алконост

      Тихо?       Тихо.       Илья огляделся       нешто тени подглядывают-приглядывают, как няньки?       да покинул горницу.       Миновал коридор и резную лестницу княжьего терема — спустился в сени.       Сашка велел поджидать «тута», прежде чем пойти на колядки.       Зажечь бы лучинку в светце…       Осмотрелся — ни одной.       А то и тени припрятали чернющими, что у лешего, лапами.       К ним не ходи.       Безоружный, глупый…       Ни кинжала, ни стрел.       Только кулак и стиснулся.       Ногтем подковырнул мозоль       она ещё с прошлой охоты       попятился.       Говорят, сдерёшь — выпустишь наружу память, как тесто из кадушки.       Пироги из него будут горькими-горькими.       — Княжич! — окликнули его — голос и скрип двери.       Внутрь хлынул студёный воздух.       За спиной Сашки ночь грозится уморить, сколько бы звёзд-стрел её ни пронзило.       — Сашка! Чегось так долго? — поворчал Илья.       — Да это ж… это… А вы, Илья Григорьич, как хотели? Это надоть пройти двор, да от нечистого почураться, да…       — Не болтай зря.       Сашка поклонился — ворот мятла душил вымытую шею.       Иногда — тоже хотелось       обоих высечь       будто зайца.       Только их на охоте и стрелял.       А для кого ещё беречь не стрелы — взгляды?       — Веди давай к своей ораве, — кивнул Илья на дверь.       — Как же ж это, Илья Григорьич, вы в одной свитке? Накиньте, накиньте — застудитесь…       Сашка засуетился, путаясь в рукавах.       Илья — прошёл мимо       на волю       в стужу.       Она чаровница.       При ней — не смыкай глаз, при ней — помолись за всякого.       Даже за тех, кто в наши церква не хаживает.       За тех, для кого не стрелы в колчане — взгляды.       И может — пара ласковых слов.       Ты называешь меня кояш.       Словно надеешься — вот-вот вознесусь.       И тогда — сгинет стужа?       Против неё, мой алконост, в колчане — ни стрелы. А взгляды её не сражают.       — Ну, ну!.. — торопил Сашка — обдал плечо горячим дыханием. — Что же ж это вы всё озираетеся?       — Тебе какое дело.       — Да мало ль… Я скажу, а вы как хотите. Басурманов ваш батенька не жалует.       — Не жалует?       — Ну. И тех, что ему служат. И лучников. И охотников…       — А ты меньше уши грей.       — Дак о вас, о вас забочусь… — подлез он к уху.       — Уйди, — встряхнулся Илья.       — Дак по старой памяти, Илюшк…       По тропке, им протоптанной, добрались до овина. Где-то вскинулись куры, да и всё на том.       А нечистый?       Следов копыт в снегу Илья не приметил.       Птичьих — тоже.       — Зря я с тобой съятажился, Сашка. Батьке меня выдашь, — глянул на него Илья под крыльцем овина.       — Обижаете! Быстрее головушку мне снесут…       чем вам.       Илья дочитал в темнеющих в ночи глазах       обоих высечь       дождался — пока Сашка отведёт их прочь.       Брось. Всё зажило.       Даже сердце не болит.       Скажешь сгоряча — нет его?       Мой алконост       его выклевавший       с тобой поспорит.       Берегись же, Сашка, — вместо когтей у него стрелы.       — Входите, входите-с, восе… — подначил Сашка.       Наклонивши голову, Илья вошёл — будто в горницу девичью.       Только лиц не признал — ни одного.       Чай, нечистый меня водит за нос?       Чай, вырей сглазил мои очи?       Чай       мой алконост       ты выдрал мне разум?       У тебя вместо когтей — стрелы.       Только нет его, видать.       Дюжина молодцев в масках зверей да чудовищ       скалился медведь, щерился волк       и ни одной птицы.       Илья поискал на земле хоть одно перо.       Только куриный пух.       Мо́лодцы       звери       поклонились, точно чародеи — нечистому на лысой горе.       Эти — без чар.       Дотронешься — опадут маски.       — А мне? — спросил Илья, повернувшись к Сашке.       — Вам, Илья Григорьич, тоже положена своя…       Поманив одного юношу       волка       он забрал из его рук лисью маску.       Шерсть заколола лицо, точно ткнулся носом в завойчатый мех.       Глаза распахнул — звери не разбежались.       Словно не прорези в маске — очи боглаза.       Смотри пристальнее       ярче свети мой кояш       авось и явит дивьих птиц.       Хотя бы — одну.       — Гридни вашего милостивого батюшки, — заклокотал рядом Сашка, — оченно благодарны за пир, за медовуху-сладуху, за жалованье порядочное — чай, всё ж таки седьмой просинец… А и решили вам добром отплатить, позабавиться. Годится?       — Чегось делать будем?       — А известное дело, княжич, — по селитьбе шастать.       — Дело хорошее. Никому нас и не признать.       — Нешто вам не доводилось? Ну-у…       — Запирали.       За всякое.       За нестреляных оленей       что ты что ты мой кояш у них сэрце тенгри       за дерзкие словечки       кейик       за всякое.       За всё, чего не скажешь вслух             не отмолишь в церквах                   не отмоешь в бане.       Я пробовал.       Стало тихо.       Пока звери не вырвались — точно из ярмарочной клети       понеслись по мёрзлой земле       голосили?       Этак все черти сбегутся.       Поцелуют меня и в правую щёку, а я, верно, и не увернусь.       Под ногами скрипел снег       колени — вздымали его выше, как пену волн       и в груди — распускался холод.       Чай, застыну? Чай, простыну?       Нет. Меня воскресит поцелуями мой алконост.       Илья оборачивался       видел — лишь звериные рожи       не слыхал — ни одного человечьего голоса.       А свой? Свой-то?       Попробовал рыкнуть, едва достигли околицы селитьбы, — вырвался лисий клич.       Почуял под собой снег — как под лапами.       Что же, и хвост метёт по бокам?       Хоронит следы в снегу.       Не гляди на них       быстрей! быстрей!       давно — звериные.       Они хохотали             насвистывали                   рычали.       Это ворон ругался?       Эко, даже ему не по сердцу…       Илья жмурился       от света из окон домишек       всё одно — стукались в них       мы к вам матушка       да захаживали.       Гляди       помнишь, что человек?       только бы не макушкой — о матицу.       Кто-то ворчал на их стаю, кто-то — щедрился на мучники.       В горло, разодранное рыком, не лезло ни куска.       Звери — лакомились       что-то бормотали       и круг их, казалось, сужался       дай руку кояш       стискивался       ну?       грозил удушить.       Медведю лиса не сбороть — как ни старайся.       Прочь умыкнёт, хвостом подмахнёт — и таков.       — Поборемся, удалой княжич! — заревела медвежья маска.       Грозилась лапами. Илья обороняться не стал.       Не клыки вострил — лапы       так-эдак       кто-то хохотал.       Кто-то       дай руку кояш       разглядел, что у меня не лапа вовсе — а ладонь.       Кто это зовёт меня из темноты ночи?       Она, старуха, заволакивала очи.       В руке потеплело от чужой. Сашкиной?       Куда там — у этой мозолей от тетивы по перстам не перечесть…       — Ну? — почти шепнули Илье.       За маской рыси мигали глаза.       Чудилось — кошачьи.       А всё одно последовал по следам — человечьим.       Тебя пятна укроют от старухи-ночи.       — Вы огляньте свою свитку. Вся в мэдовухе, — лишь и было ответом.       Эко ж он затылком видит?       Эко — слышит, в разум влезши?       Там валежник. Не ступай не перекрестясь.       За полверсты голосили звери       люди?       их уже не узнавал.       Пахнуло духом бани — тьма вывела к околице.       Спутник его что-то шептал       на ухо даже?       не разобрать — как дивий язык.       — Не признал? — послышалось из тьмы.       Следом — вспышка пламени в жирнике предбанника.       Илья закрылся было руками       точно от пасти чудища, некормленого портуном       да мигом от маски их отвёл.       — И тэперь? — послышалось из полумрака.       Спутник его       отчего только не оставил ни пёрышка?       стащил рысью маску с лица.       Веснушки — точно крап на орлиных перьях.       — Алконост мой, — улыбнулся Илья.       Теперь — и дээл его выглядел, и чернявые волосы — старухе-ночи на зависть.       Крупицы снега в них — что звёзды.       А в очах твоих?       Взгляни на меня.       На что? Приблизился — к лисьей маске протянув руки.       — Тебе совсем нэ к лицу, — заметил Шейн.       — А что — к лицу?       — Ло-бы… а, как по-ваш говорят?       — Лобзания. Нешто не в первую очередь выучил?       — Ха… ласка-слово. Лобзаня мои, да.       Илья встряхнулся, стоило ему стащить маску, — оставшись будто без лисьей шкуры.       Укроешь?       Я под твоим взглядом — что нагой.       Хоть и не чую холода.       Сколько раз Шейн молвил на охоте — недобрый знак, недобрый знак…       Ты погляди на левую щёку мне — чертями целованную.       Зачем глядеть?       Целовал — приобнявши лицо шершавыми ладонями.       Точно стереть желая поцелуй чертей.       — На что с ними пойти согласился? — спросил Илья — шёпотом.       Чтоб не услышали ни банник, ни обдериха.       — Пойти? С ними? Нэ, следом.       — Так на что?       — За тобой приглядеть.       — А я тебе не барчонок какой безрукий.       — А-а… — чуть склонил вбок голову Шейн. — Рукасты-рукасты. А давэча — так? — на охоте боги нэ даровать тебе юлтуз.       — Твои-то?       — А хоть и мои.       Твоим я неродной.       Говорят — только чертям.       Ну что же ты смотришь?       Целуй.       Вкусить чтобы то, что не вымолвишь.       Вымолишь — только у богов       хоть и у твоих       не в церквах       боже       один ли? или твоих — сонм?       наказал ли ты меня или одарил?       Шейн юркий, как белка.       В дивьи глаза бросался свет пламени жирника       оно ярче, ярче       оттого что подтолкнул его к стене предбанника.       Тебя кличут басурманом       смеются — оттого что молишься зверям       затихают — как вздеваешь тетиву.       Я — только когда целуешь.       Глубже — словно силясь заткнуть.       Не за пояс — навсегда.       Шейн не молвит об Учмаке       разве мы там окажемся?       лишь вплетает в кудри, как венок, сказы.       О далёкой земле       твоей родине?       где звери молвят на человечьем языке.       — Илия, — промолвил Шейн — у стены чуть подобравшись, — ты нэ ходить боше с ними. Йек. Нэ добро.       — Духи твои сказали?       Илья потянулся за поцелуем, щипнув за воушесцы, — попал лишь во вскинутый подбородок.       — Ты нэ ходить, — нахмурился Шейн. — Понял? Плохо бу́ди.       — Плохо… плохо. С тобой одним хорошо.       Услышал — как он цыкнул да хохотнул.       Почуял — ввитые в кудри пальцы.       Не отстранился — ласкался к ним.       Словно персты эти не тетиву тянут — тесто месят на пряники.       — Найдут нас тут, — прошептал Шейн.       Упёрся — в грудь руками.       — Ну что ты. В баню ночами никто не ходок.       — Никто?       — Одна нечистая сила. Ну, йек.       — Ха… Ты годиться, Илия.       Чертями поцелованный.       Выцедил с его губ смешок       ниже лобзал       там — где кожа нежнеет, точно первоцвет.       Сорвал — давно.       Охотился в лесу не за зверями — за ним       за поцелуями       за сказками.       Что, и сейчас одну припас?       О добром молодце — которому не мил родимый терем да которого черти прокляли поцелуем.       А тебе не страшно?       Не боязно касаться левой щеки       целовать       клевать — что дивья птица.       Только Илья не перья ощупывал — пояс дээла.       — Они рассказать… — вскинул взгляд Шейн, — рассказать твоему апа.       — И что ж? Отворотишься от меня?       — Нэ молви такого.       — Отчего вдруг?       — Сбыться, коль сказать.       Шейн совсем притих — в глаза смотрел.       Отворотишься от меня?       Спрашивал — будто скормил ему однажды присушку.       Обошлось и без неё. Тебя, верно, тоже — купали в рябины отваре.       — М? Лобзаня, — попросил Илья — нижней губы своей коснувшись.       Проглотил смешок       поцелуй       слюну — какой птицы в твоей далёкой стране вскармливают птенцов.       Они возносятся к солнцу?       Назовут ему моё имя.       Вслух Илья не говорил — а Шейн кивал       под руками подрагивая       словно ещё — не нагрелись.       Взором ощупывал в ответ — не решаясь, что ли, пальцами.       Не обожжёшься.       Пообещал ему взглядом — Шейн коснулся наконец плеча             шеи                          ушей       признавая в полумраке предбанника.       Свой — припал челом к челу.       Хоть и, дескать, не бывал в далёкой моей стране и не молвил со зверями.       Шейн умеет свистать птицей       научи меня       голосить лисицей       научи меня       да рычать волчицей.       Научишь меня?       Просил на охоте — сейчас помалкивал.       Слушал его дыхание да внимал жестам.       Вот — прокинутая рука, вот — взмах ресницами.       Вниз?       Вниз — где пахло отсыревшей липой.       Илья припал на колени       илия-а       коснулся его чресел — туда-сюда ладонями шоркнув.       Щипнув — их изнанку.       Расстегнув — портки — да припав       он солёный.       Словно Илья языком коснулся земли его далёкой страны.       Чувствовал — как он, будто бог, месит его кудри       мешает в них мысли       шепчет на неведомом языке.       Илья не слушал — плотнее вбирая его уд в рот       языком смывая соль       вдыхая — запах редких чёрных волос.       Пьянел, как от медовухи.       — Илия, — позвал Шейн — потянул его к себе за плечи       вдохнул       выдохнул — когда прижался грудь к груди       чело к челу       свой.       Мой.       Вслух?       Взглядом.       Шейн не отвёл своего.       Даже если ты не видел моей далёкой страны?       Даже если ты не хаживаешь в мои церква.       За что лишь       то наказание — или награда божия?       я тебя встретил.       Возлюбил.       Стал ближе.       Ты — ко мне.       Я — к тебе.       — Илия, — позвал Шейн — а сам шарил под его свиткой да ниже, — они тебе сказать — нэправильно. Нэправильно по-ваш. Бу́ди беда?       — Никакой.       Пока со мной то, что надо беречь за семью замками.       Пока клянусь тебе принести папоротников цвет.       Пока обещаюсь — добыть Алатырь-камень…       Не веришь?       Хохочешь — дескать, этак доплывёшь и до моей далёкой страны.       Никому не удавалось. Долетают только птицы.       Шейн зашёптывался       илия илияилия       запрокидывал голову — сбежать, что ли, хотел от поцелуев.       Вспархивал птицей — от стрел.       Всё одно пал мне в руки.       Битый — любовью да обещаниями       папоротникова цвета, Алатыря-камня…       вечно светить ему, что Кояш.       — Илия, — придержал ладонями его лицо Шейн, — я прийти к тебе из мрака.       Не прогоняй.       Там холодно       как в стужу       сыро       как в болоте       и не пахнет ничем — кроме гнили.       — Я кёп, кёп читать… — молвил — веснушки, казалось, разгорелись угольками, — на твой язык, на мой… на мой — слушать лишь. Всяко слушать. И если бы я…       был у тебя отнят       был проклят       увяз — в болоте-стуже-гнили       пришёл бы к тебе, напившись лошадиной крови.       Обо всём этом он молвил — когда Илья его раздевал       целовал       изучал — точно никогда-никогда не видывал нагим.       Глаза-самоцветы, персты-злато…       Всё это — принадлежит мне, как Кощею.       Жадный, скажешь?       Жадный, — шептал.       Что-то ещё, едва опустившись на чресла Ильи, — на своём, на родимом.       Ты слышишь?       Язык степей       там трава сплетничает с суховеем       язык зверей       оттого что испил лошадиной крови?       язык земли — солёной, словно впитала слёзы неба по всем ушедшим прочь богам.       — Посмотри на меня, — попросил Илья, придержав его голову.       Отстранив — от своей шеи, где остывала слюна.       — Ты мне всего дороже, Шейн.       — И титула? — спросил он вдруг.       — И света белого.       Наверно оттого ко мне с детства липнут черти.       Илья макнул пальцы в негорящий жирник на скамье — талым маслом тронул его внизу       под удом       под мошной — где обжигало кожу.       Смотрел             слушал                   наблюдал       как Шейн жмурится — впуская по пальцу в нутро       как хватается за плечи       как называет имена своих богов.       Они ушли вместе с моими — оттого солона эта земля.       Ты мне всего дороже.       И света белого.       И богов.       И солнца.       И папоротникова цвета, и Алатыря-камня, и…       ты слышишь?       Чувствуешь — коснувшись моей груди.       — Илия… — только и позвал.       Имя моё тебе — то ли сласть, то ли горечь.       Хмуришься — оттого что вяжет язык, морщишься — оттого что жжёт.       Илья вдохнул вместе с ним       приподнял немного       удом — оказался в раскалённом пальцами нутре.       Лучше?       Лучше.       Не спрашивал — чувствовал.       Коснувшись его груди.       Огонь только подрагивал — в жирнике, в груди       в низине живота — словно его развели черти       в голове, где от мыслей — пустырь.       Чувствуешь? Они — зола.       Шейн припал носом к его кудрям — будто уловив жжёный запах       шептал — ниже, в ухо, впиваясь в плечи       утопаешь?       Держись — на берег не тяну.       Илья сжимал его — всего, целиком, руками       пот схлёбывал с шеи       сцарапывал капли с кожи       целовал — мокрый солёный рот.       Это оттого что боги ушли — и твои, и мои       наши       только мы и остались.       Тебе этого мало?       Думал, только я — жадный       илияяя       хотя всё-всё-всё отдал       илия-а       забрал взамен только одно       нм рбс инис       твоё сердце.       — Что… что-эт-знчит? — пробормотал Илья ему в висок — в пот макнувшись губами.       — Что я прийти к тебе из мрака. Прийти и остаться.       Дал примкнуть, остывая, головой — к плечу.       Гладил волосы да уши — запечатывая слово своё.       Я открыт. Я приму.       Я отдал тебе всё-всё-всё — забрал взамен только сердце твоё.