Но клинч забрал своё: пульс бьётся в горле, плечи жгут, ноги дрожат. Хиномэ глубоко вдыхает и выдыхает, поднимаясь.       Сатору разворачивает плечи и поворачивается сам, так медленно и тягуче, будто проворачивает ими небесную и земную ось. Солнечный свет режет его силуэт по контуру, выверенные линии лица заостряются сильнее прежнего, и он опять щурится одним глазом, медленно и неуклонно обходя Хиномэ по кругу, как по орбите, чтобы уйти от жгучих прямых лучей.       И когда резкость света отступает с лица, черты его смягчаются, но выраженная пугающая серьёзность оттуда не сходит; он слегка улыбается — улыбка эта неясна, будто надстроенная. И сам он словно намеренно обрастает привычной игривостью.       — Так ты из-за моего благородства несколько лишних ударов схлопотала? Ну, я всегда знал, что рыцарь из меня так себе... Ты уж прости, Хино.       Он приподнимает кулак — в нём что-то зажато — и двигает запястьем, подкидывая. Нечто искрится в ярких лучах; показалось, что он бросил ей камень. Поймав, она видит собственную заколку и ощупывает волосы. И вправду: часть волос рассыпалась, а она и не заметила, что та слетела. Хиномэ торопливо возвращает её на место.       Сатору возвращается в стойку, готовится к прыжку, и Хиномэ готовится тоже. Годжо делает рывок вперёд и резко останавливается, упирая ногу. Ступня врезается в асфальт, как раскат грома.       Смотрит так странно... Может, у неё что-то расстегнулось? Шнурки развязались на новых ботинках, и он ждёт, пока она их завяжет? Хиномэ опускает голову, бегло осматривая себя. Нет, ничего.        Сатору полностью опускает руки.       — Правила меняются, — громко говорит он.       Подростковое вопросительное «ааа?» перемешивается с осуждающим «ууу».       Куда меняются? Почему меняются? Хиномэ судорожно вздыхает, соображая. Что она сделала не так?       — Что «ууу»? — передразнивает Годжо. — Кто сказал, что я их упрощаю?       Почему-то восторженного «ууу» не последовало. Все будто обмерли.              — Обычно я повышаю силу удара прямо пропорционально скорости. Я продолжу повышать силу при ударе...       Сатору неспешно нарезает вокруг круги, раздумывая о чём-то. Хиномэ вертится следом, как подсолнух за солнцем, не выпуская его из поля зрения.       — Но в скорости ограничиваться не буду, — в ответ на это — лишь коллективное молчание, будто никто ничего не понял. Сатору насмешливо вздыхает и переводит на понятный язык, — сразу сто.       Судя по тому, как Нанами нравоучительно говорит Юджи не ругаться, — у них с Юджи одна мысль на двоих. Одна, зато какая.       В главном вопросе «что она сделала не так?» резко отваливается отрицательная частица, выбивается хай-киком, и теперь Хиномэ пытается понять: что она сделала так?       У неё в груди адреналиновая бетономешалка, в которую загрузили поровну волнения и истерического ликования.       Сатору поворачивается с мягкой улыбкой.       — Ты не против?       Не против ли она? То есть, ей и выбор предоставлен? Во даёт. Какой учтивый палач.       Сатору стоит и впрямь ждёт ответа.       С таким же успехом он мог спросить: «Послушай, ты не против, если я намотаю тебя на кулак и чуток раскидаю по газону кишки? Они будут так живописно смотреться, развешанные по ветвям деревьев — чем не украшение к Рождеству? Потом прямо в землю тебя вколочу? Похороны пройдут как надо, вот, мы все тут уже собрались. Ждём. Я даже выбрал тебе прелестный костюм под такой случай — он уже на тебе. Я, очевидно, самый сильный противник на планете. И я буду колошматить тебя почти во всю силу. Ты не против?»       — Не против.       Он не ударит сверх сил, думает Хиномэ. Конечно нет, вторит её же голос, только более саркастичный. Сверх сил Сатору точно не ударит — у него ведь отличное, просто ювелирное её понимание, поэтому ударит ровно столько, чтобы тебя уложить. Ни больше, ни меньше.       Он спас её, чтобы убить самому, — эта мысль сейчас не кажется абсурдной.       Ладно, быть может, Хиномэ просто перебарщивает, это особенность психики — несмешно шутить при лёгком волнении. У неё врубается отдел мозга, отвечающий за настырность.       Справедливости ради: Сатору и впрямь не хватает скорости.       И чего она так растревожилась? Она шла к этому всю жизнь. Нет, не конкретно к Сатору, но к грани, к моменту, когда всё внутренне накопленное, вымуштрованное годами тренировок должно встретиться с чем-то несоизмеримо большим. И вот оно — встретилось.       Это будет незабываемо. Очень больно. И интересно, макабрически интересно! С таким же любопытством, наверное, наблюдают за сходом лавины, зная, что укрыться негде.       Хиномэ возвращается в стойку. Продержаться как можно дольше. Превратить предрешённое поражение в личную победу выносливости и воли.       Сатору, как видно, любитель двигаться непредсказуемо и рвать шаблон, сбивая противника с толку. Так что Хиномэ выбирает двигаться ещё более непредсказуемо.       Движения превращаются в один сплошной вихрь, в мельтешение. Студенты подтягиваются чуть ближе, как если бы хотят разобрать хоть что-то в комке непрерывных взмахов конечностей.       Джебом Сатору больше не играет, бьёт правым прямым, левым боковым, опять правым, прямо в блок.       Это было странное сочетание: рост — почти пугающий, раскидистые плечи и при этом — никакой тяжеловесной перекаченности, что превратила бы его в бугристую груду и заставляла быстро выдыхаться. Высокий и мощный.       Двойка — резким шагом она сближается, Сатору разрывает дистанцию, чтобы не достала, но Хиномэ, дивясь собственной дерзости, убирает голову с линии атаки и идёт дальше, в боковой удар.       Ладони и предплечья выламывает от боли. Собственные удары слабеют, до рёбер доходит понимание, сколько раз по ним прописали с колена.       Удар снизу — едва успевший блок предплечьями. Сатору открывается лишь на мгновение — Хиномэ видит.       И пытается ударить в солнечное сплетение, но тут же понимает, что ошиблась. Годжо сбивает легко, почти невзначай, и отбивает с такой скоростью, что её глаза едва улавливают это движение — кулак пролетает в сантиметрах от живота, чуть не выбив из неё душу.       И сразу резкий разворот, нанося ногой хлёсткий удар в сторону рёбер. Она успевает уклониться, но не идеально — по касательной его нога всё же проходится по её плечу. Боль вспыхивает острой вспышкой, не гаснет.       Ошибка. Скорости не хватает. Сможет попасть по нему — он просто догонит и вынесет её следующей атакой. Она медленно выдыхает, делая шаг к нему навстречу. Больше ни одной лишней попытки атаковать — теперь только защита.       Вот теперь можно сделать так, как говорил Сатору. Стать мешком для битья.       Рёбра готовы разломаться, кулаки — раскрошиться.       При одинаково идеальной технике всё сводится к простой физике: у Сатору больше мышц, больше руки, весь он — большой, и удары её он начинает впитывать как танк.       Правый кулак Годжо — всё равно что железный молот — рушится на её плечо, заставляя ноги подкоситься, а её — чуть не завалиться назад. По рукам проходит гулкий откат, но она удерживается на ногах.       Первый подчистую пропущенный удар, на скорость которого было так тяжело среагировать, за ним сразу же второй, который удалось сбить, откидывая руку от себя. И сразу же ещё пропущенный удар в бедро.       В какой-то момент Сатору, кажется, прибавил силы, просто о том не сказал или Хиномэ не расслышала, потому что сейчас он лупит с инерцией движущегося грузовика.       Это так больно, что её неожиданно начинает развозить от смеха. Смешок слетает с губ, когда она принимает удар в блок, следом из груди поднимается тихий хохот.       Его единственный глаз расширяется от удивления.       — Кто бы мог подумать. Чтобы ты так искренне смеялась, тебя нужно лупить, что ли, Хиномэ?       Хиномэ давится неозвученным вопросом: зачем же ему вообще нужно, чтобы она смеялась?       Кажется, удаётся продержаться ещё минут так шесть. Или шесть секунд — время теряет свою линейность, растягивается, как жвачка, потом сжимается в тугой комок. Каждый блок — неполный, а на уклоны не остаётся выносливости. Вместо предплечий, наверное, уже давно торчащие во все стороны, переломанные, острые косточки. Она пропускает почти всё, блокируя только один удар на его три, и защищает голову.       Просто ради упрямства она выбрасывает подсечку вместо лоу-кика, но силы, отвоёванной у собственного изнеможения, не хватает, чтобы чисто сбить его с ног, и они, так глупо и неуклюже, оба валятся вниз.       Сатору на одно колено — это дань уважения подсечке, Хиномэ — на задницу от собственного удара.       Сатору с тёплым смешком укладывает её, важно намеревавшуюся куда-то подняться, обратно, спиной в асфальт. Налезает сверху. Фиксирует и замахивается кулаком что есть силы, целясь в лицо. Ох. Закрыться нечем.       Хиномэ, щурясь, замирает в ожидании, возводя взгляд к распахнутому небу.       Небо сегодня серое, как старая-старая, давно застиранная простыня; оно совсем не гонит перистые облака.       Наверное, будет дождь.       Ошибочно будет сказать, что она недооценивала Сатору в ближнем бою, это не так. Но кто бы мог подумать, что человек, чьего тела невозможно даже коснуться из-за оборачивающей его техники, будет настолько безупречен в рукопашном бою.       Если Сатору не будет против, она сможет спарринговаться с ним и потом; отточит выносливость о его силу, как о камень.       — Тук-тук, — Сатору неожиданно останавливает рвущийся вперёд кулак перед её лицом, вместо этого тыкая указательным пальцем в лоб. — Сейчас-то бить не заставишь? Или у тебя и тут есть способ вылезти отсюда?       Хиномэ качает головой, размыкая пересохшие губы. Ей этот удар, наверное, череп бы размозжил.       — Думаю, обойдемся без этого.              Он встаёт на ноги, утаскивая её за собой. Бой окончен.       У неё промокли штаны и спина. Она мажет быстрым взглядом по стайке оторопелых студентов. Все молчат.       Обратная техника сгоняет с тела всё перебитое. Как хорошо.       — Так... подождите, а вышло-то в итоге сколько? — выкрикивает наконец Маки.       — Не знаю, — весело отзывается Сатору. — Кто поставил больше всех?       — Фушигуро, — улыбаясь, говорит Юта, — поставил... восемьдесят.       Сатору резко вскидывается и довольно растягивает:       — Мегуми-ча-а-ан! — и Фушигуро неприязненно дёргает губой, отвернувшись, будто пойманный на чём-то постыдном. — Мегуми-чан выиграл!       Звонкий хлопок двух ладоней — Юджи отбивает «пять» Кугисаки. Становится ясно, что эти деньги они разделят на троих.       — Откуда ты знал?!       — Ниоткуда. Просто предположил, — цедит Мегуми, пытаясь отпихнуть два облепивших его счастливых лица.       — Первый раз поставил, — досадует Маки, запрокидывая голову к небу, — и сразу выиграл, ну что за...       — Но там больше было восьмидесяти! Возможно, девяносто, — кричит Годжо и смотрит на время. — Ну, всё, не скучайте!       Нанами едва заметно подаётся вперёд, теряя прямую осанку, рот Мегуми приоткрывается, лоб тут же хмурится в удивлении. Маки переглядывается с Оккоцу.       — Охренеть, — тихо шепчет Юджи.       — Сушёный...— начинает Инумаки.       — Тунец! — радостно заканчивает Кугисаки, повиснув на плече Мегуми.

***

      — Сколько же народа... — ошеломлённо бормочет Хиномэ, стягивая шарф с пальто и оборачиваясь, чтобы взглянуть на стеклянные окна.       Снаружи же царит хаос: мимо струится невместимый для человеческого взгляда поток людей.       Мужчины и женщины в деловых костюмах и мятой осанкой после рабочего дня, подростки с огромными рюкзаками, торопливо выписывающие восьмёрки между взрослыми, как стайки мальков между крупными рыбами. Почти все — с прозрачными зонтиками, они подрагивают над головами, как огромные стеклянные медузы. Плывут, колышутся, рождаются и исчезают в человеческом приливе.       Дождя не было — с неба сыплет снег.       Внутри вкусно пахнет свежемолотым кофе и мандаринами.       Сатору успевает забрать из её рук одежду, размещает на напольной вешалке следом за своей, пока она оглядывается.       На «кафешку», как назвал Сатору, это место не похоже.       Здесь высокий потолок, молочные бархатистые кресла и аккуратные диваны; золотистый свет льётся из подвесных ламп, больше похожих на хрустальные, росистые, ежевичные ягоды.       Полы цвета тёмного ореха безукоризненно сверкают, и Хиномэ несколько раз топчется ногами по коврику у двери, чтобы ничего не перепачкать, пока Сатору с улыбкой не начинает подталкивать её в зал.       Окна с левой стороны тянутся от пола до потолка, начищены до блеска. Сейчас на них налипают снежинки. Интересно, сколько раз на дню случайные прохожие врезаются сюда лбом?       Тут почти пусто — несколько человек сидят за столиками, уткнувшись в ноутбуки или тарелки.       Контраст бросается в глаза. Город снаружи живёт на максимальной скорости. Но здесь, внутри, поразительно тихо.       — Хино, это мало ещё, — говорит Сатору, перехватив взгляд. — Край Токио.       Хиномэ молча кивает. Место действительно недалеко от территории колледжа. Что творится в центре Токио — и представить страшно, думает она. И опускается на диван.       Сначала Хиномэ чувствует пудровый аромат духов, потом рассматривает маленькую, фигуристую девушку в кремовой рубашке с красивым воротом. Короткие белокурые волосы, взбитые в пышное облако кудрей, идеально прибраны назад.       Она замечает бледные, ухоженные пальцы: официантка держит меню так, будто листает молитвенник. Руки изящно разворачивают глянцевую папку.       Хиномэ бегло скользит по меню, одновременно разглядывая свои пальцы. Не то чтобы боялась увидеть там куски запёкшейся крови, но она неудачно завернула кулак в сегодняшнем бою, и ноготь на безымянном немного треснул. Она бессознательно опускает эту руку под стол, себе на колено, чувствуя себя неуместно, а меню перелистывает другой.       Сатору допытывает девушку на наличие ягодных десертов, потому что, как он сам объяснил, «он почувствовал что-то вкусное, как только вошёл». Она склоняется над ним, пухлые губы-бантики — цвет их Хиномэ непреложно именует как этот самый ягодный — складываются в улыбку, когда она помогает ему найти десерты в меню, и ягодные, и фруктовые, щедро описывая каждый: из клубники, черники, малины, персика. Хиномэ слушает вполуха, рассматривая растения вдоль окон. Годжо лениво кивает, будто ищет что-то конкретное, и неизвестно, находит ли.       Приняв заказ, официантка улыбается Сатору напоследок и так же изящно удаляется.       Хиномэ ведёт подбородком вверх, вновь разглядывая светильники. Красиво. Нужно найти ночник похожей формы. За почти двадцать шесть лет она продолжает спать с ночником, хоть и причины, по которой она начала это делать, давно нет.       — Чего углядела? — развесёлый голос врезается в её созерцательное отупение. Хиномэ вздрагивает, опуская взгляд с потолка на сидящего напротив Сатору.       — Люстры... Красивые.       У Сатору на глазах очки, и из-за черноты линзы одна бровь выпрыгивает в удивлении. Он тоже задирает голову, оглядываясь. Он ведь бывал уже здесь — неужели ни разу их не видел?       Цуно тщательно расправляет складки на школьном пиджаке. Пришлось полностью переодеться после боя. Сегодняшний день в колледже пролетел скоростным поездом. Немного побеседовала с учениками, прочла об их техниках, внимательно рассмотрела отчёты успеваемости каждого и до вечера провозилась с документацией.       Сатору тоже в школьной форме, только пиджак стянул, оставаясь в белоснежной рубашке. Он наклоняет голову в привычном жесте, чтобы посмотреть на неё из-под очков.       — Ну, вроде ничего, — заключает Сатору, пожимая плечами.       Хиномэ из деревни и склонна порой окунуться в самокритику, но всё же колхозницей, вырвавшейся из-под покрова рисовых полей и впервые увидевшей электричество, себя не считает.       Последние годы и вовсе приходилось останавливаться и в «The Ritz» в Лондоне, и в парижском «Le Meurice», и в Абу-Даби. Так что люстр она видела всяких.       Люстры, от которых захватывало дух, и люстры, от которых рябило в глазах, люстры, похожие на космические корабли, люстры-канделябры и люстры-инсталляции, люстры-достаточно-дорогие-чтобы-уничтожить-экономику‐малого-государства.       Конечно, это — не лучшие люстры, но они определённо красивы. Интересно, какие тогда видел Сатору?       Она тоже пожимает плечами.       В конце концов, красота субъективна, и у Сатору своё её понимание, которое может включать в себя нечто совершенно противоположное.       — Видел красоту и существеннее, — вдруг говорит Сатору с расстановкой. — Гораздо. Существеннее.       От его резко переменившегося, странно-серьёзного тона Хиномэ насильно впечатывает взгляд в лабиринт древесных прожилок на столе. Ждёт.       — Однажды я видел чёрную сипуху.       Хиномэ осторожно смотрит на него, бесполезно мажет взглядом по его очкам, где абсолютно плотная чернота стекла не отдаёт ничего назад. И находит пристанище для взгляда где-то в районе его переносицы.       — Чёрную?..       — Да, — чуть улыбается он. — Я бродил по лесу в Австралии ночью. Выслеживал духа, — проникновенно поясняет Сатору.       Он медленно складывает предплечья на стол, опираясь на них и подаётся вперёд.       — И увидел её.       Хиномэ вся обращается в слух и слушает так внимательно, как только способна. Сатору говорит непривычно тихо для себя, хоть и повышать голос без надобности: они разделены одним столом, и в зале образцовая тишина. Плечи отчего-то стягивает напряжение.       — По энергии вдалеке, среди деревьев. Я подумал, что это обычная сова и что она уснула на ветке. Потому что совсем не двигалась.       В моменте ей кажется, что она попадает в тарантиновскую сцену. Сатору вещает так, будто у него под столом — длинноствольный револьвер, ствол которого направлен на её колени, и в конце этого напряженного монолога он спустит курок. Без причины.       — Я переместился к дереву, ей за спину. И она тут же повернулась ко мне, — говорит он вкрадчиво.       Вкрадчиво и исповедально. Как секрет, близкий сердцу, который он больше не может удерживать в себе. Как самую большую тайну.       Сатору подаётся вперёд.       Хиномэ безотчётно выпрямляется, кладёт на край стола сцепленные в замок руки и тоже чуть подаётся ближе — Сатору говорит ещё тише; и работает это, как если бы внутри неё что-то незаметно ухватили крючком и мягко потянули к себе. Будто бы он не хочет, чтобы это слышал кто-то ещё.       — В справочниках обычно оперение такой сипухи описывают как пепельно-чёрное, но... — он умолкает и качает головой, немного мечтательно улыбаясь, и его голос скатывается в трепетный полушёпот: — Но та была другой.       Затылок прошивает мурашками.       Сатору поднимает очки на макушку.       Подобно тому, как циркон напитывается голубизной после отжига, его глаза, освобождённые от заключения тёмных стёкол, жадно вбирают в себя небесный свет, искрящийся арктический лёд и океаническую гладь, — всё и сразу.       Сатору спокойно смотрит на неё, и чёрный зрачок его застывает — он так пугающе недвижим, будто намертво примороженный к её глазам. И улыбается шире, но не насмешливо; наверное, вспоминает птицу, воспроизводит в памяти тот фрагмент.       Его шёпот, восторженный и благоговейный, будто то — самое прекрасное, что он когда-либо видел, крепко отпечатывается в её сознании:       — Под луной её перья блестели, как звёздное небо. Как мерцающий космос. Близко к чёрному, но я бы сказал, что это напоминает... — впервые он отводит глаза — возводит их к потолку в задумчивости всего на миг, прикладывая палец к губам. И резко возвращает взгляд обратно, на неё, припечатывая: — цвет крыла сороки или ворона. Иссиня-чёрный.       Хиномэ сглатывает, не решаясь ни отстраниться, ни отвести взгляда.       Годжо молчит ещё семь ударов её сердца.       — Знаешь, что самое удивительное? Она смотрела на меня, но не улетала. Наверное, из-за того, что я появился из ниоткуда, а она не учуяла меня и не услышала из-за Бесконечности, то и не увидела во мне угрозу.       Сатору так тягуче поднимает руку, будто и сейчас боится спугнуть ту птицу в своей памяти, и медленно описывает пальцами полукруг у своего лица.       — У неё были, — полушепчет Годжо, неуклонно глядя в её лицо, — просто огромные глаза. И она смотрела на меня в упор, абсолютно не двигаясь, не моргая. На расстоянии протянутой руки... Как будто позволяла себя рассмотреть.       Хиномэ обхватывает ладонями колени, удерживая себя на месте, и тихонько спрашивает:       — И что было дальше?       — Я рассматривал.       Секунды вязнут в молчании.       — Потом потянулся к ней, хотел коснуться её перьев, — необычайно мягко, с уязвимой нежностью отвечает он. — Она так чудно смотрела на меня, не шевелилась, но в последний момент... упорхнула прямо из-под моей руки.       Тишина почему-то не давит. Хиномэ задумчиво опускает взгляд на свой поломанный ноготь, потом на его руки, теряясь в том, что сказать, и опасается испортить момент. И нужно ли говорить что-то?       — Необыкновенная красавица, — тише упавшего пера его выдох, в её висках он бьётся гулким эхом вороновых крыльев — рассекает ночь.       Невозможно облечь это в верное слово; Сатору сказал это тоном, для которого, кажется, не существует нужного, и эпитетов для такого не придумали. Хиномэ чувствует окольцевавшее сердце признание, его тоску и восхищение одновременно.       Никогда она не считала Сатору неотёсанным тюфяком, безразличным к красоте, но и представить не могла, что он, видавший с вершины, наверное, всё, что только можно, искушённый зрелищем бесчисленных чудес и ужасов, в пример красоты приведёт историю о... сипухе. Которой не смог коснуться.       Она лишь поднимает осторожный взгляд в желании рассмотреть его лицо: как оно выглядит, когда он говорит о чём-то столь волнующем, раз смог вот так описать это существо; когда изливает признание о красоте, о нечто в этом мире, способном оставить след в человеке, подобном ему?       А Сатору смотрит прямо на неё; пронзительно и безотрывно, как двумя лучами софита, будто хочет прожечь ей дыру во лбу. Хиномэ с осторожностью сапера двигается назад, к спинке дивана, и на самую долю секунды ей кажется, что он улыбается от этого действия.       И смотреть продолжает, с той же неумолимой интенсивностью, даже когда официантка приносит стеклянный графин с водой на стол. Хиномэ давит в себе желание опрокинуть этот графин в себя и аккуратно стягивает с волос резинку; волосы, убранные в высокий конский хвост, чтобы ветер не растрепал их по дороге сюда, ссыпаются тяжёлой волной по плечам.       Девушка расспрашивает о напитках, на что Годжо кивает и что-то говорит.       Стоит официантки удалиться, вновь повисает тишина.       — Пойду... руки помою, — Хиномэ торопливо кладёт резинку на самый краешек стола под пристальным взглядом.       Он дёргает губами, будто вновь хочет задавить в себе смех.       Хиномэ поднимается, и Годжо подаётся вперёд через стол. Рубашка натягивается на плечах, и арка улыбки исчезает, губы сжимаются в ровную черту, и весь он принимает заговорщический вид, когда вкладывает в два слова нарочито серьёзное предостережение:       — Только быстро.       Она хмурится, и Сатору легко, по-мальчишески смеётся.       Пришлось приложить усилие, чтобы её движение не было подобно бегству.       Она толкает матовую дверь — та закрывается за ней с успокаивающем щелчком.       Хиномэ громко вздыхает, а выдыхает ещё громче. К счастью, её отражение в большом зеркале напротив выглядит менее взволнованно, чем она себя ощущает.       Вода хлещет мощным, ровным потоком, и она подставляет под неё руки, смотрит на бегущие струи. Мыло, густое и молочно-белое, с запахом зелёного чая, пенится в ладонях.       Обтирает руки. Поправляет волосы и отвлекается на сообщение от Сёко. Они договорились побродить вместе по магазинам в центре, заодно выбрать подарки к предстоящему Рождеству.       Попутно отстукивая пальцами ответ, она выходит за дверь и прячет телефон в карман пиджака. Делает ещё парочку шагов; каждый медленнее предыдущего, будто вязнет в полу. Потом останавливается вовсе и осторожно пятится обратно, неловко убирая руки за спину.       В конце зала, спиной к Хиномэ, Сатору сидит, откинувшись спиной на диване и вальяжно распластав всю левую руку — от плеча до кончиков пальцев — по спинке сиденья. Можно ли излучать ещё больше уверенности, просто... сидя? Кажется, нет. Рядом с ним стоит официантка, чью внешность Хиномэ мысленно нарекла ангельской.       Это слово хорошо подходит под её жесты, улыбку, волосы. И смех у неё тоже ангельский, похож на перезвон крошечных колокольчиков — об этом дополнении Хиномэ узнаёт прямо сейчас, потому что... всё до банального просто: она смеётся. Мило улыбается. Что-то говорит.       Хиномэ опускает взгляд вниз, смотрит на диалог с Сёко. И позволяет памяти извлечь обрывки её рассказов о студенческой поре.       Сёко, конечно, никогда не произносила этого прямо, не облекала в конкретные формулировки, но из её не всегда сдержанных порой историй складывался вполне определённый образ: Сатору в те годы был тем ещё обольстителем.       Он рассыпался в комплиментах направо и налево, но наслаждался собой. Хиномэ сделала вывод лишь по этим историям: он проявлял мимолетное внимание, мгновенно теряя интерес в дальнейшем, и исчезал прежде, чем слова успевали осесть в сердце. Вроде как, никогда ничего не обещал, но всё равно что-то отнимал. Пытался ли он что-то нагнать во внешнем мире, восполнить то, чего был лишён в строгости традиционного клана? Быть может, и так.       Девушка всё продолжает стоять рядом с ним; с такого расстояния не разобрать, о чём именно она говорит и как долго это продлится, но сам её облик, склонённая голова, смущённо-неловкий взгляд и оживлённый щебет вносит очевидность — не о заказе речь.       Цуно обводит зал, бросает ещё один короткий взгляд на них и опускает его вниз, в диалог с Сёко, не желая быть свидетелем явно чего-то личного.       Хиномэ отступает. Отходит ближе к стене, неподсвеченной лампами, в тень, давая им время. Или себе — сложить себя обратно в спокойный вид, отстранённый от всего и не привязанный ни к чему.       Ничего удивительно, наверное?.. Влюбиться в кого-то вроде Сатору кажется делом настолько же естественным и простым как вдохнуть воздух. Даже в магическом обществе людей, что относятся к нему ровно, можно пересчитать по пальцем; остальные же его либо боготворят, либо ненавидят. Вряд ли эта милая девушка знает, кто он такой, но для первичной симпатии и вглубь нырять не надо, достаточно зацепиться за что-то поверхностное. Слишком привлекательный, например. Разве это стоит отрицать?       Может быть, это естественно и просто, но ей этот рубеж не пройти; для неё этот груз неподъёмен. Хиномэ ошеломлённо подпирает спиной стену.       Это всё неправильно, чудовищно неверно. Внезапный страх сковал грудь, холодный и точечный, как укол иглы, и потребовал, чтобы всё это чувство было затолкано куда подальше, в самую непроглядную глубину души, где его невозможно будет обнаружить, где нельзя будет дотянуться рукой или случайно вспомнить, а значит — и не разрушить.       Чувства бывают разными, но конкретно это — не для неё. Для кого-то другого, кто умеет с таким обращаться, чьи руки и сердце способны выстраивать сложные структуры из зыбких эмоций, а не разрушать.       Чувство любви как прекрасный сад, а прекрасное растёт в чём-то живом; там, где о нём позаботятся, — так мама любила говорить в детстве, сидя на кухне в косых, золотистых лучах уходящего дня. Нужны и солнце, и руки, что поливают ростки, и устойчивая земля, способная удержать корни. Чувства пускают основу и тянутся наверх, к свету, где их кто-то ждёт. Где есть место и воздух, где кто-то готов встретить теплом. И неважно, станет ли это рослым деревом с раскидистыми ветвями или робким, маленьким цветком — они одинаково нуждаются в терпении, уходе и внимании.       Папа слушал эти возвышенные рассуждения за ужином и глазом не моргнув. А соглашался с невозмутимым лицом, мол, столько без удобрений он бы действительно не вынес, за что мама тут же взгревала его кухонным полотенцем по шее, и все смеялись; и в доме пахло деревом и яблочным пирогом.       Не слишком было тогда ясно: зачем, казалось бы, ради любви трудиться? Это ведь что-то лёгкое, как пёрышко, и простое, как летний ветер, само собой разумеющееся; должное облегчать, а не затруднять. Спасать — но никогда не обрекать.       Но с каждым годом понимание приходило на контрасте, на противоречии, на собственной неповоротливости чувств; на осознании того, насколько далеко она от этого. И нет у неё ни удобрений, ни воды — в руках только лопата, внутри — пересохшая почва, стылая, как и она сама.       Там нечему расти и нечего отдавать в ответ. И если семена, чудом занесённые ветром, каким-то образом проклюнутся, то она сама пересадит их куда подальше, в землю, деревья и цветы на которой вряд ли уже взойдут. Если и там, вопреки всему, пробьются, она выкорчует с корнем, с комьями собственной плоти. У неё ведь лопата в руках, верно?       Потому что даже если произойдёт чудо, то непременно случится так, что растение либо будет затоптано, либо вылезет сорняк, уродливый и колючий, который будет распирать и ранить изнутри не только себя, но и человека, оказавшегося рядом. Она и камелию-то вырастить не может, какие уж там чувства.       Она и есть тот сорняк, никому не нужный и растущий бесцельно, в никуда; а сорняку полагается расти не благодаря, а вопреки.       Так уж вышло, что пока другие дети учились любить, познавали мир чувств, путались в этом клубке и бережно его распутывали, Хиномэ с тем же трепетом и настойчивостью училась убивать. Чтобы другие дети продолжали любить. Такой простой замкнутый круг, бесконечная петля. Чтобы мир, в котором люди могут влюбляться и мечтать, не рассыпался под натиском того, что и порождают сами люди; что скрыто в тени других человеческих чувств, менее приятных. Она же шаман — всё предельно просто.       Когда девочкам дарили записки с сердечками, маленькая Хиномэ смотрела на них исподлобья, не скрывая ни зависти, ни тихой печали. Чёлка спадала на лицо, прикрывая глаза, что тяжело, пронзительно и в то же время отстранённо наблюдали за всем вокруг. Мальчики, быть может, и находили её красивой, и не прочь были бы сунуть записку и ей в руки, вот только почему-то у той всегда были сбиты костяшки пальцев, которые она наспех перевязывала бинтами. А ещё она никогда не смеялась. Да и не улыбалась совсем.       Одежда на ней всегда была чуть больше нужного размера: свитера болтались, как на вешалке; брюки, подвёрнутые в несколько раз, чтобы не спотыкаться, вечно сползали с тощих бёдер. В двенадцать лет она выглядела гораздо младше сверстников; на её теле всё было не по ней, и сама она — как будто не про этот мир.       А если и находился какой смельчак, то Хиномэ сама его отталкивала угрюмым взглядом и горьким молчанием.       Детский дом переполнен израненными душами, от счастливой, безоблачной жизни сюда не попадают. Только от потерь. И Хиномэ знала, что именно всё продолжала терять она день за днём.       Время.       Она не могла объяснить, что удары она оттачивает, чтобы её взяли в магическую школу, потому что мир полон проклятых духов. И если рассказать всё как есть — в лучшем случае не поверят, в худшем — из детского дома она отправится туда, где окна не открываются.       Когда девочки в её возрасте краснели от первых комплиментов, её пальцы сжимались не вокруг подаренных цветов, но вокруг уродливого горла очередного проклятого творения; потом — в собственные ладони до хруста, до кровавых полумесяцев, будто пытаясь удержать то, чего у неё никогда не было.       Между счастливым детством, наполненным собственным смехом и теплом родительских рук, и бездонной пустотой после их смерти пролегла резкая, кровавая черта, будто кто-то разрубил её жизнь острой катаной надвое.       Лишь однажды маленькая человеческая рука протянулась к ней как проводник между одним и другим.       Тогда летняя ночь обнимала двор детского дома со всех сторон; как и всегда пахла пылью, дешёвым мылом и сырой тряпкой. Воздух тянулся липкими руками, будто пытался утащить обратно в здание под холодные одеяла и простыни. Но Хиномэ сидела за большим камфорным деревом во дворе, прижавшись спиной к стволу, за которым тельце её было совсем не увидеть. Оно росло у самой ограды — старое, с толстой изрезанной корой, шепчущими ветвями, нависающими как крыша. Поджав к себе коленки, быстро-быстро, почти одержимо, она писала в блокнот одной рукой; второй — подсвечивала себе фонариком. В сбивчивых записях — всё, чему учили родители, и то немногое, что она успела выяснить самостоятельно. На всякий случай, чтобы не забыть.       Её руки в очередной раз были в бинтах, а в тот день она ещё выбила себе палец на левой ноге по собственной глупости, но никому не сказала, а вправила сама. Поэтому сидела в одном башмаке, чтобы на палец ничего не давило.       — Сильно болит?       Девочка с медовыми короткими волосами — почти по-мальчишески постриженными и не очень ровно — подошла тихо, как мышка. Но Хиномэ слышала её, поэтому молниеносно захлопнула блокнот и сунула под футболку, прежде чем та приблизилась и замерла у дерева.       Хиномэ ничего не сказала. Только мотнула головой: не болит, дескать.       — Меня зовут Нанока, — сообщила она так, будто Хиномэ спрашивала.       Нанока — тонкая, как тростинка, будто нарисованная одним ломким карандашным штрихом. Кожа прозрачная, как рисовая бумага на окне, сквозь которую проступали синие прожилки вен. Даже худее самой Хиномэ, что, казалось, было невозможно. И младше на год. Хиномэ знала: Нанока болеет.       От чего нет лекарства в стенах этого места, но... Но быть может, Хиномэ успеет помочь ей, для этого ей нужно всего лишь понять, как преобразовать отрицательную проклятую энергию в положительную и...       — Неделю назад ты заступилась за меня, помнишь? Когда меня задирали из старшей групп...       — Помню, — быстро ответила Хиномэ, не поднимая головы. Будто ждала, пока та уйдёт побыстрее.       — Зачем?       Мальчишка уже который раз обзывал Наноку больной и заразной, хотя болезнь у неё — страшная, но совсем не заразная. А в этот раз он толкнул её, хоть и был крупнее вдвое.       Хиномэ поправила пальцами чёлку, так, чтобы лица не было видно. Тяжело вздохнула.       Что сказать-то? Что родители учили защищать тех, кто слабее? Что мир полон ужасных людей или что ей смотреть на них противно? Что она ненавидит их. Мама с папой называли её гордостью, способной защитить мир, но она ненавидит всех, до единого — это ей сказать?       — Ты его уши видела? — мрачно спросила Хиномэ и шмыгнула носом. — Торчат в разные стороны, как лопухи на пустыре, вот я и подумала, можно ли их вправить.       Нанока округлила глаза, явно не ожидая такого ответа. Уши у того мальчишки были совсем обыкновенные.       — С такими ушами к нему ни одна девчонка не подойдёт, вот он сам внимания и ищет, потому и задирает, — продолжала Хиномэ с пониманием дела, пряча шутливый тон. — А нужно просто уши на место вернуть.       — Но... но ты ведь ему пинка дала под зад.       — Промазала просто, — хмуро отозвалась Хиномэ, а Нанока неожиданно рассмеялась, прикрыв рот рукой, чтобы никто не услышал.       Нанока опустилась рядом, на корни. Осторожно, будто боялась, что дерево почувствует её крохотный вес. Колени поджала к груди, руками обхватила их, повторяя позу Хиномэ.       — Я знаю, что ты сбегаешь по ночам, — тихо-тихо сказала Нанока, а Хиномэ резко посмотрела на неё. — У заднего угла. Там, где старая труба. Я видела, как у тебя под ногами светятся синие штуки... Ты перелезаешь по ним, как по лестнице.       Хиномэ напряжённо сжимала в руке фонарик и молчала, не зная, что говорить. Нанока видит техники.       — Я никому не скажу, обещаю. Ты сбегаешь по ночам, потому что убиваешь чудовищ, да?       — Не убиваю, а лишь ищу, — наконец разжала губы и также тихо зашептала Хиномэ, повернувшись. — Откуда ты знаешь?       — Я видела, как ты убила одного чудовища. С крыльями. На голове у мальчишки из младшей группы, когда он уснул после обеда.       — Это была мухоловка. Самый слабый дух, — пробормотала Хиномэ после долгой паузы. — Давно ты их видишь?       — Два года, — прошептала Нанока и потянулась в карман, протянула свёрток. — Держи. Я стащила лёд из морозилки на кухне.       — Спасибо.       Ветер, негласный участник тайны, всколыхнул волосы обеих, и они синхронно поправили их.       Нанока сунула в карман руку, на этот раз вытаскивая что-то круглое и ярко-красное, глянцево блеснувшее в жёлтом луче фонарика.       — Я это... Ещё помидор спёрла. Будешь?       Впервые за долгое время на лице зародилось нечто похожее на улыбку.       — Нет, спасибо.       Нанока с тихим хрустом вгрызлась в томат. Хиномэ понаблюдала за ней и отвернулась. Глядя куда-то в сторону, добавила:       — Я не очень люблю помидоры. Могу отдавать свои с обедов и ужинов, я всё равно... никогда не ем.       Нанока закивала радостно, усаживаясь удобнее, и теперь она точно не собиралась никуда уходить. Хиномэ стянула носок, приложила лёд к припухшему пальцу и молчала. Нанока молчала тоже, долго глядя куда-то ввысь, в чёрные ветви дерева. А затем посмотрела на Хиномэ.       — Я хочу тоже убивать мухоловок.       Могучее дерево с той поры укрывало два хрупких тела. В любое свободное время Хиномэ учила Наноку чувствовать ядро проклятой энергии, контролировать её, отличать силу от злобы. Куда ударить обидчика, чтобы не покалечить, но суметь защититься. И оказалось, что учить кого-то — невыносимо интересно, а делиться знаниями — приятно и тепло, как глоток горячего чая зимой; и Нанока, такая простая в своей искренности, часто говорила, смеясь, что у Хиномэ удивительно хорошо получается объяснять сложные вещи. Может, ей попробовать стать учителем? Теперь они писали в блокноты вместе — схемы, наброски, ощущения. И теперь её одинокая мечта поступить в магической техникум помножилась надвое. Вместе с Нанокой.       «Если я не вернусь —       надеюсь, наши совместные записи       помогут тебе поступить в магический колледж       и убивать их за нас обеих».       Наноке стало хуже спустя год и в один из дней её забрали в больницу. Хиномэ сбегала из детского дома туда три раза в неделю. Чаще не могла: больница находилась далеко и приходилось бежать почти час в одну сторону, а пропади она надолго — могли и заметить. И залезала в палату через окно. Теперь места встречи были там, а не под деревом, по крайней мере, пока Наноку не выпишут.       И всё вернулось на круги своя.       Хиномэ застряла в этих стенах, зависла, заморозилась на несколько лет телом, силой, душой. Время текло странно: здесь оно будто остановилось, законсервировалось, но вне, за этими стенами года пролетали безвозвратно, таяли, как снег по весне. А она затянута в клетке, узкой, с ржавыми решётками, что вросли в рёбра и не давали сделать вдох полной грудью.       Словно заплутала в сером, вязком сновидении, где каждый день — копия предыдущего, только с более тусклым светом и более глухим звуком. Жизнь — что застоявшаяся вода со скисшим запахом, с мёртвой гладью.       Здесь ничего не менялось. Пыль ложилась одинаково, а крики воспитателей звучали как записанные на пленку — одни и те же интонации, их одинаковые голоса, одинаковые угрозы, одинаковые слова о дисциплине и послушании; шаги по коридору, подъёмы и отбои — всё однотипно, отмерено, бесконечно.       Настал год, ощущавшийся тяжелее прежних, — шестнадцатилетие настигло неумолимо. Оттого едва окончательно не опустились руки: быть она должна не здесь, а на первом курсе магического колледжа.       Хотелось сбежать, но куда — она не знала: все школы ото всех сокрыты.       Бетонные стены сжимались с каждым днём, потолок опускался ниже, коридоры становились уже. И сама она намертво приросла к этому месту, к этой кровати, к этим стенам.       Тихий, методичный распад.       В этот же год цепь наконец оборвалась. И оборвало её не что иное, как следствие детских страданий, детских страхов и копившейся годами безнадёги: проклятый дух.       Хиномэ увидела его днём прямо за ограждением, но ничего не смогла сделать при воспитателях. Но явно понимала: он был молод и слаб, кроме того, не нападал, а за несколько дней лишь однажды она смогла застать его ночью. Перелезла через ограду и хотела изгнать, но тот просто исчез и будто пассивно напитывался детскими эмоциями.       Поздним вечером, сидя под своим деревом, Хиномэ рисовала упитанного пушистого кота, устроившегося на чьих-то коленях. Руки чесались изгнать духа, поэтому она периодически вглядывалась за ограждение, чтобы не пропустить его появление. Было подозрение, что он вливается прямо внутрь ствола дерева за забором, но лупить по коре оказалось бесполезно, к тому же опасно: этот участок был ничем не прикрыт, и её могли заметить. В тот же день, этим же поздним вечером произошло то, о чём она уже и не грезила.       Она могла бы забыть учебные программы, свои глупые желания и собственное имя, но тёмную форму с жёлтыми пуговицами, что она увидела вдалеке, — не забыла бы никогда.       Форма магического колледжа.       Мужчина был невысокого роста, как показалось Хиномэ, или же это юноша рядом с ним был долговязым для своего возраста. Учитель и студент.       Они встали прямо у дерева, из которого сочилась скверна, и перебрасывались словами. Хиномэ не могла расслышать из-за расстояния, а, может, это было следствием того, как сильно у неё грохотало в ушах от волнения. Она откинула карандаш, вскочила на ноги и подошла ближе к ограде, оставаясь незамеченной.       Те стояли до того безмятежно, будто оказались поздней ночью здесь случайно, вели какие-то дискуссии, а к дереву стояли спиной, ничего не опасаясь. И ждали.       Хиномэ переборола оцепенение и разомкнула вмиг пересохшие губы, чтобы крикнуть хоть что-то, но в этот момент позади них мелькнуло то, ради чего они и явились. Мужчина флегматично махнул пальцами, и юноша выхватил из ножен катану. В полумраке отчётливо блеснула сталь и на развороте рассекла воздух. Вместе с ним и духа.       Мальчишка вложил катану обратно, слушал молча учительские наставления и периодически кивал. А потом они развернулись. И неспешно зашагали прочь.       Сердце провалилось в пятки, в панике она вцепилась в ограду до побелевших пальцев.       — С-стойте! — выкрикнула Цуно так сильно, как только могла. Невыносимый страх, что они просто уйдут, хлестанул жаром по затылку, от волнения вспотели лоб и ладошки. — Подождите! Прошу...       Она приготовилась перемахнуть через забор техникой, но они оба остановились и также синхронно обернулись. Хиномэ от напряжения натянулась струной, ожидая, когда два пристальных взгляда найдут её силуэт у забора. Мужчина наконец направился к ограде, размеренными шагами оббивая землю.       — Что ты тут делаешь так поздно?       Хиномэ осмотрела его вблизи: аккуратно выглаженная форма, чёрные ботинки. Тяжёлые низкие брови, как крыши, давящие на миндалевидные глаза и, несмотря на них, мягкий жалостливый взгляд. Расслышать вопрос она смогла с трудом.       — Я-я... рисую.       Понимая, что ей нужно говорить сейчас совсем не это, она прижала блокнот к груди. Слова прилипли к нёбу, сердце рвалось наружу. Это был шанс, её единственный шанс; она горячо желала его не упустить, а потому решила вывалить всё:       — Я видела... — мокрой ладошкой она вновь ухватилась за изгородь, второй рукой неосознанно сминая листки. — Я всё видела, — повторила она.       — Прямо всё? — мужчина вздёрнул бровь и склонился над оградой.       — В-вы из магического колледжа, — затараторила она. — И духа... Я его тоже видела! Я за ним смотрела...       — Ага, — протянул мужчина, чуть склонив голову. — А чего слёзы-то льёшь?       Хиномэ всхлипнула и машинально вытерла лицо ладонью, даже не заметив, как по нему срываются капли. Дышала часто, как будто только что бежала. Горло сжало, дыхания не хватало.       Осознание того, как она сейчас выглядит, лишь усугубляли страх, что он просто уйдёт. Он наверняка подумал, что она испугалась духа. Так на кой чёрт магическому колледжу такая трусиха? Она дрожала и не могла выдавить ни единого аргумента, чтобы её забрали, как и не могла выразить словами, отчего ей страшно.       — Да потому что... потому что, — она в секунду задохнулась в плаче, но тихо забормотала в следующую: — Разгон кистей маловат был... для удара катаной. И руки вывести на траекторию удара...       — Х-ха! Без слёз не взглянешь, да? Вот и я ему говорю. Кисида-кун, ты слышал? Пойди сюда.       Парень, всё это время стоящий неподалёку, подошёл и удивлённо покосился сначала на её зарёванное лицо, потом на учителя.       — Кисида, погляди, ты девочку до слёз своим корявым ударом довёл.       Хиномэ прислонилась покрасневшим лбом к холодной ограде, глотая спазм в горле; хоть и не соврала, было так невыносимо стыдно, что пришлось прибегнуть к критике, чтобы обратить на себя внимание. Жалкая-жалкая-жалкая. Губы предательски задрожали.       — Простите... — прошептала она и в который раз утёрла лицо. Юноша, на её удивление, смотрел скорее обеспокоенно, чем обиженно, и переглянулся с преподавателем.       — Ты умеешь драться, значит? — мужчина кивнул на катану.       — Я... дерусь кулаками, — успокоившись, ответила она.       — Ну, это я заметил, — усмехнулся он, разглядывая следы на её руке. — Кто учил?       — Папа... Давно.       — Папа, значит, — повторил он, вздохнув, и перевёл недвусмысленный взгляд на учреждение позади. — А чего рисуешь?       Цуно оторвала блокнот от груди и развернула его.       — О! На Тору похож, — воскликнул Кисида, а учитель согласно кивнул. — Мой кот, в колледже прижился, — пояснил он Хиномэ и слабо улыбнулся.       — Хоть это и запрещено, — беззлобно напомнил мужчина. — Ты погляди, даже толщиной в боках такой же.       — Он не толстый, а просто пушистый, — фыркнул Кисида.       Хиномэ торопливо обтёрла мокрую от слёз ладонь о штанину, чтобы не запачкать лист, выдрала его, осторожно свернула и просунула через изгородь юноше.       — Вот. Возьмите...       — Спасибо, — улыбнулся он ещё шире, разглядывая рисунок, и в этот момент стало видно небольшой шрам, пересекающий угол губ и подбородок.       — Можно мне с вами? — не выдержала она и уставилась на учителя, явно ощущая, как часть её жизни зависит него. Его губы дрогнули в удивлённой усмешке.       — Хочешь учиться?       Её ответ нельзя было вложить ни в какие слова, не выразить никакими мыслями, а упаковать в какие-то две буквы «да» — тем более, поэтому она отчаянно закивала.       — Как зовут?       — Цуно Хиномэ, — произнесла она строго, пытаясь хотя бы в собственное имя вложить твёрдость.       Мужчина одобрительно промычал что-то и хлопнул себя по карманам.       — Так, ладно. Подумай хорошенько до завтра.       Решение было принято давно, и им она жила, но нашла в себе силы вновь только кивнуть. Завтра. Это слово звенело в её ушах самыми прекрасными колоколами, обещая конец одной жизни, и волнующее, долгожданное, невозможное — начало другой.       Больше всего она боялась, что они уйдут и забудут про неё, поэтому сомкнула глаза лишь под утро, надеясь, что ей всё это не привиделось. И с самого подъёма всматривалась во двор в ожидании того, чего сама не знала.       Про неё не забыли.       К полудню во двор детского дома вошёл незнакомец в чёрном костюме. Его разговор с воспитателями продлился недолго; Хиномэ с замиранием сердца наблюдала, как он перебирает бумаги, демонстрируя печати и подписи. Судя по их лицам, они мало что поняли, но препятствовать не стали. Всё было замаскировано и улажено. Она, до конца не верящая в происходящее, но с лёгкостью в груди, понеслась собирать в потрёпанный рюкзак всё своё имущество, весившее меньше трёх килограмм.       Ей и впрямь это не приснилось. Быть может, напротив, то был затяжной сон — всё то время она спала, а сейчас проснулась?       Всё прошлое отныне нужно отдать пламеню, предать забвению, не помнить, не вспоминать, не оглядываться, как на чужой, неудачно прожитый сон, как если бы это была не она.       Колледж — хоть и очень маленький — оказался отдушиной. В аудиториях пахло древесной смолой, в библиотеке — травяным чаем, а с энгавы виднелся вишнёвый сад. Сердце замирало от красоты последнего, и по вечерам она глазела на мерцающие под луной лепестки. Каждый вздох казался глубже, чем раньше; будто за годы, проведённые в детском доме, её лёгкие сжались до размеров кулака, а теперь медленно, но верно расправлялись, возвращаясь к жизни. У неё собственная комната. Тишина, свобода, никакой духоты и запаха тряпок. Кисида со своим учителем, как оказалось, были не отсюда, а из другого колледжа. Но всё это мелочи. Главное, что она здесь.       Цепь разорвана, звенья посыпались под её быстрыми, уверенными шагами. Новая страница жизни. Нет — новая книга.       Целая книга, переплетённая в мягкую кожу с золотым тиснением, с чистыми листами, ждущими чернил. И она постарается на славу заполнить её одним. Только лишь одним.       Непреодолимой безоговорочной силой.       Теперь она на верном пути — ей так хочется верить в это, ведь по-другому быть просто не может.       Где-то в параллельном мире подростки спорили об аниме и музыке и целовались на задних рядах кинотеатров — Хиномэ всё это презирала. А презирать так молчаливо-яростно, как презирала она, способен только тот, кто наглухо, навечно лишён подобного, но усердно внушающий себе, что вся эта бесполезность — не для неё. У неё другой пусть, более возвышенный и важный. И содрогаясь от изнеможения, раз за разом поднималась с окровавленных досок в додзё, вытирая пот со лба.       Тренировки с одним-единственным пожилым преподавателем, что обучал бою, она быстро переросла. Сухопарый старик с тусклыми глазами, но твёрдой рукой, был отличным учителем, но сам однажды сказал, что не может дать ей большего. Ей необходим новый рост, опыт, новый результат. Ещё один раз подняться, ещё один раз ударить. Нужно хорошенько потрудиться и попробовать перевестись в другую школу. Нужно просто чуть больше стараться. Нужно просто продолжать.       Было потеряно слишком много времени. В яростной попытке его нагнать Хиномэ упускала нечто другое.       Пока одни влюблялись, ошибались и мечтали о будущем, приходилось учиться балансу техник. Их разделению и тому, как сплетать два разнородных потока в один, не давая им разорвать себя изнутри. Учиться предугадывать движения противника и тому, как с наименьшей потерей проклятой энергии изгнать того, кто крупнее вчетверо. Под каким углом заходить в бросок через бедро, как ударить по сонной артерии, чтобы выключить, но не убить. Потому что сражаться, оказывается, предстоит не только с проклятыми духами.       Когда мир двигался вперёд, менялся, обретал свои краски; когда в нём кто-то смеялся и дышал нестеснённой грудью — она словно простояла в стороне.       Когда другие девушки погружались в теплоту собственных семей, Хиномэ в переулке, освещённом одиноким мигающим фонарём, как загнанному зверю, впервые вогнали нож под рёбра. Как ласковое неоспоримое напоминание: худшее зло совсем не от проклятий.       Совсем не было времени на «нравится» и «не нравится». Было только на «бьёшь» и «получаешь». На «живой» или «мертвый».       Любовь, друзья, подобие обычной жизни — всё, кроме силы, пролетело мимо.       Единственным её вечным спутником, благословением и её проклятием, убеждением и — самое главное — оправданием должна была стать сила. Только она.       Как итог: теперь она знает с десяток способов вырубить одним движением и ни одного — как ответить на простой комплимент.       Мир двигался, крутился, вращался как вращаются люди в вальсе первых свиданий, в шепоте признаний под луной, в радостном смехе и случайных прикосновениях. Люди встречались, расставались, снова искали друг друга — а она проносилась в очередном прохладном вагоне, рассекая города и страны, глотая пыль и одиночество вместе с таблетками от головной боли. Защищать людей, которых же и сторонится.       И никогда не думала о другом исходе. Так правильно.       Потому что знает: в этом мире есть те, кто счастливо танцует под дождём, и те, кто держит над ними зонт, когда тёплый дождь обращается ядерным пеплом. Хиномэ, как и большинство шаманов, держит зонт. Даже если это значит никогда не почувствовать на своей коже тёплых капель.       А вместо всех нежностей и слов, вместо дрожащих признаний, у неё эйфория битвы. Сладкий, острый выброс адреналина, когда сильный противник скалит зубы, а ты — ещё сильнее. Не прикосновение любящего человека, но ощущение собственной силы, пульсирующей в венах, грохочущей в висках, горящей в ладонях, что способна заполнить расширяющуюся пустоту.       Действие, скрывающееся за предположительным неимением других вариантов, — тоже выбор. Её руки всегда будут сжаты в кулаки — это её выбор. Главное, чтобы за её спиной те, кто умеют любить, продолжали делать это. А она будет делать то, что умеет. Всё на своих местах.       Мир движется как движутся люди, и Хиномэ движется тоже — только в противоположном от них направлении. За двадцать пять лет она пропустила все этапы нежно трогающих сердце чувств, потому что смотрела на них со стороны, как смотрят на витрину с чем-то дорогостоящим, опасаясь даже протянуть к ней руки и замарать кристально чистое, кем-то отдраенное до скрипа стекло. У неё много денег — целое состояние, скопленное годами работы, но то, что за этой витриной, остаётся недосягаемым.       Как сейчас — она стоит и смотрит. Даёт время тем, кто, по её мнению, умеет принимать чувства и отдавать их.       А в голове, налитой раздумьями, всё крутятся вопросы с зазубренными краями. Вновь и вновь.       Как стая ворон, кружащая над полем сражения. Вот только уже не разобрать, кто победил, кто проиграл и за что велась эта битва. Они каркают, машут чернильными крыльями, терзают то, что она пыталась оставить без ответа. Им всё равно, что уже не осталось плоти — вороны-призраки клюют разум.       Она вообще куда пришла, пока решала, куда идти? И как долго ещё двигаться дальше?       Сатору тоже держит зонт. Хотя в его случае, наверное, целый здоровенный навес. Но странно: Сатору шаман с отнятым детством, но почему-то он умеет заботиться, и Хиномэ уверена: любить он умеет тоже.       Кем она была, когда мечтала об абсолютной силе, и кем обернулась?       С его появлением внутри что-то зашевелилось. И в этом тоже нет ничего удивительного, потому что Сатору за пару дней сделал больше, чем кто-либо в её жизни. Что-то непрошеное, но почему-то тёплое; это чувство ещё не оформилось, но уже требует места под солнцем, требует признания.       Хиномэ признаёт. То, что должно было случиться лет в четырнадцать, случилось в двадцать пять. Поздно, неуместно, так нелепо. Но отвергать это — попросту глупо. Лучше попытаться принять и думать, что с этим делать дальше.       Интерес к нему не только профессиональный, но и человеческий — жадный, пристальный. О чём он думает, когда один, и как сильно его тяготит ответственность, которую он несёт с показной лёгкостью? О чём мечтает и как дерётся, когда полностью себя отпускает? Как он относится к своей роли в мире и как вообще стал таким? Чего Сатору боится?       Раздаётся ещё один тихий девичий смех. Сатору всё также сидит неподвижно.       Хиномэ с интересом прислушивается к тому, что внутри. Не хотелось бы думать, что там что-то будто защёлкнуто, заперто на замок, но ощущения схожи.       Она перебирает эмоции как пазлы. Обреченность, зависть, ревность? Всё словно не то, не её — у чувства нет названия. Глупо, конечно, очень глупо. Сатору ей никто, чтобы такое испытывать, и на это у неё ни малейшего права. Но и бессмысленно убеждать себя, что ей всё равно, потому что привычная, почти родная горечь сейчас на языке.       Чем была плата за абсолют — и стоило ли она того? Единственный вопрос, на который она знает полный ответ.       Стоило.       Всю жизнь она не жалела об этой утрате. Выходит, есть что-то гораздо большее любви, что-то более ценное, более фундаментальное. Но что именно? В какое слово облечь это, может быть, долг? И если так, то перед чем он её обязал и кем был возложен?       И так ли она не жалела; так ли уж непоколебима была её уверенность и не являлась ли она навязанной самой себе догмой, незыблемой лишь в силу постоянного самовнушения? Хиномэ совсем путается в себе как в огромном клубе пёстрых нитей, каждая из которых тащит её в собственную траекторию, и с каждым оборотом она закручивается в них сильнее. Нечто ускользает, уплывает, крошится прямо под её пальцами; и её былые убеждения, устои, кажущиеся некогда верными, теперь сотрясаются в дрожи.       И она отчётливо, явно помнит момент, в который так невыносимо жалела о том, чего не было.       Перед смертью. В самые последние её мгновения угасающего, как ей казалось, сознания, она думала вовсе не о долге и совсем не об обязательствах.       Она так яростно жаждала жить отнюдь не для того, чтобы продолжать молотить духов. Перед глазами мелькали все нереализованные возможности, все несделанные выборы, вся неисполненная жизнь, которую ей отчаянно хотелось прожить иначе, иначе, иначе…       Как интересно выходит: если она и впрямь не жалела всю жизнь, если её выбор был столь однозначен и осознан, откуда такое горькое сожаление перед самым её концом?       Оглушённая собственными мыслями, она не знает, куда себя деть. Попытка не мешать им обернулась пыткой себе.       В голове всплывает более беспощадный вопрос: почему она жалеет сейчас?       Она обязательно обдумает это позже. Цуно мотает головой, стряхивая мысли, и обхватывает виски как при приступе нарастающей, мучительной мигрени.       План на жизнь был простой, как удар кулаком: она делает свою работу, пока в теле есть силы, и преподаёт ученикам, пока есть, чему их учить. Потом, к преклонному возрасту, можно найти кого-то, чтобы было с кем поговорить на тот случай, если к старости она вдруг свихнётся и станет разговорчивой. Впрочем, этот вариант был запасной. Где-то в первом сценарии по задумке она непременно умирает.       Официантка всё же роняет ручку, что неловко теребила в руке, — Годжо ловит её с нечеловеческой реакцией и протягивает обратно, чем вызывает прилив крови к щекам девушки.       Хиномэ дёргает углом губ в неразличимой улыбке, пряча поглубже невыносимое... нечто.       Чувство без названия.       Некоторое время она стоит тенью, давая им время. Отписывается Сёко — та заваливает её вопросами о том, как ей колледж, студенты. Потом Сёко пропадает — рабочий день кончается, и она, наверное, собирается домой. Хиномэ блокирует телефон, сжимая в руке.       Медленно двигается в зал. Не будет ведь она вечно тут стоять; наверняка диалог между ними уже завязался, она сядет тихонько и вряд ли чем помешает.       — ...просто раньше я вас видела только в повязке, — раздаётся звонкий голос официантки. Она убирает прядь за ухо, улыбаясь, приглаживает кончик завитого локона. — Я и подумать не могла, что у вас, ну... — она делает паузу, будто пытаясь подобрать более точное слово, — такие глаза...       Ох, вот чёрт, думает Хиномэ, притормаживая. Не похоже, что у них что-то завязалось, неужели она рано пришла?       Разворачиваться было бы просто неимоверно тупо, к тому же девушка её замечает. Хиномэ равняется со столиком, чтобы обойти её и угнездиться куда-то в угол на противоположный от Сатору диван.       Хиномэ мельком бросает взгляд на Годжо и, кажется, забывает о том, о чём вообще думала пару секунд назад. Воображение с треском разбивается о действительность.       Она не может припомнить случая, чтобы видела его настолько отчуждённым. Он опять надел очки, те сползли на переносицу, как если бы он долго сидел с опущенной головой. Примерно так он и сидит: подбородок направлен вниз, рука по-прежнему на диване, а сам смотрит безучастно куда-то сквозь стол. Лицо непривычно расслабленно, словно мыслями он не здесь.       Он нацепил её резинку себе на запястье. И задумчиво перебирает её пальцами.       Хиномэ быстро стреляет глазами в угол стола, где она её и оставила. Вероятность, что это не её резинка, а чья-то то другая, маловероятна, но всё же...       Конечно, в углу теперь пусто. Он спёр её резинку.       — Ага. Линзы прикупил, — запоздало отзывается Годжо. Звучит отрешённо — он действительно полностью поглощён собственными размышлениями. И её оправдание для глаз он тоже спёр.       Хиномэ кладёт телефон на краешек стола.       Годжо резко дёргает головой в её сторону, уловив движение сбоку. Его ещё секунду назад пустой взгляд приковывается к Хиномэ с острым интересом, а губы медленно тянутся в широкой, абсолютно беззаботной и искренней улыбке, словно её появление принесло ему несказанное наслаждение.       От неожиданности Хиномэ встаёт как вкопанная.       — Любимая, чё ты так долго?       Губы у неё размыкаются как-то сами собой, брови сводятся в тотальном непонимании. Хиномэ перебарывает желание обернуться и убедиться, что его слова не предназначаются кому-то за её спиной.       Нет, Годжо смотрит на неё.       С самой святой невинностью в глазах — это обычно предшествует его величайшим выходкам.       Он поднимается с дивана, не спуская с неё взгляда, и снимает очки, как будто... Мысль не успевает сформироваться.       Сатору укладывает ручищи ей на плечи, и тянет её, абсолютно опешевшую, на себя. Не почувствовать приближающуюся катастрофу попросту невозможно, и её ладони непроизвольно упираются ему на грудь в попытке отодвинуть. Оказать хоть какое-то, пусть и робкое сопротивление, но её руки просто остаются зажатыми меж двух тел. Бестолку, в ближней дистанции — без шансов, пора бы и запомнить уже.       В следующую секунду Сатору медленно склоняется и оставляет скромный, едва уловимый поцелуй на её щеке.       Хиномэ перестаёт моргать, дышать, двигаться; Сатору кажется, что и существовать она тоже перестаёт. Только ахает и со смешным шлепком прикладывает ладошку на место поцелуя. Размыкает губы — и вот так застывает, будто обращается в каменную статую. У неё в глазах такая детская обида, и она глядит на него, как на самого большого предателя, будто он не поцеловал её, а щёлкнул по носу или стукнул по лбу.       Сатору и сам застывает. Он ощущает, что глазеет с жадным удовольствием и не может того скрыть. Он наклоняется к её уху и шепчет, чтобы слышала только она:       — Это было совсем не быстро.       И добавляет громче:       — Я ведь уже соскучился по тебе, — отстраняется и протягивает к ней раскрытую ладонь. Хиномэ в немом ужасе опускает на неё взгляд — добровольно она с места не сдвинется. И не без физической силы сам тянет её к себе. Заталкивает на диван, с лёгкой улыбкой игнорируя, как она, сопротивляясь, по-ребячески упирается ногами в пол. — Чуть с ума не сошёл, пока ждал.       Её сознание было размазано собственными терзаниями, и она ещё не успела собрать его в кучу, чтобы быть готовой к этой заведомо проигранной битве.       Это выглядит абсурднее некуда; что бы тут ни разыгрывал Сатору, в это не поверит никто.       Хиномэ моментально вспыхивает возмущением вперемешку с пониманием, что тут происходит. Сатору впихивает её на свою сторону и отрезает путь к отступлению. Она скользит по бархатной обивке, отодвигаясь в самую глубь, пока не упирается в стену спиной.       Годжо довольно посмеивается. Годжо довольно пододвигается к ней вплотную, перекидывает одну руку сзади, по-хозяйски располагая её на плече и притискивает к себе. На второе плечо Хиномэ мягко роняет свою голову. Опять давит весом, чтобы не умотала никуда, хотя и деваться ей, зажатой между его телом и стенкой дивана, некуда. Одна её рука тщетно пытается сохранить хоть каплю личного пространства, упираясь кулаком ему в бок.       В какой-то момент этой скрытой — но не очень — борьбы Хиномэ быстро глядит на официантку, что ошеломлённо смотрит в ответ, и оставляет слишком активные попытки выскочить отсюда.       Возможно, единственная причина, по которой она смиряется с происходящим, — это страх, что та, недолго думая, вызовет наряд полиции.       Сатору откашливается и с ужасом для Хиномэ провозглашает так, что слышно, наверное, и всем соседним столам:       — Радость моя, может, закажешь ещё что-то? Мне кажется, тебе не будет лишним немного поправиться, — он заранее перекатывает голову по её плечу, и смотрит ей в лицо, чтобы насладиться досыта, — перед нашей свадебкой.       Хиномэ вздрагивает, как от удара, и сердито-ошалело косит на него, поджимая губы. Она выглядит так, будто сейчас взорвётся от негодования. Годжо старается не смеяться в голос.       Он чувствует подъём сил, чувствует, что ему в вену засадили адреналин, что он — живее всех живых. Выводить её на эмоции, вечно спокойную и уравновешенную, невыносимо приятно. Пусть даже она так смешно гневается.       Как бы то ни было, Сатору разглядел в ней ещё кое-что. Она смотрит в его дрожащее от смеха лицо и, кажется, тоже находит что-то смешное в ситуации, а может — в его роже.       Хиномэ сжимает кулак, намереваясь засветить ему по ноге под столом, но Сатору, ожидая чего-то подобного, перехватывает её руку, ловко переплетая их пальцы вместе. Прижимает эту сцепку к своей груди.       Может быть, это и неправильно, но он вдоволь упивается выданной близостью. Покрепче сжимает в руках, тычется носом в изгиб плеча и шеи и перебирает в руке её пальцы и не испытывает по этому поводу никаких душевных терзаний. Да он бы и рад ощутить угрызения совести, но нет у него никакой совести, так что он испытывает одно сплошное, безраздельное наслаждение.       Хиномэ вздыхает до того тягостно и обречённо, изломав брови в безмолвном страдании, что её хочется затискать.       — Поправлюсь — не влезу в платье, — угрожающе цедит она сквозь зубы, и Годжо чуть не захлёбывается восторгом. — Тогда придётся отменить свадебку, — с явным упором на последние два слова.       — О-ох, нет-нет, — быстро смеётся он, поудобнее укладывая голову, — никаких отмен, любимая, мы просто купим другое.       Хиномэ чуть ведёт головой в его сторону, и он приподнимает свою с плеча, чтобы взглянуть на неё. Она поразительно стойко выдерживает взгляд.       Она опять становится похожа на птицу. Милую, сердитую, величественную и совершенно непреклонную в своей тихой ярости.       — Как мы поступили с тобой, купив новый костюм, потому что в предыдущий ты уже не влез? — ей ничего не остаётся как язвить.       Годжо уже смеётся не только глазами.       — В тот я не влез одним конкретным местом, дорогая, ты же знаешь об этой моей особенности.       И резко замолкает, оставляя простор для фантазий.       Повисает абсолютная тишина.       Она несколько раз медленно хлопает ресницами-ятаганами, ошеломлённо глядя на него, а потом Сатору становится свидетелем явления, от которого у него аж дыхание перехватывает и которое он, при всём своём нескромном самомнении, не ожидал увидеть так скоро и так близко.       Она краснеет.       Так осторожно и по чуть-чуть жар постепенно заливает её изнутри — кто-то уронил каплю гранатового вина на изнанку её кожу, и та пробивается на скулы мягким, нежно-розовым светом, ползёт по щекам и разливается даже по губам тонким, неизбежным заревом. Вся эта холодная, железная выдержка Хиномэ трещит, как лёд под первым весенним солнцем; и подумать только, от чего.       Он приходит в себя, когда она размыкает губы, чтобы что-то сказать, но звука так и не следует — лишь короткий, сдавленный выдох.       Годжо прикусывает сразу обе губы, чтобы не начать ржать. Он весь превращается в сгусток детского восторга и ждёт, что она скажет, с таким нетерпением, что едва не топает ногой под столом.       — Я... — она жмурится от стыда и тихонько шепчет: — Господи, не верю, что ты и впрямь это сказал.       Сатору взрывается смехом на её плече, так, что голова подпрыгивает, и Хиномэ трясётся. От резкого хохота у него сводит в грудине.       Он не знает, почему её растерянная искренность так рассмешила его, но он отчётливо ощущает правильность момента. Жизнь почему-то кажется сейчас такой простой, будто всё так и должно было быть.       — Я про размер ноги, — забавляется он, невинно хлопая глазами. — Ты о чём подумала?       — Размер ноги не увеличился бы от того, что ты поправился, — угнетённо пыхтит она.       — То, о чём ты подумала, тоже, — лыбится он, придвигаясь ближе.       — Я вообще. Ни о чём. Не подумала, — с расстановкой и широко раскрытыми глазами шепчет Хиномэ, глядя куда-то в стол.       — Да и откровенно говоря, больше уже просто некуд...       Хиномэ закрывает ему рот ладонью.       Всё ещё смотрит потрясённым взглядом куда-то вниз, будто мечтая уползти под стол.       Он успевает безошибочно определить, что единственной рукой, которой упиралась ему в бок всё это время, она хотела закрыть себе лицо от стыда, но в последний момент решила, что лучше устранить причину, а не следствие, и закрыть ему рот.       — Простите.       Он даже не понимает, кому она это сказала, а потом Цуно очень медленно и виновато ведёт взглядом куда-то за его голову, и Сатору, улыбаясь под её ладошкой, проделывает то же самое.       Упс. Он забыл, что официантка всё ещё здесь.       Хиномэ резко сдирает с лица все эмоции, натягивая на себя маску полного контроля, хоть кровь ещё не успела схлынуть с её щёк.       — Спасибо, — мягко обращается она к официантке, которая, раскрыв глаза, оробело наблюдает за ними. — Больше ничего не нужно, — выдавив из себя улыбку, произносит она.       Девушка несколько раз суматошно кивает и подрывается с места в сторону кухни.       Хиномэ провожает её невозмутимым взглядом и тут же отнимает ладонь от его губ и выдёргивает вторую руку; размахнувшись, шлёпает ладошкой ему по груди. Годжо, сгибаясь, громко смеётся, привлекая внимание гостей.       — Что ты себе позволяешь?! — самый грозный и милый шёпот в его жизни. Руку с плеча он так и не убирает. — Бесстыжий! Я тебя сейчас прибью, Сатору! — и принимается отпихивать его от себя, вжимаясь в стену.       Годжо проводит ладонью по лицу в смехе, продолжая сидеть на месте, только снимает руку с её плеча, переносит на спинку дивана за Хиномэ.       — Хино... — кое-как выдавливает он, сдерживая новый приступ смеха. — Ты что, не могла подыграть мне?       Она приоткрывает рот от удивления.       — Это и был подыгрыш! В момент, когда я не залепила тебе пощёчину по твоей наглой физиономии и не проломила стену, я так подыгрывала.       Она, окончив тщетные попытки отодвинуть его, отворачивается под смех Годжо, поправляет воротник своего пиджака.       — Не только ведь мне спасать тебя от как-его-там, ах, да! Йошизо, — театрально тараторит он, закатывая глаза.       Хиномэ поворачивается, зыркая исподлобья.              — Я тогда лишь прикрылась «важным делом»! А не... лезла к тебе с поцелуями! — выпаливает она.       — А жаль, — тут же отбивается он, сверкая улыбкой.       Хиномэ коротко замирает, сдавленно вздыхая. Беззлобно бурчит что-то вроде: «вот дурья башка» и отворачивается.       Цуно чувствует его шевеление сбоку и переводит дыхание. Она совершенно нетактильная, она к этому попросту не привыкла, чтобы вот так её кто-то трогал, хватал и вис на ней.       Ей нужна минутка, всего одна минутка...       — Так это от тебя так пахнет.       Она обмирает, чувствуя, как его голос оседает теплом где-то в непосредственной близости её шеи.       — Как?       Теперь она и вправду чувствует запах — так пахнет неотвратимость. Не будет никакой минутки, ни даже секунды для неё, потому что Сатору её нюхает. Она ошеломлённо ведёт головой, совсем немного. И тут же упирается щекой ему в лоб.       — Чем-то вкусным. Засахаренной клубникой или персиком, не могу понять, — бормочет он, нырнув носом в её волосы. — Ты сменила шампунь?       Она не сменила, у неё их просто несколько. Но как он так точно определил запахи, когда он вообще успел запомнить первый?       Пылая щеками, Хиномэ мрачно глядит вперёд, на двух мужчин в деловых костюмах за соседним столом. Они смотрят. Прям — вот те раз! — на них.       — Да, — пасмурно подтверждает она, надеясь, что на том и закончится. Но Годжо совершенно побоку. — Господи, перестань... Сатору...       — Что?       — На нас уже люди смотрят, — сконфуженно говорит она.       — Ужас какой! — театрально восклицает он, а сам всё-таки резко вскидывает голову, прицельно находя глазами парочку любопытствующих. Те мигом отворачиваются. Почему-то её взгляд не сработал, у мужчин вот так всё просто?       Она успевает понять, что Сатору сейчас вернётся к предыдущему действию. А потому, предупредительно выставив руки перед собой, быстро лепечет:       — Ты всерьёз предполагаешь, что подобное... поведение, лишённое всякой пристойности, уместно в общественном месте?       — А?! — теряется он на секунду, но сразу же двигается ближе: — Да!       — Нельзя вот так просто нюхать людей без разрешения!       — Я не нюхаю людей, только тебя, — непонимающе тянет Годжо. — Ладно, когда без разрешения, нельзя. Понял-понял, я ж не дурак! — и бесхитростно улыбается. — Можно понюхать?       — Я... Нет!..       Годжо фыркает:       — Ну и зачем тогда спрашивать, если ты всё равно отказываешься?       — Это некрасиво.       — Как то, что я нюхая тебя, делает меня некрасивым?       Кажется, у Сатору нет в голове установки, что «некрасиво» — может быть не про внешность, а про «некультурно».       — Не... — Хиномэ бессильно прикрывает глаза. — Не в этом смысле, Сатору.       — Ты говорила, что у меня самые красивые глаза, — неожиданно выдаёт он.       Хиномэ чуть не подрывается с дивана, и Годжо закусывает губу в смехе. Она медленно расправляет плечи. Смотрит с каменным лицом и говорит терпеливо:       — Такого не было.       — Было.       — Нет.       — Было.       — Я сказала, что... твои глаза получше моих.       — Это одно и то же, — припечатывает он и, не давая и шанса на разубеждения, рубит дальше: — И ты называла меня красавчиком в третью встречу.       Проклятье, он всё-таки помнит.       — Я согласилась, что ты неплох собой, — медленно закипая, она направляет указательный палец сначала на него, — ты сказал, — потом на себя: — я согласилась.              — Нет-нет-нет, — низко смеётся он. — Я сказал, что я хорош собой. Это совсем другое.       Годжо опирается локтем о стол, заглядывает ей в лицо. Ждёт, что она скажет. Очевидно, не собирается оставлять эту тему в покое.       — Рассудок помутнился, — преспокойно отвечает она и невинно дёргает плечом. — Перед смертью что только не привидется.       В следующую секунду она наблюдает, как завораживающе медленно растягиваются его губы в довольной ухмылке:       — И что же там тебе ещё со мной привиделось?       Официантка начинает приносит еду, и Хиномэ хочет воспевать оды о её таком нужном сейчас появлении.       Годжо правда опять стискивает её плечо и, по всей видимости, будет делать это каждый раз, когда эта девушка будет у их столика.       Ей даже локти не развернуть оттого, что он уселся так близко. Хиномэ давит ему в плечо, и он всё-таки послушно отодвигается. Чуть-чуть.       Где там её одинокий салат, который она себе заказала? Сатору принимается двигать к ней какие-то тарелки.       — Это не моё, — шепчет она ему.       — Ты заказала себе вот это? — он указывает пальцем в сторону и пододвигает тарелку, вместе с ней и другие. — Только не говори, что ты на диете, я не поверю. Ты и так весишь как пачка риса.       Годжо бестактно ощупывает её колено двумя пальцами, будто это какая-то мера определения веса. Она звонко шлёпает его по ладони.       — Ну почему ты такой бесцеремонный...       — Ешь, пока не остыло.       — Не командуй, — хмурится.       Он медленно поворачивает голову, демонстрируя насмешливо-мягкий взгляд. Каким-то удивительным образом каждое сказанное слово его будто провоцирует на то, к чему она совершенно не готова. Такое сразу видно, потому что в его взгляд будто примешивается выраженная хитрость. Как сейчас. Она хочет оттяпать себе язык. Пожалуйста, помогите ей.       Тот будто напитывается восторгом от её смятения. Псих. Почему он до сих пор без очков?       По столу идёт вибрация: наверное, Сёко ответила. Хиномэ находит повод резко разорвать гляделки. Годжо услужливо передаёт телефон, который она положила на другом краю стола, наивно полагая, что сядет напротив.       — А как я записан у тебя? — с неприкрытым интересом спрашивает Сатору.       Хиномэ не колеблется ни секунды:       — Фушигуро Сатору.       — Что.       Он произнёс это так же, как обычно произносит Хиномэ. Резко и без единой вопросительной интонации, будто то и не вопрос вовсе. Это оказалось смешно — не только слышать, но и говорить.       Она прищуривается на явную пародию, но повторяет чуть громче:       — Фушигуро Сатору.       — Фушигуро Сатору, — вторит Сатору.       — Как представился, так я тебя и записала.       — Ты же уже знала мою настоящую фамилию, когда вбивала меня в телефонную книгу.       Хиномэ невозмутимо осматривает его и берёт в руки палочки.       — Да.       Сатору улыбается сам себе. Хиномэ с подозрением поворачивает голову:       — Подожди, а как я у тебя записана?       Сатору достаёт свой телефон, быстро смахивает пальцем, показывает.       Она не находит в себе сил произнести это вслух. Зато Сатору находит.       — Клоп, — величественно превозглашает он и гогочет, глядя на неё. — Сегодня поменял. До этого была... крошкой.       — И почему же?.. — выдыхает она, стараясь не фокусироваться на последнем слове.       — А кто же ты ещё, Хино?       Она откидывается на спинку дивана, сверлит его оценивающим взглядом, пытаясь понять, шутит он или нет.       — У меня рост выше среднего роста японца. Не говоря уже о женщинах.       — Да, но ты ниже меня.       Она недоуменно хлопает глазами.       — Мужчин в Японии ростом выше ста девяноста по статистике — ноль целых три сотых процента!       — Бог ты мой! — восклицает Годжо испуганно. — Откуда у тебя такая информация в голове?       — Ты когда-нибудь встречал человека выше себя? — хохлится Хиномэ.       — Конечно! — Годжо ставит локоть на стол, подпирая голову в задумчивости. — Ну, в Гамбии точно.       — Выходит, в Японии для тебя все... клопы?              — Нет, конечно, — спешит опровергнуть он, улыбаясь. — Только ты.       Она беспомощно вздыхает. Ладонь соскальзывает со спинки дивана, обхватывает плечо, опять ощупывая, пока Хиномэ не стряхивает её.       — Нужно больше есть, Хино-чан, или останешься такой же крошкой-клопом. Ну ничего, я за тебя возьмусь.       Как же она будет работать с этим человеком?       Хиномэ растерянно осматривает стол. Стол — большой, но на нём почти нет места от тарелок. Она бы подумала, что что-то напутали, если бы Годжо так уверенно не передвигал блюда в каком-то одному ему известном порядке.       — Кто-то еще придёт? — на всякий случай тихонько уточняет она.       — Нет, с чего ты взяла?       Выходит, Сатору просто решил заказать все позиции в меню. Неужели хоть в кого-то столько влезет?       — Да так...       Дальше, на удивление, всё проходит спокойно. За прозрачным стеклом вечер скоротечно набирает темноту. Стеклянные окна, ещё недавно прозрачные, теперь все в мокрых, пушистых хлопьях — они налипают одна на другую, становятся одной сплошной белёсой пеленой.       Хиномэ, скрывая за краем стакана мимолётный ужас, осматривает Сатору. Она ошиблась: он съел всё и, кажется, не останавливается на достигнутом. Тянет через трубочку сладкий молочный коктейль, задумчиво подтопывая ногой какой-то ритм. И — странное дело — почему-то кажется, будто специально молчит, чтобы дать ей возможность спокойно поесть.       — Ясно теперь, чего ты такая бешеная. Ты ведь кофе литрами хлещешь.       — Я пью совсем некрепкий, тут кофеина-то... — начинает было оправдываться, но тут же осекается. Шепчет, склоняясь: — Откуда ты знаешь? Я первый раз при тебе пью.       — В вашей комнате увидел, госпожа. Да и сегодня вы к автоматам на кухне гоняли.       — А вы следите за мной?       Угол его рта дёргается — видно это скорее по зажатой в нём трубочке. Он лукаво приподнимает брови.       — Нет, — тянет тоном, которым обычно говорят «да». — Просто... видел.       Хиномэ замирает с нечитаемым выражением лица.       — Господи! — восклицает. — Сначала увязался за мной с вещами, подкрадывался со спины, сегодня стоял у моей двери... А потом и вовсе следил за мной? Ты же действительно ведёшь себя как...       — Кто? — улыбался Сатору.       Хиномэ демонстративно ухватывает со стола телефон, открывает телефонную книгу. Мигом исправляет «Фушигуро Сатору» на «Маньяк».       — Вот как? — приподнятым тоном спрашивает он. — Значит, теперь я маньяк? Я как-то смотрел фильмец ужасов, и там главный герой вёл себя так, как его называли. Понимаете, на что я намекаю, госпожа?       — На то, что вы смотрите низкосортные фильмы, Годжо-сан?       Годжо лыбится. Вместо тысячи слов — опускает руку на её плечо, привлекая к себе так внезапно, что Хиномэ с оханьем чуть не валится ему на грудь. Ровно за несколько секунд до того, как подходит официантка. Она бесшумно ставит поднос с чеком, вежливо благодарит за визит.       Хиномэ, кажется, пытается прожечь его страдальчески-угрюмым взглядом до состояния пепла, но тут же переключается. И принимается недобро копошится в кармане пиджака. Заранее достаёт карточку.       — Что ты делаешь, Господи... мы же женаты, — шепчет Годжо, одновременно пытаясь отнять её руки.       Начинается ещё одна не то то битва, не то просто возня, в которой Хиномэ просто пытается не дать выхватить свою карту.              — Отцепись, какой же ты наглец!..       Он успевает перехватить руки, выдернуть карту и спрятать себе в карманы брюк, куда Хиномэ точно не полезет.       — Простите. Жёнушка после кофе немного буйная. И строп... — он задыхается в смешке — Хиномэ всё-таки съездила ему коленкой по бедру, — ...тивая.       Официантка явно не знает, что на такое ответить, только склоняет голову.       — Хорошего вечера.       — Спасибо. Постойте, — говорит Сатору, и она как по команде замирает.       Годжо дожидается, пока она взглянет на него, и намеренно приспускает очки, расплываясь в обворожительной улыбочке. Девушка с зажатой радостью улыбается в ответ, и Сатору стреляет глазами к потолку.       — Вы случаем не знаете, где можно прикупить такие светильники?       — А... — улыбка опадает, на лице мелькает лёгкая досада, — нет, но... Если вам нужно, я могу спросить у управляющего рестораном...       Сатору чувствует, как плечо Хиномэ натягивается от сдавленного вздоха.       — Нет-нет, большое спасибо, не нужно.       — Хорошо, — и ещё раз улыбается прежде, чем удалиться.       Сатору самодовольно оборачивается к Хиномэ.       — Шут, — бурчит.       — А чё? Красивые же светильники!       Сатору поднимает чек, отодвигая купоны, и ловко подхватывает пальцами падающий маленький листочек. Переворачивает. Начертанный номер телефона — немое предложение, заключённое в одиннадцать цифр.       И поворачивается к Хиномэ. Она оглядывает листок с видом человека, которому всё это — ниже всякого обсуждения, но стоит их взглядам встретиться, как по её лицу проносится тень сдержанного веселья. И она фырчит, как лиса, посмеиваясь.       — Сказал же, Хино. Плохо ты мне подыгрывала.       — Может, проблема в том, что ты запутался в показаниях? — говорит она, направляясь к выходу. — Тут никакие подыгрывания не помогут.       — А?       Она притормаживает, что тихо сказать ему:       — Сначала ты сказал «перед свадьбой», а потом назвал женой.       Чёрт, и правда. Как глупо.       — Ну и что? Мужчины разве так не делают?       — А мне откуда знать? — шепчет она ошеломлённо, и он впихивает карту ей обратно в карман.       — Я всё-таки склоняюсь к тому, что ты не старалась. В следующий раз — больше страсти, пожалуйста.       Хиномэ чуть не спотыкается на ровном месте.       — Не... никаких стараний! — оглядывается вполоборота она. — Если ты не заинтересован, можешь так и сказать. Думаешь, эта милая девушка будет преследовать тебя?       — Милая?! — возмущается Сатору. — Не такая уж она и милая, раз покушается на замужнего!       — Женатого, — мягко поправляет она.       — Ещё хуже! — восклицает он, и Хиномэ коротко смеётся, качая головой.       — Даже не знаю, что вы будете теперь делать, сильнейший.       — Оглядываться в тёмных переулках, разумеется! Мало ли что она задумает! Женщины, Хиномэ, очень коварны... Почему это ты улыбаешься, Хиномэ?! А? Хиномэ, а? Хиномэ!       Она невероятно тепло смеётся, так что он продолжает донимать её: идёт позади, нависнув у неё над плечом, и трындычит глупости, стараясь рассмешить сильнее.       Холодный воздух ударяет по лицу и треплет волосы, едва Годжо открывает дверь. Вечерний Токио весь в рождественских огнях. Ветви деревьев вдоль тротуара тщательно объяты мерцающей паутиной гирлянд. Длинные фонари опрокидываются в снежный покров, отражаясь от него разбросанными золотистыми звёздами.       Он пропускает Хиномэ вперёд и отправляет смявшийся листочек в близстоящую урну.       Её тихие шаги успокаивающе хрустят рядом.       Зима ей шла невыносимо, если позволить себе эту слабость и приписать временам года способность быть к лицу кому-либо.       Свечение уличных лампочек дробилось в её волосах искрами — похожи на обсидиан на свежем сколе; а ещё напоминали не то усеянную поверхность мириадами алмазных граней, не то осколки далеких созвездий.       Снежинки, как ослеплённые мотыльки, тут же бросаются на её волосы, на застывшие плечи, на полуопущенные ресницы, будто их короткая жизнь там обретёт идеальную завершённость.       Они застревают в прядях, медленно тают от исходящего от неё скудного тепла и сверкают, как чистые слёзы, оплакивающие мимолётность совершенства.       Очередной порыв ветра влетает в её волосы, выдёргивает их из-под пальто, взвивает вихрем, и она пытается их усмирить.       Её волосы блестят, как звёздное небо. Как мерцающий космос.       Годжо медленно поднимает руку, заносит над её макушкой, но останавливает, не дожав до волос десяток сантиметров. И так же неспешно опускает обратно, стягивая со своего запястья резинку. Он уже осознал, в чём была его ошибка в том лесу.       Она оборачивается через мгновение, будто уловив что-то, и смотрит на него через плечо, но ничего подозрительного не видит.       И только щурится от снежинок, падающих на ресницы. Те оставляют длинные кружевные тени на порозовевших от прохлады щеках.       — Ты резинку забыла, клоп.       — Не забыла, а ты её утащил, — справедливо подмечает она.       Она цепляет её двумя пальцами с его протянутой ладони и тщательно собирает волосы.       Сатору мешкает, наблюдая, и поэтому не сразу замечает, как Хиномэ уже привычно откликнулась на прозвище, а когда всё же осознаёт это, на языке не рождается подходящей колкости. Да и поздно уже.       Вместо этого Сатору равняется с ней и просто смотрит.       Он вдыхает полной грудью и свободно ведёт плечами, радостно улыбаясь собственной растерянности.       В конце концов, его душа почти отчаялась увидеть что-то прекраснее чёрной сипухи, однажды исчезнувшей в австралийской тьме.