Моя королева боли

‎Возвращение Ви из бездны было не победным маршем, а мучительным, ползучим отступлением тьмы. Это были не дни, а целые эпохи, измеряемые в хриплых вздохах, в дрожании ресниц, в микроскопическом напряжении мышц. ‎ ‎Джинкс заметила это утром после той ночи. Она проснулась от собственного кошмара, с привычной ледяной пустотой в груди, и ее взгляд автоматически упал на лицо сестры. И она увидела: правый глаз Ви был не просто закрыт. Он был прищурен. Чуть-чуть. Почти невидимо. Но в отличие от полной расслабленности комы, в этом была слабая, едва уловимая складка на веке — признак усилия. Признак присутствия. ‎ ‎Сердце Джинкс бешено заколотилось, не от радости, а от ужаса. От осознания того, что призрак, за которым она ухаживала, в которого она изливала свою душу, теперь может стать реальностью. Что проклятия и мольбы были услышаны. И теперь ей предстояло встретиться не с беспомощным телом, а с человеком, которого она сломал. Страх был таким же острым, как и былая надежда. ‎ ‎Она не звала лекарей. Не делилась открытием. Это стало ее новой, болезненной тайной. Она понимала — Ви возвращается. Медленно, фрагментарно, но возвращается. И ей было плевать. Плевать на королевство, на бунтующие кланы, на косые взгляды слуг. Единственное, что имело значение, происходило в этой пыльной комнате, на этой кровати, под мерцающим светом гриба. Мир сузился до пространства между стулом и матрасом. ‎ ‎Иногда, в моменты ясности, Ви удавалось удерживать глаза открытыми несколько секунд. Не осмысленно, а просто потому, что веки на время переставали быть свинцовыми шторами. Она смотрела в потолок, в стену, в туманный свет. А потом ее взгляд, блуждающий и мутный, находил Джинкс. ‎ ‎Этот взгляд мучил Джинкс больше любых кошмаров. В нем не было ненависти. Не было страха. Не было даже боли. Была лишь глубокая, бездонная пустота. Как будто за этими голубыми глазами, некогда такими яркими и живыми, теперь стояла лишь выжженная пустошь. Она смотрела на Джинкс, и, казалось, не видела королеву, не видела сестру, не видела даже человека. Она видела просто объект. Часть пейзажа своего личного ада. И от этого было больнее всего. Потому что это означало, что Джинкс, со всей своей яростью, своей силой, своим безумием, для Ви в этот момент значила меньше, чем пылинка в луче света. ‎ ‎В эти моменты Джинкс хотелось кричать, трясти ее, умолять увидеть в ней хоть что-то знакомое. Но она лишь стискивала зубы, чувствуя, как внутри все переворачивается от боли. Единственный человек, который любил ее без условий (Вандер и братья любили ее как дитя своего мира, как часть семьи, но Вай… Вай любила ее просто потому, что она была ее сестрой), теперь лежал, разобранный на части, и даже взгляд его был обращен в никуда. Любовь была похоронена под обломками их общей истории, и Джинкс своими руками засыпала могилу последней лопатой земли. ‎ ‎Прошло еще несколько циклов. Дыхание Ви стало более осознанным. Она могла моргнуть. Иногда ее губы слегка шевелились, как будто пытаясь уловить забытое чувство речи. Джинкс, затаив дыхание, часами сидела у кровати, вслушиваясь в каждый звук, ловя каждое движение. ‎ ‎И однажды, когда ранний туманный рассвет окрашивал комнату в грязно-серые тона, это случилось. ‎ ‎Ви лежала с открытыми глазами. Она уже могла фокусироваться на предметах, ее взгляд блуждал по комнате, цепляясь за знакомые очертания в новом, страшном контексте: цепи на ногах, шины на руках, лицо сестры, сидящей рядом. Она смотрела на Джинкс долго, неотрывно. В ее взгляде по-прежнему не было ничего узнаваемого, но пустота начала заполняться чем-то другим. Борьбой. Внутренней работой, невероятно трудной. ‎ ‎Потом ее губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули. Сначала это было просто движение. Потом напряжение. Горло сработало, издав слабый, хриплый, нечеловеческий звук. Она пыталась. Из последних сил, из глубин еще не оправившегося сознания, она пыталась что-то вытянуть наружу. ‎ ‎Джинкс замерла, не смея дышать. Она наклонилась ближе, ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. ‎ ‎Ви закрыла глаза, собралась с силами, и снова попыталась. На этот раз из ее горла вырвалось нечто, отдаленно напоминающее шепот. Воздушный, сбивчивый, разбитый на слоги звук. ‎ ‎«По…» ‎ ‎Потом пауза. Долгая, мучительная. ‎ ‎«…рош…» ‎ ‎Еще одна пауза. Казалось, она уже не сможет. ‎ ‎«…ок». ‎ ‎Тишина. ‎ ‎«Порошок». ‎ ‎Не вопрос. Не обвинение. Не призыв о помощи. Просто имя. То самое, детское, настоящее, запретное имя. Оно повисло в воздухе комнаты, хрупкое, как стеклышко, и бесконечно значимое. ‎ ‎Для Джинкс мир перевернулся. Все звуки пропали. Осталось только это слово, эхом отозвавшееся в самой сокровенной, не тронутой безумием части ее души. Это было признание. Даже в этом состоянии, даже после всего, Ви видела не Королеву Джинкс. Не монстра. Она видела ее. Ту самую. Порошок. ‎ ‎Волна эмоций, такая сильная и внезапная, что у нее перехватило дыхание, накрыла ее с головой. Это не было счастьем. Это было катарсисом такой чудовищной силы, что оно сломало все ее внутренние преграды. Она не выдержала. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из ее горла, а за ним хлынули слезы — не истеричные, как раньше, а тихие, бесконечные, очищающие. ‎ ‎Она не пыталась их сдержать. Она осторожно, с трепетом, как будто боялась разбить хрустальную фигурку, наклонилась и прижалась лбом к здоровому плечу Ви. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она не могла говорить. Она могла только чувствовать — тепло живого тела под щекой, слабый запах лекарств и жизни, и это произнесенное имя, которое жгло ей душу, как целительный яд. ‎ ‎Так она и уснула — сидя на стуле, согнувшись, прижавшись к сестре, измученная слезами и этой первой, хрупкой нитью, протянутой из небытия. ‎ ‎--- ‎ ‎Следующие дни принесли изменения. Ви не скакнула к выздоровлению. Это был медленный, мучительный подъем в гору, где каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Но она больше не была в коме. Она была здесь. Она могла видеть. Могла, с огромным трудом, поворачивать голову. Ее руки по-прежнему были почти бесполезны, но пальцы правой иногда шевелились, пытаясь ощупать одеяло. Она могла глотать жидкую пищу, которую Джинкс теперь кормила ее самой с ложки, с бесконечным, почти религиозным терпением. ‎ ‎Но она не говорила. Вернее, могла. Физически. Иногда она произносила отдельные, необходимые слова: «вода», «больно». Но с Джинкс она не разговаривала. ‎ ‎Как бы та ни молила. Как бы ни умоляла, сидя у кровати, держа ее руку и глядя в эти ставшие ясными, но недоступные голубые глаза. ‎ ‎— Вай, пожалуйста, скажи что-нибудь. Прокляни меня. Позови лекаря. Что угодно. ‎— Ты помнишь, как мы… — начинала Джинкс очередную историю, но наталкивалась на каменную стену молчания. Ви просто смотрела на нее, а потом отводила взгляд в сторону, к потолку, к стене. Это был не игнор. Это был сознательный, тяжелый, полный боли отказ. ‎ ‎Джинкс понимала. Она понимала слишком хорошо. Слова были мостом, а мосты между ними были взорваны. Ви позволила ей знать, что она здесь, что она жива. Но доступ к себе, к своим мыслям, к своей боли — она его закрыла. Это была ее крепость. Ее единственная форма контроля и защиты в ситуации, где она была абсолютно беззащитна физически. И Джинкс, скрепя сердце, принимала эти правила. Потому что заслужила их. ‎ ‎Но монологи Джинкс не прекратились. Они изменились. Раньше это были крики в пустоту. Теперь это были разговоры со стеной. Но стена слушала. И это было уже что-то. ‎ ‎— Я знаю, ты не хочешь говорить со мной, — тихо начинала Джинкс, сидя на своем стуле и глядя на профиль сестры. Ви лежала, уставившись в противоположную стену. — И я не виню тебя. Если бы я была на твоем месте… я бы, наверное, вообще не открыла глаза. Или открыла бы и тут же попыталась тебя задушить. ‎ ‎Она замолкала, обдумывая слова. ‎— Лекарь говорит, твои кости срастаются. Криво, но срастаются. Пальцы… — ее голос дрогнул. — С пальцами хуже. Они, может, никогда не будут как раньше. Как и нога. И ребра. Я… я сделала с тобой это. И с Севикой. Она выжила, кстати. Ходит, злится. Но теперь у нее клешня вместо руки и один глаз. Вы с ней, выходит, квиты. Обе покалечены. Обе… — она не договорила. ‎ ‎— Кланы начинают шевелиться. Думают, я сошла с ума окончательно. Может, они и правы. Барон предлагал мне «отдохнуть» в моих покоях, пока он наведет порядок. Я его… вежливо попросила не соваться. Он не полезет. Пока. Но если ты не… если ты не станешь лучше, мне придется что-то делать. Выйти к ним. Снова стать… Королевой. — Она произнесла этот титул с таким отвращением, будто это было ругательство. ‎ ‎Она брала кувшин, наливала воды в глиняную чашку и, осторожно приподняв голову Ви, помогала ей пить. Действие было молчаливым, ритуальным. ‎— Я приказала снять цепи, — сказала она внезапно, когда Ви снова лежала на подушке. — Лекари умоляли. И… я увидела следы на твоих лодыжках. Они… вросли. Я не… я не думала, что так будет. Я просто боялась, что ты сбежишь. — Голос ее стал очень тихим. — Теперь ты не сбежишь. Даже если бы ты могла ходить… куда ты пойдешь? Я разрушила все, что могло быть твоим убежищем. И внутри этих стен, и снаружи. ‎ ‎Она снова замолкала, ее взгляд блуждал по знакомым трещинам на потолке. ‎— Иногда мне кажется, что это сон. Худший из моих кошмаров. Что я проснусь в своей мастерской, и ты будешь стоять в дверях, вся в синяках и с перекошенным от гнева лицом, и потребуешь объяснений. И я буду рада даже этому. Любой реальности, где ты стоишь на ногах и смотришь на меня с ненавистью. Это было бы честно. А это… — она махнула рукой в направлении кровати. — Это какая-то пытка для нас обеих. И я не знаю, как ее остановить. Кроме как… ‎ ‎Она не договорила. Мысль была слишком страшной, чтобы ее озвучивать даже здесь, даже перед молчаливой сестрой. ‎ ‎Прошла еще неделя. Ви стала крепче. Она могла дольше бодрствовать. Могла, опираясь на Джинкс, садиться на кровати. Могла, стиснув зубы от боли, пытаться шевелить пальцами ног. Но стена молчания оставалась нерушимой. Джинкс привыкла к этому. Ее монологи стали частью быта. Она рассказывала о мелких дворцовых интригах, о новых изобретениях, которые валялись без дела в мастерской, о погоде над Пледжем. Она говорила, чтобы заполнить тишину, которая теперь была не абсолютной, а заряженной вниманием другого человека. ‎ ‎Однажды вечером, когда свет гриба горел особенно ровно, Джинкс, закончив кормить Ви протертой похлебкой, не ушла. Она осталась сидеть, держа пустую миску на коленях, и смотрела в окно, за которым клубился вечный туман. ‎ ‎— Мне сегодня снился сон, — начала она тихо, не глядя на Ви. — Мы были маленькие. Играли в том самом переулке за мастерской Вандера. Ты гонялась за мной, а я смеялась так, что живот болел. Потом я споткнулась и упала. Разбила колено. И я перестала смеяться. Ты Подбежала ко мне, села рядом на корточки и начала дуть на ссадину. «Не плачь, Пау, все пройдет», — сказала ты. А я посмотрела на тебя, сжала губы, чтобы не заплакать, и сказала: «Я не плачу. Я сильная. Для тебя». ‎ ‎Она обернулась, и ее фиалковые глаза, огромные и печальные в полумраке, встретились с голубыми. Ви смотрела на нее. Не в сторону. Прямо на нее. ‎— А потом я проснулась. И поняла, что теперь все наоборот. Ты лежишь разбитая, а я… я должна быть сильной. Но я не сильная, Вай. Я — поломанная. И я не знаю, как «дуть», чтобы твои раны зажили. Ни твои, ни мои. ‎ ‎Она положила миску на пол и медленно опустилась на колени у кровати, как делала это много раз раньше. Но теперь Ви была не в коме. Она была здесь. И она смотрела. ‎ ‎— Я не прошу тебя меня простить. Я не прошу тебя говорить со мной. Я просто хочу, чтобы ты знала… — голос Джинкс срывался, она боролась со слезами. — Все, что я сделала… вся ярость, все безумие, эта корона, этот страх… все это было потому, что я думала, что ты мертва. И что это была моя вина. А потом я узнала, что ты жива. И это тоже стало моей виной. Потому что я позволила тебе провести эти годы в аду. И когда ты наконец появилась… я не увидела сестру. Я увидела призрак своей вины. И я набросилась на него. Как всегда. Все ломаю. Все порчу. ‎ ‎Она уткнулась лицом в край матраса рядом с рукой Ви, ее плечи тряслись. ‎— Я ненавижу себя за это. Каждую секунду. И единственное, что мешает мне все окончательно разрушить, это то, что ты здесь. Дышишь. Смотришь. Даже если ты ненавидишь меня сейчас… твое существование — это единственная нить, связывающая меня с чем-то, что когда-то было… человеческим. ‎ ‎Она подняла голову. Лицо ее было мокрым от слез, нос распух, волосы прилипли к щекам. Она была жалкой. Искренней. И бесконечно потерянной. ‎— Я не знаю, что делать дальше, Вай. Я не знаю, как исправить то, что нельзя исправить. Я могу только быть здесь. Сидеть у этой кровати. И надеяться, что однажды… однажды ты посмотришь на меня и увидишь не монстра. А просто… сестренку. Которую когда-то… — она не смогла договорить, слова застряли в горле. ‎ ‎Она ждала. Как всегда. Молчания. Отвернутого взгляда. ‎ ‎Но в этот раз что-то было иначе. Ви смотрела на нее. Долго. Не моргая. В ее глазах, таких пустых и далехих все эти дни, что-то шевельнулось. Нежность? Нет, слишком рано. Понимание? Возможно. Невероятная, копящаяся усталость от этой бесконечной трагедии — точно. ‎ ‎Губы Ви, тонкие и бледные, медленно пришли в движение. Сначала это была просто попытка. Потом они сложились в слабое, едва уловимое подобие звука. Джинкс замерла, не веря своим глазам и ушам. Она наклонилась ближе. ‎ ‎Ви снова попыталась. На этот раз звук был чуть громче. Хриплый, сдавленный, вымученный из самой глубины ее израненной души. Но четкий. ‎ ‎Одно слово. Два слога. Не «Паудер» на этот раз. ‎ ‎«Я…» ‎ ‎Пауза. Долгий, мучительный вдох, полный боли и решимости. ‎ ‎«…люблю тебя, Порошок». ‎ ‎ ‎