алконост

      Тебе страшно?       Шейн не спрашивает вслух.       Не вытягивает касаниями.       Видел       вслушивался       присматривался.       Ты не зверь, на которого охочусь, — солнце.       По нему, раскинувшему лучи, судят о погоде.       По нему же — гадают о следующем дне.       — Как это — Ивана Купала? — спросил его как-то жарким днём Шейн.       — Пляски. Гульба. Увидишь. Тебе понравится, — пожал Илья плечами. — У вас разве нет такого?       — У нас?       — Да. У твоего народа.       У басурман.       У тебя язык проколот этим словом — точно иглой.       Нешто вынул?       Когда лобзаю тебя       так? правильно?       чую солоноватый привкус.       Как когда-то — от лошадиной крови.       Шейн облизнул губы       поглядел на него       не кровит?       Ни рот, ни язык.       А как же сердце, сердце-то, мой кояш?       Если опустить голову к твоей широкой, как у Буркута, груди       прижаться ухом       можно почуять — ток крови.       То ли внутри, то ли наружу.       Илья о многом не говорит       таит, что шаман — свои предсказания       а не вытянешь.       Это как боги повелят.       Хоть ты и не зверь, а и на тебя — есть время охоты.       — Ты знать, Илия, — промолвил Шейн, — у нас кёп праздники. Мно-га. Да? По-ваш. Но не так, как у…       Повёл взглядом — по опушке, их приютившей.       Где-то — похрапывали их лошади, где-то — взмывала ввысь неведомая птаха.       Я не знаю       алконост мой       её имени.       Ни на твоём языке, ни на родном.       Он тоже — прорван тысячей игл.       Я всякого наслушался-навидался-на       и до сих пор кровит.       Ты чувствуешь, мой кояш?       Чувствуешь, когда лоб-за-ешь?       — Но я слышать, — продолжил Шейн, — от других… слышать, что праздник не по-ваш вера.       — Немного.       — Немного?       — Ночью йек буянят, — поглядел на него Илья. — И можно добыть папоротников цвет.       — На что?       — Он чудодейный.       — Чу-до-де…       — Чары. Ты зна…       — Нам тако нелзя, — покачал Шейн ладонью.       Но если только ты крепче возьмёшь мою руку       даже если тебя лоб-за-ли мангасы       я всё одно пойду за тобой.       Срывать заговорённые цветы — да молчаливые травы.       — Ещё чрез костёр сигают, — продолжил Илья — взгляд от него отведя.       Словно и это — не по ихней вере.       — Зачем это? — спросил Шейн.       — Забава такая.       — Ты тоже?       — Что?       — Ну, сигают.       Он лишь головой помотал — устремил взор прочь.       На земли, которые ещё осветить не успел?       На те       где пахнет дымом и конским навозом       откель явился я.       Илья слушает сказы       внимает колыбельным       кормится языком             моим — тоже       какого никогда прежде не слыхал.       Что только в нём находишь?       Сказы тебя тешат, а колыбельные       о зверях, живущих на звёздах, да о конях с гривой-радугой       утешают, словно дитя.       Спеть тебе?       Пока ты стираешь       я вижу       пот с ладоней — о портки.       Шейн ухватил его за руку — похолодевшую, что в тумане.       Зачем       посмотри на меня       зачем ты туда забредаешь?       — Илия, — позвал его, — ты бояться?       — Да вот ещё, — нахмурился он.       Ладонь — выдернул, словно заговорённый цвет с корнем.       Я тоже — умею чаровать.       Сказами да колыбельными — о зверях, живущих на звёздах, да о конях с гривой-радугой.       — Нече, что ли, делать княжьему сыну, как чрез костёр сигать? — усмехнулся Илья.       — А-а, — вскинул палец Шейн, — один кюлун глядеть на юлтуз, пока прыгать, и скок — в яму.       Не боишься переломать ноги?       Удержать       не свались в яму       не успел — ухватив за плечи, Илья опрокинул его наземь       в траву       в пыльцу       сверху — сдавив руками да грудью.       Распахнёшь глаза — взошло солнце.       Мою землю       где пахнет дымом и конским навозом       греть не стал.       — Я артачиться тоже умелец, — усмехнулся Илья — ему в шею. — Как твой кюлун из сказок.       Ты тоже не допрыгнул до звёзд?

* * *

      В гриднице — тоже носят оружие.       Взгляды да слова.       Их не упрятать в колчаны и ножны.       Шейн — вынимал частенько.       О том, как здесь величают его род, наслышан ещё от отца.       Только ты — кличешь по-другому.       Говоришь, правда, — что меня пужаются.       Чай, выплюну пару чужеземных слов — и они останутся навеки прокляты.       — Что, татарва, снова, никак, на княжей охоте бывал? — спросил его один дружинник за ужином.       — Бывал.       — А что же княжий сынок откушать с охоты изволит? Крольчатинки?       — Грят, он сам не стреляет, — хмыкнул другой, рыжие усы утерев ладонью, — этому велят.       — Грят, и чрез костёр на Ивана Купалу не скачет…       — Да кудыть ему! Опосля матери-то…       Шейн вздел взор.       Уклонился — от их, словно от стрел.       — Тэнгри княжича в макушку лобзать, — промолвил. — Даровать милость. А-а-а… как он с конями — лихий. Телве. Я сам бояться.       Гридни примолкли.       Глаза только поблёскивали в свете пламени жирников.       Сами — сигают чрез костёр.       Не то что       да кудыть ему       ты.       Пламя тебе завидует.       Вцепится — озлобленной собакой в подол свитки — да потащит к себе.       Не сгоришь — воссияешь ярче.       Но о том Шейн       даже если б мог…       не молвил.       Не поймут.       Им не пели колыбельные о конях с гривами-радугами.       Внимать их сплетням он не стал — поев, поднялся да пошёл к себе.       Шёпот долетал.       Затупленными стрелами — вот и не кололся.       Может       да кудыть ему       обучишь меня своему языку — больше?       Лучше.       На нём не говорит       как на моём       ни один зверь — лопочут ручьи и бормочут грозы.       Я знаю крик             бормотание                   шёпот                         стоны       и даже — признания.       Только не в тайнах.       Твой язык знаком росе — что цепляется за ладони да щиколотки.       Поутру её не счесть       Шейн оглядел его       сонного, словно недослушал колыбельные       придержал в седле.       — На что так рано? — поворчал Илья, выпрямившись. — Всё одно не охотимся…       — Ты об этом не кричать. Услышать. Плохо буди. Твой апа велел каж-утро водить тебя охота.       — Ну хоть птицу мурзамецкую словил, — ухмыльнулся Илья, покосившись на него.       Миновали перелесок       ты не крестишься?       окунулись в розовую от рассвета чащу.       Словно Умай расцеловала небо до румянца.       — Айда! — стегнул кобылу Илья — глянул на Шейна       устремился в лес       поди догони       не перекрестясь.       Хохотал только — словно мальчишка, которого наконец разодели в мужское платье.       — Илия! — окликнул Шейн.       Коня погнал — вслед       земля тряслась       небо опускалось?       Наваливалось на кроны дубов, что баба — грудью.       Ты говоришь мне о русалках       заблудших душах       мавках       нешто — они хохочут?       Твой переливчатый смех, украденный у ручьёв, узнаю повсюду.       — Негоже, Илия, — нахмурился Шейн, догнав его — да перехватив кобылу за узду. — Пожалеть свою юнт!       — Чай, не жерёбая. Потерпит.       — Телве…       Спешились ближе к опушке — куда накрапывало солнце.       — С юнт ласка надо. Как с девочка. Или женщина.       Илья промолчал — поглядел на свою лошадь       что, спрашиваешь, ласково ли с ней?       как с тобой.       Хоть и не девочка, и не женщина, и не лошадь.       Я ещё многого о тебе не знаю       боги таят — словно о младшем брате       а хочется.       Только в слова не облечь.       Рассыпятся, что гэра без каркаса.       — Ясно, — только и сказал Илья наконец. — Не как отец с моей матушкой.       — Апа?       — Апа, — кивнул.       И вновь — замолчал.       Ладонями коснулся низа свитки       вытер их?       вскинул взгляд ввысь — то ли с солнцем здороваясь, то ли со старшими братьями.       — Илия, — позвал Шейн, — я ни разу её не видать. Твоя ёг.       — А?       — Ёг. Ма-ту-ска.       — Померла она.       — А-а… Ульген даровать ей Учмак. Отчего?       — Отравилась.       Он сжал край свитки в кулаке       выпустил       примостился — прямо наземь.       Шейн не потянул его вверх       холодно! застудишься!       сел рядом, отпустив лошадей.       И лес притих, и солнце       что, кояш мой?       и старшие твои братья.       Они даровали ей вечный приют.       — Ягодами, — кивнул куда-то прочь Илья. — Волчьими. Такие нельзя есть. Ни одной, ежели сыщешь. Она искала.       — Отчего?       — Апа, — попробовал улыбнуться он.       Больше — не заговорил.       Я бы сказал тебе       ты встретишь её       если бы мог — если бы слова не сыпались, как гэра без каркаса.       В такой не перезимуешь.       Ни я сам, ни с тобой на пару.       Вместо — взял его ладонь в свою.       Холодная и мокрая — что от росы. Хоть и не касался.       Тронул, поднеся, губами самое нутро — соль облепила нижнюю, хоть сплюнь.       — Это она приучала сигать чрез костры, — вдруг промолвил Илья. — Это у неё вечно — заговоры да сказки… никогда таких не слыхал. Это она поведала про папоротников цвет.       А я, дескать, — обещался принесть тебе.       — Она говорила, — продолжил он, погладив Шейну ладонь, — ежели сигануть с кем-то чрез костёр, навсегда с ним обручишься.       — Это что?       — Это как… как…       Он поблуждал взглядом по лесу       что-то искал       заулыбался — и солнце, казалось, обогрело Шейново лицо.       Осыплет крапом щёки.       Тебе на радость. Мне на потеху.       — Не могу объяснить, — усмехнулся Илья — да встрепал кудри. — Как прийти из мрака и остаться. Оттого что другой не прогонит тебя обратно. И никогда обещания сего не нарушит.       — Никогда?       — Никогда.       Это как возвести гэру — на самом крепком каркасе.       Перезимовать в ней вместе.

* * *

      Прорваться к нему через голоса       смех       песни.       Иные слова не разбирал.       Иные — обещали пламени вознестись до самых небес.       Поглядев в ночное небо, Шейн сверился — не спалит ли хвосты живущим на звёздах зверям.       Илью нашёл под высокой берёзой недалече от реки.       Вместо лоб-за-ний — только взгляд.       Свой он поспешил отвести — словно убоявшись воспламенить им Шейна.       — Отчего ты один? — спросил Шейн.       — Теперь я с тобой.       Смех       голоса       песни нарастали — возжигали костры.       Такие доберутся и до моей земли — где пахнет дымом и конским навозом.       А то и подпалит хвосты живущим на звёздах зверям.       — Теперь мне не боязно, — промолвил Илья.       Поглядел наконец на него — глаза мигнули, что у духа ночи.       Это сила твоя       неуёмная, как летний рассвет       просится наружу.       Мне не удержать.       Я и не стал бы.       Пусть она мчится свободной кобылицей прочь — до моей земли.       Её шкура пропахнет дымом.       Земля под ней — конским навозом.       — Испить, — протянул ему бурдюк Шейн.       — На что ещё? — Поморщился — да принял.       — Испить — и не спросить. Такэ растеряет силу.       В его глазах что-то мелькнуло — словно кобылица галопом.       Мчится наружу?       Арканить не стану.       — Ты со мной? — спросил Илья — бурдюка горлышко поднял ко рту.       — Я прийти к тебе из мрака, Илия, и остаться.       Словно звери в небе — на своих звёздах.       Куда им деваться       скажи, кояш мой       ежели они погаснут?       Он глотнул из бурдюка       трижды?       перекрестился после.       Передал Шейну — его крестным знамением не осенив.       Зато бросался им в своих йек.       Стало быть, со мной       пей ещё       разделил бы гэру       пей и пойдём       любовался бы зверями на звёздах?       Арканил свою кобылицу-силу.       Нешто помчался за ней?       Шейн выронил бурдюк       успел ухватиться за его ладонь       сжать крепче.       Смешать на руках — пот.       Кровь?       Мозоли от хватки, кажется, лопнули.       Их подначивали       кто-то хохотал — то ли девицы, то ли юнцы       вдоль тропы, где пасть разинул костёр на лесной опушке.       Кругом — крался, словно басты, мрак.       Выпусти свою кобылицу.       Пусть она кличет       перекрикивает гомон и хохот людей-йек-мрака       взмывай до самых небес       в груди зажгло       ты со мной?       и боги даруют ей гриву-радугу       ноги!       ноги — тоже.       Такие же быстроходные, как у нас.       Пахнуло в лицо дымом       конским навозом?       вонью палёных волос       гривы?       и вместо жара костра на лице       клянусь мой кояш эта пасть разинулась вширь облизнула нас обоих чуть не сож       холод.       На ладонях, локтях да лице.       Повернул голову — на шёл Илью — с травы лижущего росу в овражке.       — Илия…       Колени не сгибались.       Словно не через костёр махнули — через яму жеребятами.       Гомон и песни звучали вдалеке.       Видно, погнались вослед кобылице-силе.       — Что ты мне дал? — заулыбался Илья.       — А?..       — Испить. Что там было, Шейн?       — Слюна.       — Чья ещё?       — Моя да лошадина. Мы верить…       Илья зашёлся смехом       ржанием       вынудив поискать взглядом — не отросла ли грива.       Нет. Только — витки кудрей, до каких не дотянулся костёр.       Шейн закопал в них пятерню       прибился, наклонясь, лбом — ко лбу       слушал — дыхание да шёпот.       — А? — переспросил.       — Нм рбс инис.       Не уходи во мрак обратно.